Я буду помнить

      На встречу он пришел раньше времени. Нервы не выдерживали.       День жаркий — вся даль расплывалась от палящего зноя. Егор зачерпнул рукой воду из фонтана и умыл лицо. Фонтан, это было место их встречи. Они всегда так и говорили: встретимся у фонтана, несмотря на то, что фонтанов в городе уже имелось порядочное количество. «Встретимся у фонтана» — попросила она позавчера, позвонив из телефонной будки.       Егор опять поглядел в сторону аллеи, уже в который раз? Где же она, в конце концов? Он погрузил руки по локоть в воду, которая немного его успокаивала. Последнее время он на постоянном взводе, из-за нее, из-за Алексея, из-за Юрки, с которым творится что-то неладное, но тот упорно помалкивает, из-за выпускных экзаменов и поступления в ЩГУ. Правда есть еще кое-что, о чем в эту минуту ему не хотелось бы думать.        Роберт… При мысли о нем, желудок моментально скрутился противным узлом. Мельком он поднял взгляд на окна своей квартиры. Мой дом, повторяет он, и на глаза наворачиваются слезы. Теперь, когда он с гордостью всем говорит, что живет в доме на липовой аллее, в душе становится пусто. Если бы он только научился чувствовать гордость за свою новую жизнь раньше, если бы он только сумел полюбить это место вовремя.       Вчера отчиму стало хуже. И Егор, сидящий рядом с его постелью, не мог позволить себе лишний раз поднять глаза на Роберта; он разглядывал собственные ладони, такие мужские сильные и в то же время слабые трусливые, нервно сглатывал накопившиеся слова, вставшие поперек горла. Прекрасно осознавая, что от одного ласкового слова или рукопожатия Роберту будет легче, Егор предательски молчал. Это было просто невыносимо, невыносимо сидеть и смотреть, как умирает близкий человек, как гаснет в нем жизнь, до этой минуты бившая ключом. Боже, сколько же сил было в нем, терпения, заботы и любви! Егор отвернулся, невыносимо. Ну же, возьми его за руку или скажи, что любишь его! Будь, черт возьми, мужиком! Что сидишь, как тряпка сопливая! Сделай что-нибудь! Но вместо этого Егор вышел на кухню и поставил на плиту чайник, дурацкий любимый чайник отчима, такой древний со свистком при кипении.       Пока чайник неистово свистел, Егор, сложившись пополам, беззвучно глотал слезы: сказать отчиму, что он его любит, означает лишь одно — прощание. А прощаться Егор не готов, не готов…       Наконец в конце аллеи замельтешило яркое желтое пятно. Она надела его любимый желтый сарафан с тонкими лямками на плечах. Воспоминание о ее плечах теплом прокатилось по телу Егора, и теперь стало еще жарче, чем прежде. Распущенные волосы, прибранные с одной стороны маленькой заколкой, и этот взгляд, ее неповторимый взгляд его любимой осени.       — Извини за опоздание, — сказала она, присаживаясь рядом.       Первым делом она спросила про Роберта.       — Плохо, — нехотя ответил Егор. Ему не нравилось применять это слово к отчиму, это какое-то неправильное слово, абсолютно неподходящее. — Очень плохо.       — Мне жаль.       Мимолетно Катя заправила прядь волос за ухо, и Егор уловил в себе сильное желание, повторить за ней этот жест. Вот так просто протянуть руку, дотронуться до ее волос и убрать их, таких непослушных, на место под заколку. Ничего более, господи, ничего более он не желает.       — Мне нужно кое-что тебе сказать.       — Что?       — Мы с Лешей решили…       — Что решили?       Она отвела взор в сторону. Приложила ладонь козырьком ко лбу и сощурилась, хотя солнце не попадало на нее. Сердце Егора сжалось, потому что он так давно ждал этих слов, этого ужасного решения, ждал и питал слабую надежду на несбыточность.       — Что решили, Кать?       — Пожениться.       Егор лишь кивнул. Поздравляю.       — Представляешь, да? Я и замуж. Невероятно.       — Невероятно, — подтвердил он.       В эту минуту в Егоре умерла надежда, потух ее слабый огонек на самом кончике фитилька. Как же было глупо с его стороны столько долгих лет дружбы надеется на что-то большее. Она всегда выбирала не его.       — Наверное, после замужества жизнь изменится, да? — с рассеянной улыбкой спросила она.       Почему он, а не я? Почему? Почему? Почему?       — Наверное.       — Поверить не могу, что стану женой.       Почему?       — Я тоже не верю.       — А ты поступишь в университет, потом станешь профессором и будешь преподавать литературу. Как и хотел.       Почему?       — Ну да, хотелось бы.       На мгновение в ее глазах заблестели слезы, но лишь на мгновение. Отчего? От радости? Неужели ты действительно его любишь?       — Пройдемся? — предложила она, вставая с парапета фонтана.       С этой секунды будут жить одни воспоминания, ему останется на память прошлое. Тот, уже кажущийся фантазией, день, когда они вот так сидели на лавочке под липой прямо под балконом его дома, и она сказала, что никогда не станет искать родителей. Почему, спросил он, боишься? Нет, не боюсь, не хочу. Не хочу знать тех людей, которые отказались от меня. Им же можно было отказаться, почему и мне нельзя отказаться от них? Егор тогда впервые придвинулся к ней очень близко, почти вплотную, соприкасаясь коленями и бедрами. Неправда, ответил он, ты не обманешь меня. Ее лицо слишком близко, слишком, что все вокруг теряет смысл, становится ненужным, неважным. Набравшись смелости, он обхватывает ее лицо своими ладонями и целует, первый раз, несмело, неумело, ведь он никого еще до нее не целовал, не хотел, не любил. Чувствует, как она замирает в его руках, становится легче воздуха, а в нем пробуждается великая сила, чтобы сделать огромный глоток и впитать ее в себя, заполнив легкие до упора. Теперь только так он сможет дышать; он открывает глаза — она рядом, закрывает — все то же. Он тихо шепчет, я люблю тебя, слышишь? Люблю! Но вместо взаимного чувства в ее остекленевших глазах плещется страх, горячий и животный; он заставляет ее вскочить с лавки и бежать вдоль аллеи без оглядки, не оборачиваясь на следовавшего по пятам испуганного Егора. Катя, Катя, Катя! — кричал он, пытаясь ухватить призрак своей любви, проталкиваясь через сонную от жары толпу и распугивая стайку серых голубей. Зачем ты так со мной? Она легко впрыгивает в первый прибывший автобус и уплывает вдаль, даже не посмотрев в окно, не заметив, что от беспрерывного бега он выдохся через четыре остановки, прежде чем она навсегда исчезла из центра города и из его мечты.       — Скажи, ты, правда, его любишь? — спрашивает он, понимая насколько жалким выглядит, задавая этот вопрос.       — Разумеется, — не глядя ему в глаза.       Раньше Егор думал, что больно ему было всего трижды: когда бил отец, когда бабка называла его ублюдком, потому что считала родную дочь шлюхой, залетевшей до свадьбы, и когда мама прилюдно влепила ему пощечину на первом знакомстве с отчимом. Раньше эта боль казалась нестерпимой, рвущей душу от обидных слов и рвущей плоть от яростных взмахов кулака и ремня. Оказалось, Егор ошибался. Нет ничего больнее разорвавшегося сердца, мощнейшего взрыва, сотрясающего разум и тело и невидимого для всего остального мира. Наверное, если объединить всю мощь разбившихся сердец, то этого хватит, чтобы снести планету с орбиты ко всем чертям. Нет ничего больнее, чем видеть, как любимые люди добровольно покидают созданный тобой мир, оставляя тебя наедине с одиночеством и никчемностью, как рвутся до того прочные нити, как забываются адреса и телефонные номера и становятся чужими ранее родные, как на ладонях остается только пыль от разрухи… видеть, как мир переполняется ожиданиями и очередями за лучшим, а на самом деле все уходят с пустыми руками. Все уходят. И Егор видел, как она тоже уходила, сначала под руку с Алексеем, а потом, даже не попрощавшись, из жизни. И оба раза его сердце взрывалось, хотя откуда столько сил? Откуда столько сил на печаль у человека? Откуда столько печали в его жизни?       — Откуда столько печали в моей семье? — спросит его Милена.       — Откуда столько печали в мире? — спросит его Ульяна.       — Наверное, я больше не буду печалиться, да? — спросит Катя, и он ей ответит, что она будет счастлива, и они оба не поверят в сказанное.              Однажды Леха исчез. А на его месте появился Алексей, взрослый, занятой молодой мужчина, с сомнительным кругом знакомств и деньгами в обоих карманах. Неизменным оставалось лицо: дерганное с нервным ртом и звериным взглядом. Трансформацию из Лехи в Алексея Егор упустил, ровно, как и момент, когда Алексей по-настоящему стал опасен. Это была непростительная ошибка, которая не имела цены. Цена… неужели то, что он сделал, возможно оценить?       С годами все чаще Егор задавался вопросом: если бы в тот день, когда он не вернулся вовремя домой из школы, принявшись слоняться по грязному двору в поисках приключений на собственную задницу, и не встретил эту компанию — какая бы жизнь сложилась у каждого из них? Имел бы он сейчас то, что имеет?       Обещанной дружбы между Егором и Алексеем так и не наступило. Да и глупо было предполагать, что между ними может зародиться что-то дружелюбное. Они то и дело улыбались друг другу каждый из своего угла, напрягая челюсти от злости. Единственное, что искрилось между ними, — обоюдная ненависть. Для Алексея Егор был чужаком, бессовестно забредшим на его территорию и оставляющим свои вонючие метки. Чужаков, как водится, следует проучить, лишить силы, чести и достоинства, опустить ниже травы, чтобы следующий раз неповадно было вторгаться… чтобы знали свое, сукины дети, место… Только вот Егор самонадеянно рассчитывал, что «мужской урок» закончился еще там, в темной подворотне, а Алексей самонадеянно рассчитывал, что человеческие жизни могут, подобно каким-то новеньким купленным вещичкам с рынка, принадлежать ему самому.       Приблизительно через месяц, после того, как автобус без номера вместе с Катей растворился в городской дымке, а Егор так и не научился жить с зияющей дырой в груди, они объявили себя парой. Любовь у них, видите ли. Алексей сиял довольной улыбкой сытого хищника, которому насрать на пасущуюся рядом упитанную газель, а Катя робко прижималась к его худому, но жилистому телу, иногда позволяя класть властную руку себе на талию.       — Ну, Егор, чего молчишь? — завел Алексей разговор, которого так долго избегал Егор. — Поздравь меня, что ли! Или ты не рад за нас?       — Рад.       — Как-то нерадостно ты говоришь.       Егор резко вскинул подбородок:       — Мне сплясать?       — Ну-ну, успокойся. Чего опять начинаешь? Мы же друзья как ник крути, а за друзей принято радоваться, особенно за счастливых и влюбленных.       — Замолчи! — зло выкрикнул он. — Ты же знал, что я люблю ее!       Алексей максимально приблизился к Егору, его дерганый рот будто ожил перед глазами:       — Я же не виноват, что она предпочитает слабакам настоящих мужиков!       Как пальцы впились в рубашку на груди Алексея, Егор не заметил. Заметил лишь, как взгляд напротив престает быть человеческим. Он ждет, когда Егор сорвется, он уже ждет невыносимо долго, также долго, как Егор ждал ответных чувств от Кати. Их треугольник равнобедренный, острый, окровавленный с каждым днем все сильнее впивается в плоть участников. Они скованны единым чувством, что сильнее любви, — ненависть: мужчины делят власть, делят женщину, словно мир перекраивают, и снова делят власть, забывая о женщине рядом. Они не боятся пустить свежую кровь, не боятся умереть, но пугаются от одной мысли: стать ненавистными женщине, за которую ведут войну… Егор первым отступает, ему противна мысль о кровопролитии, в то время как рот противника кривится от злости, и подрагивают сведенные скулы — Алексей не дурак, первым не нападает, он выжидает момента дать сдачи.       — Ты же знаешь, она всегда выбирала меня, — выплевывает фразу Алексей. — Не все же вам домашним мамкиным сынкам доставаться должно! Уж будь любезен и со мной поделись!       В эту секунду появляется Катя, и мужчины отскакивают друг от друга. Они снова будут улыбаться друг другу, тихо скалиться и ненавидеть. Неужели он готов ради одного ее взгляда терпеть это мучение? Ради улыбки, в которую он влюблен? Ради одного-единственного позволения находиться рядом? Неужели это и есть жизнь? Одумайся, Егор, сверни с дороги, уступи, уступи хоть раз!       Он вернулся домой и кинулся на кровать, накрыв лицо подушкой. В голове жужжал рой мыслей: объяснится с ней, ведь, Катя, ты же знаешь, черт возьми, всегда знала, что я люблю, или наконец-то набраться мужества и спросить ее прямо в лицо, чем Алексей лучше? Спросить, почему так? Или, может быть, в конце концов, перестать задавать себе вопросы, а пойти и набить морду этому уроду, а потом без всякого спроса жениться на Катьке, раз она сама не в состоянии сделать верный выбор? Егор сильнее уткнулся в подушку и задержал дыхание до тех пор, пока в горле все не охватилось огнем, а под закрытыми веками не замельтешили разноцветные огоньки. Пусто, пустота кругом. Будто внезапно над головой выключили свет, и он остался один на один с пугающей темнотой.       На бракосочетании Егор стоял во втором ряду, держа букет цветов, от запаха которых его тошнило. Долбаный веник. Рядом, дергаясь, стоял Юрка, постоянно вздыхая и позевывая. Ну и скукотища, стонал он, никогда не женюсь. Егор поглядел на изнывающего от прискорбных чувств друга, потом на алый букет, на жениха и невесту. Ради чего ты здесь? Для чего?       — Ты хоть понимаешь, че эта телка базарит? — с тоской в глазах шепотом спросил Юрка. — Долго еще ждать?       — Не знаю.       — Гиблое местечко, не находишь? Я вот стою и думаю, интересно, мои благочестивые маменька с папенькой тоже тут клятву давали? В горести и радости, пока смерть не разлучит вас… — не сдержавшись, Юрка хохотнул. Все присутствующие резко обернулись. — Извиняюсь.       К этому моменту Юрка уже знал, что его родителей смерть не разлучила. «Живы и здоровёхоньки, — нараспев протянул он, — упитанные и невоспитанные. Есть сын и дочь, младше меня. Выходит я их первенец. Вот же блядские выродки». На этих словах на глазах у Юрки выступили слезы, и он быстрым движением утер их. В поиске родителей ему помог Алексей, вернее новые и тайные связи Алексея. Когда и при каких обстоятельствах состоялся поиск, Егор не знал, он лишь помнил, как взволнованный Юрка ухватил его за локоть и потащил в какие-то кустистые дебри и зашептал так горячо и нервно, что взволновался и сам Егор. «Я на встречу не решусь, только так, наверное, одним глазком погляжу на них! — закуривая, строил свой первый план он. — Я же даже не в курсе, как там, ну то есть как к родителям вообще обращаются». Из кармана он вытащил какую-то замусоленную бумажку и покрутил ею перед носом у Егора со словами «это их адрес». Пойдем вдвоем, попросил он, постоим в сторонке, поглядим на них, а то если пойду один — точно перепугаюсь до усрачки. Разумеется, Егор согласился, хотя сам испугался предстоящего события: ему неожиданно, а главное — против воли, явился образ отца, с которым он никогда бы не захотел встречаться, равно как и отец за все это долгое время не соизволил хотя бы узнать, как у его сына дела. Порой бывало, мама вскользь, между делом, вспомнит про отца, сказав что-то типа «а помнишь, у отца был…» или «я еще молодая была, в смысле до встречи с твоим отцом». Мама говорила об отце так легко и непринужденно, как будто не он тот мужчина, с которым она делила жизнь, постель и сына, а сосед с лестничной площадки их прошлой съемной квартирки. Это всегда поражало Егора, ее манера жить, прощая и забывая обиды. Это касалось не только отца, но и бабки. Она всех простила, а Егор нет. И из этого следовало, что данной чертой характера он не в маму, а вероятнее всего во второго родителя, и это ужасно злило его. Однако однажды отчим как-то в разговоре обмолвился, что редко прощает людям нанесенные обиды. Правда? — тут же встрепенулся Егор. Да, ответил отчим, обид не прощаю, но если чувствую, что обидел я, то всегда прошу прощения. И Егор, как губка, моментально впитал в себя слова Роберта — вот же оно! Вот в кого он! В Роберта! Даже к гадалкам не ходи. Потому он с осторожным чувством последовал за другом на эту… даже встречей-то и не назовешь; они приперлись ближе к вечеру к какой-то серой и безликой многоэтажке и, только взглянув друг на друга, сообразили, до какой же степени они круглые дураки. Из какой сторонки наблюдать? — мрачно отозвался на мысли Егора Юрка, таращась на высотку. Еще и тучи нависли, такие низкие, будто вот-вот у них дно прорвет. Юрка вытащил свой мятый клочок бумажки с адресом и прочитал его наверняка в миллионный раз, хотя судя по стертости бумаги, Егор догадался, что нужды в этом не было. Молчком они постояли под невысокой березой, прячась от первых каплей дождя. «Щас ливанет, — заключил Юрка, — надо сваливать. В следующий раз придем». Он уже намеревался выйти из укрытия, как Егор схватил его за воротник и, подобно щенку, потащил к двери подъезда. Давай, сейчас или никогда, приказал он, и Юрка со скоростью света скрылся за дверью, словно призрак… А потом действительно разразился ливень, небо стало беспросветным, прямо как моя жизнь, подумал Егор, медленно затягиваясь сигаретой, выглядывая из-под козырька дома. Сигаретный дым клубился, становился плотным, точно дымовая завеса, и Егору казалось, что проникает прямо в голову. Когда же все рассеется? Этот туман чертов: болезнь Роберта, свадьба Кати и Алексея.       Не успел он и моргнуть, как дверь распахнулась и вылетел взъерошенный Юрка. Ну? — спросил Егор. — Как прошло? Да как-как, никак! — Юрка быстрым шагом направился по обратному пути, а дождь так и хлестал по его поникшим плечам. Юр? Ты куда? Пора нам, не оборачиваясь на Егора, кинул он.       — Так они что, даже говорить не захотели?       Юрка резко остановился, отчего Егор влетел ему в спину и выронил изо рта сигарету.       — Егор. Поклянись, что никому не скажешь.       — Клянусь.       И Юрка крепко обнял его, повозив руками по его мокрой спине. Смешная, наверное, со стороны картинка: два парня под дождем обнимаются… Егор чуть не хохотнул, но учитывая сентиментальный настрой друга, еще крепче прижал к себе.       — Я струсил, — прошептал Юрка.       — Что?       — Струсил, говорю. Позвонил в дверь, стою, еле держусь, чтобы не вывернуло наизнанку. Тут открывает мужик в трусах, такие длинные до колена, знаешь же?       — Знаю.       — Семейные такие.       — Да ближе к делу!       — Вам кого, говорит. Я молчу. Он опять: вы к кому? Короче, я так ему сказал.       — Что сказал?       — Продаю книги.       — Какие?       — Да я откуда знаю, Егор! Любые! Просто вспомнил, как ты рассказывал про ненормальных, которые по домам ходят и втюхивают всякое барахло. Вот и сработало. Он говорит, себе в жопу их засунь, и дверь закрыл.       Егор аж взревел! Ну Юрка, ну дурак! Он опять схватил его за воротник и потащил обратно, только на этот раз друг сопротивлялся, пытался вырваться.       — Да пусти! — завопил он на всю улицу. — Пустое это все, Егор, пустое!       — А если не пустое? А если ты ошибаешься?       — Хотели бы — сами нашли!       Егор остановился, выпустил Юркин воротник из сильных пальцев.       — Знаешь, Юр, вот моя бабка всегда считала детдомовских ребят бандитами. Тебя в том числе, и если бы я ее слушал, то не знал бы твоей дружбы.       Друг молчал. Затем, мотнув головой из стороны в стороны, как собака, разбрызгивая капли воды с шерсти, помчался в подъезд.       — Надеюсь, я не ошибаюсь, — вслед проговорил Егор и занял свое место все под тем же козырьком…       — Да опусти этот чертов веник! — яростно зашептал Юрка, отмахиваясь от букета, который лез ему в лицо. Егор огляделся: жених, невеста, праздничный зал. Цветы. Он их купил неподалеку, в самую последнюю минуту. Он не хотел приходить с цветами, вообще не хотел выглядеть празднично, счастливо, не хотел нацеплять вымученную улыбку радости за счастье молодых. Это все мама, купи цветы, купи цветы, кто же на регистрацию приходит без цветов. Задолбало все.       — Ох, и муть это мероприятие, — простонал Юрка, — курить хочу, в туалет хочу, жрать хочу. Может, незаметно выйдем? По стеночке проползем?       Замечательная идея. Свалить отсюда. Зачем он вообще сюда приперся? Просто какой-то неописуемый мазохизм: стоять как истукан с огромной охапкой роз и наблюдать, как любимая девушка выходит за другого, особенно за человека, которого ты ненавидишь. Но если бы он не пришел, то она бы наверняка обиделась на него. Нет, виду бы не подала, но он прочел бы немой вопрос в ее глазах. Почему ты меня бросил в такой день? — с ноткой грусти сказала бы она. Нет, он ее никогда не бросит.       Через десять минут, когда Юрка уже совсем умирал, молодых попросили обменяться кольцами. Самого обмена Егор не видел — отвернулся. И поцелуя, скрепляющего брак, он тоже не узрел. Невыносимо. Перед глазами носились картинки, как образы в калейдоскопе: он и она всегда вместе с самого первого дня, он рвет цветы с городских клуб, читает свои первые рассказы, обещает показать ей все фонтаны мира, обещает ей стать великим писателем, обещает посвятить ей роман; вот на перекладных он обгоняет ее автобус, и когда она выходит на своей остановке, то снова встречает ее, он протягивает руки и она спрыгивает со ступеней прямо ему в объятия, ее волосы и руки укутывают его лицо и шею, он все думает, как же ему признаться ей, как же сказать, что влюблен.       Как в тумане он протянул цветы. Желаю счастья. Из-за размера букета ее лица он не видит, и слава богу, а то напрочь бы потерял над собой контроль. Катя, кажется, благодарит его или ему только слышится ее тонкий, почти неживой голосок. Почему не я? Почему ты выбрала не меня? Дальше он протягивает ладонь Алексею, и тот лезет обниматься, как уверены остальные — от всего сердца!       — Спасибо, Егорка! — шепчет он ему на ухо. — Уступил по-братски.       — Ну и сволочь же ты! — также шепотом отвечает.       — Я так долго ждал этого момента, чтобы видеть твою разочарованную рожу. Для меня нет ничего приятнее видеть, как такие как ты, с мамкиной сиськой во рту на всю жизнь, теряете то, что любите больше всего на свете.       Их дружеское объятие перестает быть таковым, превращаясь в прием молчаливой для окружающих борьбы. Кто первый свернет второму шею? Без разницы. На этот раз Егор желает крови, желает голову Алексея на блюде: он сдавливает его тело, как удав жертву, слышит его стонущее сопение, чувствует его жалкую дрожь. Физически Алексей слабее, Егору легко сбить его с ног или перебросить через себя. Что его останавливает? Зал регистрации? Люди вокруг? Катя с прижатым к сердцу букетом? Черт возьми, Егор, каким бы подонком не был Алексей, она выбрала его, отныне она его жена, прими это, отступи, уступи! Он отпускает Алексея, пятясь назад. Браво, Егор, говорит Алексей, браво, друг.       На крыльце уже заждался Юрка, а Егор все продвигался мелкими шажками, будто на ватных ногах. Кровь шумит, голова пустая, нет, хуже, по вискам бьет дай боже, как же успокоиться? Из кармана достает пачку с последней сигаретой (вот же дерьмо, он все выкурил по пути сюда), пытается закурить, но руки дрожат; огонь на ветру дергается, и не спасает ладонь лодочкой. На помощь приходит Юрка, прикуривая сигарету Егора от своей.       — Что это за типы? — низко наклонившись к Юркиному лицу, спрашивает он, увидев, как Алексей принимает поздравления от каких-то понаехавших неизвестно откуда мужиков. Холеные, прилизанные, на первый взгляд породистые, но наколки на костяшках троих незнакомцев говорят об обратном.       — Не типы, а влиятельные люди.       — И на кого они влияют?       — Подумай сам. Откуда Леха позволил себе свадьбу, кольца, шмотки дорогие? Вон у Катьки платье какое!       — Криминал?       — Не, эти черными делами лично не занимаются.       — Ими занимается Леха, не так ли? — осторожно спросил Егор.       У Юрки аж глаза округлились, и нижняя губа выпятилась от изумления:       — Скажешь мне тоже. Будет тебе Леха грязную работу делать. Он никогда не замарается. Он другого поля ягодка.       — Какого же?       — Ну знаешь… Он бабки делает, вот что. У него смекалка. Знает, как и с какими людьми потолковать. Или типа мы с материалом только работаем, но сами не употребляем.       — Это вас этому в детдоме обучали?       Вопрос как-то сам вырвался, вылетел как воробей, которого не поймаешь. Юрка отстранился, по сведенным бровям и туго сжатым губам Егор понял — обиделся.       — Юр, прости.       — Да ладно… тебе не понять. Леха всегда говорил, что тебе нас не понять. Ты другой.       — Юр…       — Все, кончай, Егор.       — Ты куда?       — Куда-нибудь.       — Юр?       — Потом, Егор, потом.       И Юрка зашагал прочь, дойдя до перекрестка, перебежал через дорогу. Наверное, следовало его остановить, пойти за ним, проследить, чтобы дров не наломал. Юрка — бедовый парень с открытой и доброй душой. Когда они были поменьше, еще пацанами, он все повторял себе под нос, как считалочку, «выйду из детдома, тогда попрет». Увидит красивый костюм-тройку на прохожем мужчине и бубнит «выйду из детдома, тогда попрет», промчится мимо блестящий автомобиль с львиным ревом — «выйду из детдома, тогда попрет», влюбился в девчонку из Егорова двора, которая окинула насмешливым взглядом его тряпье, — «вот выйду из детдома, тогда попрет». И вот Юрка вышел из детдома, а все не перло. Жить негде, работы нет, в карманах пусто, тряпье все то же самое. И считалочку повторять больше не имеет смысла.       Егор глядел ему в спину и винил себя, что сам толкнул его тогда на знакомство с родителями. Он ждал его под козырьком, потирая от холода и сырости ладони. Дождь все лил и лил… До автобусной остановки они добрались молча: с красными глазами Юрка и с чувством вины Егор. В автобусе тоже ехали молча. Егор даже не пытался говорить с другом, все и так предельно ясно.       — Поехали ко мне, — только и сумел предложить Егор. Они вымокли до нитки, а Юрку еще и озноб бил, наверное, нервы.       Уже дома, ночью, когда Егору стало невыносимо слушать редкие, но пронзительные, всхлипы отвернувшегося к стене Юрки.       — Давай поговорим. Я же слышу, что ты не спишь.       — Не хочу.       — Почему?       — Не хочу и все.       — Прости, что я подбил тебя. Думал, прав.       Полного рассказа, разумеется, Егор не услышал. Лишь так, скупые кусочки.       — Я тут подумал, ну чтобы себя порадовать, может, у них еще дети брошенные есть? Ну представляешь, рождается там сын или дочь, они смотрят на него и думают, урод какой-то, и отдают. Типа рожей не вышел. Вот я, например, рожей им не приглянулся…       — Что за глупости?       — Нет, не глупости. А почему тех они оставили?       — Может, время у них было тяжелое. — На самом деле Егор все понимал, но сказал это, чтобы хоть чем-то утешить Юрку. Жалкое утешение. Если бы ему такое сказали, он бы только у виска покрутил.       — А сейчас оно легкое, что ли?       За стенкой в кашле забился отчим. Включился свет, и послышались мамины шаги. За лекарством.       — Совсем тяжелый, да? — приподнявшись на локтях, спросил Юрка.       — Да.       — С отчимом тебе повезло.       — Да.       — Может, выкарабкается?       — Надеемся. Он сильный.       — Ну дай бог.       С той ночи Юрка остался жить у Егора. Правда, иногда исчезал на несколько ночей и дней, и на вопросы Егора отмахивался, мол, взрослый он, чтобы его контролировать. Над тем, где он пропадал, Егор мог только ломать свою молодую голову, а взрослый Егор уже ломал голову над тем, как он мог не замечать очевидного, творящегося у него под носом кошмара. Это все воспитание, как-то заявил ему Юрка, отчим словно вылепил из тебя нового человечка, нового Егора. И Егор действительно задумался над этими словами: ведь на самом деле его жизнь можно легко поделить на две части, до и после, до Роберта и сейчас. До появления Роберта — он грязный мальчишка, слоняющийся по улицам, убегающий из дома бабки, вечно ждущий маму с работы на углу дома, вечно голодный, потому что брать бабкину еду в руки западло. И точно такая же мама, загнанная, уставшая, как паховая лошадь, которая не может и слова поперек сказать бабке, а лишь терпеливо сносит ее унижения, потому что Егора нужно с кем-то оставить. Не на улице же его оставлять? Ох мама, мама, если бы ты только знала… С появлением в их жизни Роберта все изменилось. Он больше не дикий звереныш, волчонок, а почти выпускник, заканчивающий школу с отличием, читающий много книг, пишущий собственные рассказы (на днях он начал писать роман, по правде говоря, романом назвать сложно, но все возможно), школьные учителя пророчат ему блестящее будущее, он мечтает о филологическом факультете, о преподавании, надеется стать великим писателем. И это лишь малая часть того, что он имеет; а имеет он теперь дом, нет, крепость… Его огорчает только одно-единственное, что мама до сих пор никак не вырвется из ядовитых пут бабки, к которой она все равно питает благородные дочерние чувства и не дает той тихо помереть от собственного яда и ненависти ко всему миру. Почему она всех ненавидит, спросил он у мамы. В ответ она пожала плечами: кто-то же должен ненавидеть, вот ей досталась такая роль. Удивительная роль, ничего не скажешь! Больше всего, конечно, от нее доставалось Роберту: блядский фашист, немецкий хер, нацист — и это только за то, что он был немцем по происхождению. Удивительная роль!       Когда Юрка скрылся из виду на противоположной стороне улицы, а Алексей и Катя сели в какой-то темный автомобиль с ленточками и он унес их прочь, Егор побрел по направлению к дому. Хотелось идти, долго, не сворачивая. Хотелось, чтобы нескончаемая дорожка увела его отсюда далеко-далеко туда, откуда не возвращаются. Откуда нет пути назад. В эту минуту умирали его заветные мечты. Подумать только, какая тихая и безболезненная смерть! Мечты не люди, не корчатся от боли в последних муках, не вспоминают, не сожалеют, не раскаиваются и не боятся, а просто «хлоп» и нет ее. Как спичка, как полет звезды, как вздох. Позади оставались кварталы Щегловска, прохожие, которых он не замечал, мысли, которые он намеренно растерял. Его жизнь до и после. Сейчас он вновь у порога. Сейчас опять жизнь разделится пополам: на до и после, с Робертом и после Роберта. Невыносимо. Невыносимо думать о том, что случится с ним, когда наступит это «после». Что будет с мамой? Егор остановился, перевел дух, огляделся. Нет, нельзя так, нельзя. Нельзя пересекать черту, нужно вернуться, нужно. Его там ждут, он там точно нужен.