Я буду помнить

      С сентября началась новая жизнь. Завертелась, закрутилась, новые люди, новые беседы на увлекательные темы. С утра он уходит из дому, а ближе к вечеру возвращается; его сумка набита новыми книгами, которых он еще не читал, а тетрадки исписаны строгим красивым, только мелким, почерком. Он старается. Старается контролировать мысли и чувства, улыбаться одногруппникам, смеяться с ними над порой нелепыми шутками, даже пару раз ходил на, так сказать, вечерние посиделки с музыкой, танцами и выпивкой. Собирались у кого-то (он не знал имени студента), у кого родители уезжали в командировку: цветомузыка пляшет по разгоряченным и вспотевшим лицам юношей и девушек, к потолку поднимается дым от расставленных пепельниц с недокуренными сигаретами, на полу звякают пустые бутылки, когда кто-нибудь задевает их ногой. Всем весело и хорошо, один он просиживает всю ночь в затемненном углу, отказываясь от танцев, говоря, что плохо танцует. Это правда, танцует он неважно, да и где бы он учился? При Кате двигаться под музыку он стеснялся, все больше топтался на месте и ее разглядывал, какие у нее руки, ноги, как она встает на цыпочки, чтобы казаться выше и доставать ему до шеи. Всего один-единственный раз они танцевали вместе, вплотную, на школьной вечерней дискотеке, куда он тайком привел ее с Юркой. Юрка уже вовсю отплясывал с девчонками, а он и она стояли у стенки и не решались. Уже под конец дискотеки, на заключительном медляке, он тихим, почти скрипучим, голосом попросил ее потанцевать с ним.       Сейчас же, поглядывая на сокурсников из укрытия, он вспоминал тот вечер, и он казался ему таким далеким, таким вымышленным, таким нереальным, словно ничего и не было никогда. Внезапно цветомузыка перестает дрыгаться и застывает одним цветом, как яркая вспышка, как свет от кометы, освещает комнату с танцующими и выхватывает из всей толпы девушку. Наверное, он бы и не заметил ее, если бы не это таинственное свечение. Влажные длинные волосы, которые она тут же откинула назад, маленькое личико с блестящими глазами-бусинками. Симпатичная, даже очень. Она смело подходит к нему и протягивает руки: пойдем танцевать! В ее жесте нет ничего распущенного, только дружелюбие. Почему весь вечер в темноте сидишь? — спрашивает. Он пожимает плечами и не знает, куда класть руки для танца: на плечи — глупо, на талию — неловко. Решает чуть повыше талии, так вроде бы нормально. Звучит какая-то жутко печальная мелодия, и все разбиваются на парочки, они, кажется, теперь тоже пара. Девушка значительно ниже ростом, ее голова едва достает ему до шеи, отчего танцевать ей, поглядывая на него, неудобно, и чтобы облегчить страдания, он прижимает ее к себе, позволяя уложить голову на грудь. Как тебя зовут? Егор. Ее имя он так и не запомнил, потому что, касаясь ладонями ее теплой спины, он медленно погружается в воспоминания. Не сейчас, говорит он сам себе, не вспоминай, а лучше забудь. Пытается слушать мелодию, разбирать английские слова, вот уже целые фразы вертятся в голове, но все без толку. Она еще никогда не была так близка к нему, как в тот вечер. Когда же его отпустит? Когда он перестанет задавать в пустоту вопрос: почему?       Возвращается он домой под утро. За окном еще темно, даже на рассвете. Бесшумно открывает дверь ключом, не включая свет в прихожей и силясь не греметь, проскальзывает вглубь квартиры. Если удастся уснуть хотя бы на пару часов, будет просто замечательно, потому что голова гудит от громкой музыки и от собственного уныния, а у него с утра пары.       Включает свет в комнате, и вздрагивает от испуга. На его кровати лежит Роберт. Не спит, глядит точно в глаза Егору.       — Повеселился? — мирно интересуется у него.       — То есть? — Егор опускает взгляд, одной рукой стаскивая с себя промокшее насквозь пальто.       — Дождь всю ночь льет, барабанит по окну. — Замечает отчим и, предугадывая удивление Егора, отвечает: — Спать мешает.       Продолжая избавляться от мокрой одежды, Егор старается не смотреть на Роберта.       — Я у одногруппника был, занимался. Все-таки скоро первая сессия.       Егора трясет от холода, ото лжи; одно дело лгать Роберту в детстве, в подростковом возрасте, когда каждый взрослый представляется врагом, другое дело сейчас. Боже, как же стыдно.       — Ты думаешь, мы с твоей матерью дурачки? — Роберт мягко улыбается, и от этого становится тошно. Роберт никогда, ни разу за всю их совместную жизнь (как же хочется ее продлить, господи боже, дай еще время, дай хотя бы пару лет!) не упрекал Егора, не смотрел на него снисходительно с высоты своих возраста и опыта. — Подойди ко мне, помоги подняться.       Егор умело и привычно подставляет левые руку и плечо, чтобы отчим мог опереться на него. Интересно, как же он добрался до его комнаты в столь поздний час? Обычно только Егор помогает передвигаться Роберту, не разрешая этого делать маме — отчим отяжелел, ноги отечные, практически не шевелит ими. Неужели он добрался сюда самостоятельно? Через боль? Ради него? От одной этой мысли Егору плохо, мутнеет в глазах и слабеют руки. Ему снова стыдно. Чувствует, как отчим едва уловимо принюхивается к нему, но он не беспокоится, ничего дурного он не делал. На дурацких вечерних посиделках он только и делает, что сидит и присутствующих разглядывает, хоть какое-то отвлекающее занятие. Роберт и мама зря волнуются, что он начнет вести разгульный образ жизни.       — Ну-ка, дружок, давай передохнем немного, — отчим кивает в сторону кресла в гостиной. Видно, он устал, ему тяжело дается путь по собственной квартире, где каждый уголок дышит им. Егора снова мутит, представляя, насколько тяжело далось расстояние до его комнаты.       Егор присаживается рядом с креслом, прямо на полу. На нем до сих пор влажная футболка, и его до сих пор потряхивает; чтобы чуть-чуть согреться, он подтягивает к себе колени, обхватывая их руками.       — Егор, — голос Роберта теплый, родной, в нем еще теплится жизнь. — Мальчик мой.       На плече он ощущает его руку, и этого становится достаточно, чтобы наружу вырвались все чувства. Как маленький мальчик, он стискивает пальцами ноги отчима, уткнувшись лбом в его колени, сдерживая слезы. В нем бушуют и мужская ярость, и детская обида, и мужское отчаяние.       — Ничего, ничего, Егорушка, все можно пережить, ты, уж, мне поверь. И боль, и любовь, даже безответную. Человек — он такое существо, на многое способное, а ты тем более! Слышишь?       В ответ Егор помотал головой.       — Бог мой, тебе ведь только восемнадцать! Это мне, слышишь, мне уже не пережить!       Нет, не говори так! Не надо! Не надо! — неожиданно для самого себя затараторил Егор. Не говори, не говори! Он все шептал и шептал, как считалочку, прямо как Юрка свою «вот выберусь из детдома, тогда попрет». Бесполезные слова, беспомощные, безнадежные. Обещай мне, Егор, что никогда не сломаешь свою жизнь! Не говори так! Обещай! Обещаю, обещаю. Бесполезные обещания, безнадежные, бессмысленные. Обещай, что будешь счастлив, обещай, что проживешь полную жизнь! Я обещаю, обещаю…              — Не спишь? — осторожно спросил Егор у Юрки, который развалился на раскладушке.       — До твоего вопроса спал вообще-то, — угрюмо отозвался Юрка, переворачиваясь на бок, лицом к Егору.       — Слушай, может, останешься у нас?       — Не-а.       — Если ты что-то там думаешь, то ты нам абсолютно не мешаешь.       — Я же сказал.       — Ты сначала подумай, потом отвечай, ладно?       Юрка вздохнул, и пружины под ним противно заскрипели:       — Я уже все обдумал. Леха поможет мне с жильем.       Вот оно. Леха. Опять он встрял. Как заноза, как прыщ, как кость в горле. Даже в их дружбу с Юркой умудрился сунуть свой нос. Впрочем, Алексей давно зуб точит на него не только из-за Кати, но и из-за Юрки. Все простить не может, что Егор оттяпал его территорию.       — Я так понимаю, и с работой тоже? — в голосе Егора прозвучала обида.       — Ну да. — В темноте Юрка коснулся руки Егора, примирительный жест. — Ты только не обижайся, хорошо?       — Я не обижаюсь, просто не понимаю.       — В том-то и дело, что ты нас не понимаешь.       Юрка провалил вступительный экзамен в университет. Они вместе с Егором планировали поступать в ЩГУ на филфак. Вместе усиленно готовились, Егор весь год натаскивал друга по литературе и русскому языку. Только вот Егор поступил, а Юрка нет. В университете перед доской с объявлениями толпились будущие студенты, толкались, пихались, все рвались к спискам поступивших: одни уходили счастливые, другие огорченные. Егор и Юрка стояли в стороне, ожидая, когда толпа рассосется. Волнительно на душе, с улыбкой сказал Юрка, и Егор не придал значения его волнению. К чему волноваться? Они поступили, однозначно. Можно я посмотрю? — попросил Юрка, у которого подрагивали губы. Так, смотрим фамилии — он ткнул пальцем в длиннющий список — сейчас в обморок грохнусь. Егор улыбнулся. Вот же здорово, они будут вместе учиться! Скорее всего, Юрке дадут место в общаге, но это тоже здорово! Юрка рад будет! Егор, Егор, смотри, Матвеев Егор Андреевич! Они оба просияли от радости. Смотрим дальше. Так, так, должно быть здесь… Юркин палец плавно спускался вниз, ниже, еще ниже, пока не пересек последнюю фамилию. Нет, меня нет.       — Может, напутали? — извиняющимся тоном спросил Егор. — Надо спросить, разобраться.       — Что спросить, Егор? В чем разбираться? Неужели ты не соображаешь, что меня не взяли, потому что в документах черным по белому написано, откуда я родом!       — С чего ты взял?       — С того самого!       — Может, ты на экзамене напутал, вот и не прошел!       — Ага, точно. Я напутал. Везде я путаю.       То же самое происходило и с поиском работы. Куда бы Юрка ни ткнулся, повсюду от ворот поворот. Без всяких объяснений. Мол, мест нет, уже занято, потом сообщим. Будто замкнутый круг.       — С работой тоже Леха договорился, — произнес Юрка, словно извинялся перед Егором. — Ты, правда, не обижайся. Я ведь не могу на шее у тебя висеть. У вас у самих забот полный дом.       По правде говоря, Егор обижался на Юрку, на его сопротивление помощи, ведь он предлагал ему и жилье, и работу. В редакции отчима «Огни Щегловска» всегда найдется работенка, там лишних рук не бывает, особенно сейчас, когда отчим отошел от всяческих дел. Как Егор не появится в редакции, так там вечно все бегают, точно сумасшедшие, носятся взад-вперед, дверьми хлопают. Вот Егор и предложил Юрке подработку, к тому же и Роберт настаивал: давай, Юр, к нам, всегда при деле будешь. Только вот Юрка вежливо отказался, извините, сказал, не могу. И Роберт, и Егор удивились: почему? При Роберте Юрка всей правды не выдал, а Егору ночью наедине признался. Случится что-нибудь такое, ну ты понимаешь, кража или еще чего-нибудь похуже, то сразу же на меня подумают, дескать, детдомовский скоммуниздил, а мне не хочется, чтобы у вас проблемы из-за меня были. У нас не будет проблем, уверенно, с нажимом произнес Егор, если для тебя важно это услышать еще раз, то мы полностью тебе доверяем. Нет, Егор, не могу, не хочу, чтобы говорили, что вы змею на шее пригрели. Юр, ну что за хренотень ты несешь? Нет, Егор, я лучше сам.       — А что за работу Леха нашел?       Юрка шумно почесался.       — Не знаю, сказал прийти по одному адресочку, взять там документы или еще что и отнести по другому адресочку. Типа курьер, — он хохотнул. — Или почтальон.       — Хочешь, я с тобой на первый раз схожу?       — Да справлюсь я, — он опять хохотнул, немного нервно вышло. — Не будь только нянькой, ладно?       — Еще чего, нянька, тоже мне скажешь.       Они полежали в тишине еще немного. Под Юркой скрипели пружины, за окном бушевала непогода, склоняя бедные липы к земле. Егор снова первым нарушил молчание.       — Как думаешь, она любит его?       — Леху?       — Ага.       — А ты сам как думаешь?       — Ну не знаю… — протянул он.       — Я знаю, о чем ты думаешь. Ты уверен, что Леху полюбить не за что, будто он какой-то монстр, но это ведь неправда. Да, чуток тронутый умом, но кто из нас не тронутый? Ты, кстати, знал, что Леха помнит своих родаков? Они его взросленьким за ручку привели в детдом, сказали, поживешь, сынок, маленько с другими ребятишками, а потом мы тебя заберем. Он их ждал-ждал а они тю-тю, исчезли. Представляешь? Вот скоты. Стопудово Леха уже отыскал их рожи, как и моих нашел. Леха злопамятным получился, ну а как иначе? Знаешь, мы все ему обязаны, что нас пальцем не трогали в детдоме. А Катька вообще по гроб жизни должна помнить!       Егор встрепенулся, глаза распахнул:       — Что должна помнить?       — Заботу его.       — Заботу?       — Ну да. Ты думаешь, красивым девкам легко? Если бы не Леха, ее бы давно по кругу пустили.       — По какому кругу?       Юрка приподнялся на раскладушке.       — По какому кругу? — Егор не унимался. — По какому кругу?       — Ну и вылепил же из тебя интеллигента отчим! Помнишь, когда мы с тобой в школьном дворе встретились, снеговиков еще тогда лепили? Ну и оторва же ты был, не то что сейчас.       — По какому кругу?       — По тому самому!       Егор резко откинулся назад, на кровать, что шумно и больно ударился затылком о край тумбочки позади кровати.       Юрка рассмеялся:       — Ну и дурень же ты! Поменьше книжки читай!       Круг. Замкнутый круг. Почему ты не сказала мне? Почему этого не увидел я? Как теперь все вернуть назад?