Я буду помнить

      — Мы с вами точно не встречались?       Во второй раз спросил ее Цветков Александр Сергеевич, новый владелец их кофейни.       — Нет. — Коротко ответила она.       Такого бы человека она запомнила. Энергичный, устремленный, типичный руководитель; рядом с ним немного ощущаешь себя никчемной. Но это лишь первое впечатление, впрочем, на самом деле Цветков довольно-таки приятный мужчина. Холостой. Что еще для счастья надо?       Ульяна считает его пустышкой. Ей не нравится, что он деловые связи ставит выше прочих (во время обеденного перерыва он настоятельно попросил ее не пользоваться мобильным телефоном, когда застукал за отправкой сообщений: все личные вопросы, я хотел бы попросить оставлять за порогом моего заведения, и, кроме того, Ульяна, вам следует быть дружелюбнее с клиентами, с вас не убудет, если лишний раз улыбнетесь своей прелестной улыбкой, и вам приятно, и клиент доволен). Вот козел, сказала Ульяна. Но это уже его дело, а Милене до его дел абсолютно никакого дела нет.       — Странно, — повторил он, не отпуская ее из своего кабинета. Она поглядела на свои руки, затем на часы над головой Цветкова — если он задержит ее, то из плиты придется вынимать подгоревшие коржи. — Не знаю, откуда у меня взялось стойкое впечатление, что я видел ваше лицо.       — Понятия не имею.       — Вы родом из Приморья?       — Нет.       — Да? — восторженно-радостно откликнулся он. — Давно здесь?       — Около десяти лет.       Он нахмурился.       — Может быть, мы встречались с вами в Москве?       Милену интересовал не столько сам новый хозяин, сколько его вопросы. Он задает ей слишком много вопросов, на которые она не имеет желания отвечать. Сказать, что он докучливый, так вроде бы нет, и порой в его взгляде она ловит замешательство: действительно, не встречались ли они? Может, это она подзабыла?        — Нет, — и зачем-то добавляет: — но у меня в Москве есть друзья.       Мужчина улыбается. Глупо вышло. По правде говоря, он ей всегда улыбается, очень тепло и отзывчиво, будто все понимает, еще ничего о ней не знает, но уже понимает. Непривычно, однако она чувствует глубоко в душе, где-то очень глубоко, что ей приятно. Просто приятно, когда кто-то тебе улыбается. Говорят, улыбка лечит.       — Я вас задерживаю? — отзывается он на ее смятение. — Наверное, у вас из-за меня проблемы на кухне случатся.       С ней он мягок. Всем видом показывает: не трону и не обижу. Ульяна только фыркает от этого. Как по мне, говорит она, они с самого начала все такие цветочки, ха, цветочек, оговорочка вышла, да? Кто знает, кто знает.       Она возвращается на кухню, по которой разливается неприятный запах гари. Из плиты повалил плотный дым, когда она открыла дверцу: коржи не молочного цвета, как следовало, а золотисто-коричневого и на вкус теперь, скорее всего, как сухарь. Ничего не поделаешь, в этом случае претензии можно предъявить только самой себе. Но все же осадок остается. В воздухе и на душе.       Когда Цветков приглашает ее на свидание, она отказывается.       — Почему? — с невинным видом спросил он.       Милена пожимает плечами. Ей нечего ответить, помимо этого она видит себя в зеркале, что висит напротив нее, у входа, за спиной Цветкова: вид не лучший, растрепанная, волосы выбиваются из-под несвежей шапочки, тушь от влажности и пота потекла, а на подбородке мука.        — Я устала, — тупо и честно ответила она без всяких намеков на продолжение.       — Ну а потом… в смысле… после работы?       Последний раз на свидание она ходила с Ромой еще в Михайловске. Два года они встречались или, как раньше говорили, дружили. Целых два года она надеялась, что однажды произойдет какое-то чудо, по взмаху палочки или по щелчку пальцев, ведь чудеса же случаются? Люди же о них говорят?       Она закрывает глаза и переносится в далекое утро. Вспоминает чувство невесомости и прохладу простыни, тепло Роминой руки у нее на плече и его сонное дыхание на щеке. Их ноги переплетены. Утро раннее, часов шесть или семь, потому что солнце еще не заглядывает в узкую полоску между плотных штор. Это она окна с вечера зашторила, испугавшись, что их с Ромой увидят. Кто увидит-то? — ласково засмеялся он, обнимая ее за талию. — Четвертый этаж! Как-то неудобно, стесняется она, перед людьми. Какими людьми? — он уже хохочет. И Милена вторит ему глуповатым смехом. Страшно неловко было находиться в пустой квартире вместе с Ромой, словно они какая-то устоявшаяся пара или того хуже, молодожены. Весьма странные ощущения. Они поужинали, сидя за его столом, потом вымыли посуду, чинно уселись в гостиной на тот самый диванчик, на котором мама Ромы показывала ей фотоальбом, немного поболтали о том о сем, а затем прошли в его комнату, где она сперва закрыла окна. Лежа ночью в чужой постели рядом с мужчиной, она подумала, что этот необычный вечер абсолютно не похож на все предыдущие вечера, что сегодня произошло «кое-что». Это «кое-что» было не чем иным, как эхом самого будущего, когда выкрикиваешь страшные слова, а оно приносит насмешливые и дурашливые окончания. Это их эхо будущего. Милена повернула голову к Роме, по-свойски развалившегося в собственной кровати. Что с ними произойдет через несколько лет?       Утром Рома провожает ее до остановки, всю дорогу зевая и поеживаясь от утренней сырости. Нужно уйти раньше, чем вернутся его родители. Наверное, мама в обморок грохнется, едва узнает, чем Милена занималась с ее сыном. Ведь, по ее мнению, приличные девушки не ходят в гости к парням, а только парни приходят к девушкам. А уж на ночь с парнем остаются самые испорченные.       В полупустом автобусе она едет, прислонившись лицом к прохладному, еще не нагретому солнцем, стеклу. У нее пока есть время подумать, помечтать, закрыть глаза и вспомнить прошедшую ночь. Еще несколько остановок впереди, еще несколько минут тишины и спокойствия. Как только она выйдет на своей остановке, сердце тут же затрепыхается. Наверняка неправильно возвращаться туда, где сердцу беспокойно.       Автобус медленно тормозит, и Милена все-таки возвращается. Бредет по своей улице, где за столько лет все изменилось: новые постройки, новые дома, новые соседи, на лавочках больше не сидят знакомые бабушки в цветастых платочках, в горячих песках больше не копошатся дети, потому что с недавних пор люди тихонько ненавидят друг друга, подозревают. Вдали виднеется ее дом, теперь его с дороги хорошо видно; яблони больше не закрывают его плотным щитом кустистых ветвей, не прячут и не защищают, потому что у них новые соседи, ворующие чужие яблоки. Бабушка Зоя приказала срезать ветви. Вот их калитка, она поднимается на крыльцо, где как всегда стоит кресло, на котором несет свою вечную службу дед Алексей. В последнее время он не сказал ни слова, лишь вглядывается вдаль немигающим взглядом. О чем он думает? Или о ком? Вспоминает ли тех, кого потерял? Помнит ли тех, кто пока рядом? Осторожно открывает дверь, главное сейчас — проскользнуть мимо бабушки, а там дальше она еще успеет выслушать о себе «много приятного».       Сразу же в дверях ее встречает бабушка Зоя, и Милена застывает на месте. Ни вперед, ни назад. В утреннем свете бабушкины глаза совсем не живые, блеклые, пустые, как будто высушенные, в них, наверное, больше нет слез. Именно этого боится Милена, что в старости у нее будут точно такие же глаза; ей не страшны другие телесные изменения, ее пугает мысль, что однажды глаза потеряют цвет или зрение, превратившись в пустышки, в узкие свиные щелочки.       — Я… я была у Ромы, — признается она, ощущая, как кровь приливает к лицу.       — Да мне все равно, — бесцветным тоном отвечает бабушка.       С минуту они молчат, не двигаясь. И следом:       — Дед умер.       Цветков ожидает ответа, переминаясь с ноги на ногу, показывая, что она слишком тянет с ответом на такой незначительный вопрос: господибожемой, к чему эта извечная женская таинственность, ведь мы взрослые люди, просто ответь мне «да», и отлично проведем время, лично я рассчитываю на вечер.       — Я, правда, очень-очень устала, — говорит она. Почему так сложно честно сказать, что вы мне не нравитесь, а если вам кажется, что я сужу по внешности, то вы ошибаетесь, потому что у меня нет ни малейшего желания заглядывать к вам в душу, вот так.       — Тогда в следующий раз? — продолжает настаивать он уже более властным тоном.       Игнорируя его вопрос, она проходит чуть вперед, к выходу. Сейчас бы снять с себя всю рабочую одежду, принять горячий душ и упасть в кровать, чтобы уснуть до следующего дня. Но прежде она стаскивает с головы эту позорную шапочку (Цветкову как хозяину не одного ресторана не привыкать к женщинам в рабочей форме, потому она даже не собирается перед ним стесняться за внешний вид), и волосы, наконец, освобождаются, падая мощным потоком на плечи. Милена успевает только обернуться, но он говорит первым:       — Я понял. Вот сейчас. Я видел тебя на фотографии.       — На фотографии?       — Матвеев Захар.       — Захар?              Конверт с фотографиями она убрала на верхнюю полку шкафа с постельным бельем, сунула подальше, поглубже, между чистых простыней, словно он мог ее настигнуть в самый неподходящий момент. Когда она открыла почтовый ящичек и увидела в нем конверт, то первым делом с силой захлопнула дверцу, из-за чего ключик вывалился из замочной скважины на пол. Это первое письмо в ее жизни. До этого никто их ей не писал, и она никому не писала. Некому. Что же это за жизнь, если некому черкануть две строчки с пожеланием здоровья и отличного Нового года? Вот такая вот у нее жизнь. В первый вечер она так и не прикоснулась к конверту, пухленькому, слегка вздутому по краям. Всю ночь он пролежал на маленькой тумбочке в передней, как ежемесячная, никому ненужная и неинтересная корреспонденция, и только на следующий день она решилась вскрыть его, сперва долго разглядывая имя отправителя.       Он подписал каждую фотографию. «Мы: Милена, Егор, Ульяна и я», «В уличном кафе», «Ульяна. Первый день», «Егор. Ждем таинственную незнакомку» и заключительная, что пряталась за всеми остальными, «Я вижу тебя», где Милена смотрит точно в объектив, но даже не догадывается о фотографе. На снимке она совсем другая, не такая, какой привыкла видеть себя в зеркале. Хотя Захар сказал, что она именно такая: я увидел тебя. Я вижу тебя.       Если она ему ответит, то это неизбежно приведет их к концу, к пропасти, в которую она больше не готова прыгать.       Оборачиваясь назад и оглядывая свою жизнь долгим и цепким взглядом, можно сказать, что в ней не было тех самых мгновений, за которые хочется биться, рвать зубами, разбиваться на куски. Все лучшее, что могло бы быть, досталось ей в виде праха и права постоянно продумывать, какая могла бы случиться жизнь, если бы не…       Если бы у нее сохранился старый фотоальбом, она непременно вложила бы одну из фотографий между пожелтевших, но чистых, страниц. Наверняка она выбрала бы снимок, где они вчетвером: Егор обнимает Захара за плечи одной рукой, а второй изображает приветствие, будто машет тем призрачным зрителям по ту сторону фотографии, Захар же улыбается, растягивая узкие губы как можно дружелюбнее, хотя на самом деле он все время давал какие-то указания прохожему мужчине, которого попросили сфотографировать их (да, такая большая кнопочка справа, нет, нужно еще раз нажать, да, вот так!). Это была идея Захара — а давайте на память снимок сделаем? И все согласились. Ульяна быстро повисла у нее на шее, целуя в щеку, а Милена рассмеялась и получилась, как пояснил Захар, солнечная. С легким прищуром в глазах из-за смеха, будто солнце ее слепило. Было в этом снимке что-то живое, в их естественных позах и лицах, не застывших, какими она видела Ванечку и Женьку. Молодые, веселые, полные жизни и задора ребята, которым хорошо вместе.       Милена долго крутила снимок в руках, он не давал ей покоя. Эти улыбки в кадре. Почему на фотографии обязательно принято улыбаться? Мучительно, натянуто, даже если не хочешь и не умеешь, все равно обнажаешь ложь. Глубокий вдох, делаешь усилие над собой, чтобы явить миру улыбку, и, задерживая воздух в легких, ждешь, пока не велят расходиться. Для кого такие старания? Для потомков? Чтобы те думали, что мы тоже когда-то были счастливы?       Наверное, все-таки неплохо, что в альбом нельзя вложить эту фотографию. Не место ей среди мертвецов. Пусть хотя бы на бумаге отобразилось их мимолетное счастье, которое внезапно посетило и так же внезапно исчезло, точно вспышка фотоаппарата.       Сейчас с высоты хоть малого, но все же опыта, она смотрит на бабушку совсем иными глазами. Если бы только она могла видеть ее такой тогда, много лет назад… Опять это «если бы». Но что она видела тогда?       Вот она выходит на крыльцо, чтобы поднять старое, обветшалое кресло и унести подальше от глаз. Странно, но в эту минуту она подумала, что дед был похож на человека, ждущего никого иного как саму смерть. Всегда в нем присутствовала отрешенность от всего белого света, грань, за которую он когда-то переступил и больше не вернулся. Много ли нужно, чтобы последовать за ним за черту? В молодом возрасте Милене казалось, что должно произойти слишком много, зато сейчас она отчетливо понимает: у черты стоит практически каждый, остается только ждать и надеется, ждать очередного удара под дых от жизни и надеется, что все обойдется. Спрятав кресло в маленькую кладовую, забитую крупами, мукой и сахаром, она снова вошла в дом. Как странны ощущения: нет человека, но все остальное на своих местах, будто старый дом так и не заметил ухода. Этот дом принадлежал родителям деда Алексея, а до них — еще недостроенный, по сути землянка, — прародителям. Дом с историей, с памятью. Оскорбительная мысль, но ничего другого не пришло на ум: дом, как скворечник; жильцы залетают и вылетают навсегда, а он стоит себе, все помнит и ничему уже не удивляется. В его глубине сидит за столом бабушка, топит на дне стакана печаль. Пьяница. Вот что видела тогда Милена.       — Неужели тебе и пару дней сдержаться сложно? — зло кинула она ей, проходя мимо.       — Ты меня не учи!       — Стыдно за тебя!       Бабушка отмахивается от ее слов, как от мухи назойливой. Бабушке уже не стыдно за себя, ей все равно. Алкашка, пьяница, запойница. Мерзость. Она уже не морщится, когда одним глотком осушает стакан, не закусывая. Как воду пьет. За воротник заливает.       С остервенением Милена принимается драить дом, стены, пол, потолок, все, что видит у себя на пути. Вытряхивает старые вещи из шкафов и комодов, все к черту повыбрасывать. Сколько можно их копить, все равно когда-нибудь новые жильцы вынесут все на помойку, лучше она сама собственными руками это сделает. Платья, которые перестала носить бабушка, летние и зимние, легкие и теплые, платки, шали, все перестало интересовать ее, только бутылка. Зачем тогда хранить тряпье? Все на выброс. Милена яростно расправляется с бабушкиным шкафом, полка за полкой, отдел за отделом. Добралась до верхней одежды. Пальто, второе, третье, ничего больше не нужно, освобождает место… вот она! Стоит раскрасавица, прячется укутанная созревающая прелесть! Уже не фляжка, как в былые времена, а целая фляга бражки. Знакомый до самой смерти кисло-сладкий одурманивающий запашок, который так будоражит ум бабушки и который так люто ненавидит Милена. Это легкое шипение под крышкой, намекающее что, процесс ладненько протекает. Вот же сучья жизнь! Она выволакивает флягу из шкафа и тащит через весь дом на выход.       — Куда понесла? — заорала бабушка. — Миленка, а ну стой, сука такая! Не смей трогать!       Это был первый раз, когда бабушка накинулась на нее с кулаками. Пока бледно-желтая жидкость, еще не настоявшаяся, шипя, покрывала мелкими пузырьками землю под яблоней, бабушка стояла в дверях дома и кричала, что есть мочи, что никогда ей этого не простит, никогда! А затем, заливаясь слезами, сбегала внутрь дома и вернулась оттуда с кухонным ножом. Она выставила его вперед, концом лезвия указав на единственную внучку:       — Чтобы ноги твоей больше здесь не было!       А все из-за чего? Из-за вылитой бражки. Вот что видела тогда Милена. Что какая-то жидкость, делающая из приличных и добропорядочных людей чудовищ, была дороже единственного живого близкого человека.       Милена молча развернулась и ушла.       Случившееся после помнилось ей смутно. Слезы, крики, какое-то ужасное рвущее изнутри грудь и живот чувство, перепуганные глаза Ромы, его слабые попытки усмирить ее и вернуть былой покой в их отношения. Он так отчаянно повторял «ничего страшного, ничего страшного», что она на секунду перестала рыдать и внимательно посмотрела на него: неужели правду говорят, будто мужчины до безумия боятся потерять тишь да гладь в своей жизни? Вот видишь, криво и заискивающе он улыбнулся ей, ты уже успокоилась, молодец, я же говорю, что ничего страшного, все наладится. Он потянулся к ней за поцелуем, припал губами к ее горячим и мокрым от слез губам и зашептал, что сейчас он поцелует, и все пройдет. Потрясенная Милена губ не разжала, а лишь слегка отстранилась. Снова поглядела в мужское привлекательное лицо с покрасневшими от смущения щеками.       — Ром, ты не понял! Мне жить негде! При кулинарке нет общаг!       Он немного замялся:       — У меня поживешь.       — С ума сошел?       — Почему?       — А что скажем твоей маме?       — Правду.       — Какую?       — Что мы решили пожениться.       Когда Рома произнес фразу, окончательно и бесповоротно, то Милена отчетливо услышала, как на другом конце города, в старой хрущевке, в квартире на четвертом этаже из тела одной женщины со звоном разбитого антикварного венецианского стекла вышибло дух. А когда Милена закрепила предложение будущего мужа согласием, следом за духом к ногам ухнуло материнское, потерявшее сына на веки вечные, сердце.       — А если она против?       Рома небрежно махнул рукой, выловил из кармана пачку сигарет и закурил, пыхнув первым дымком:       — Да кто ее вообще спрашивать собирается?