Я буду помнить

      Вот уже несколько часов подряд он перечитывал книги в библиотеке отчима: открывал на любимых фрагментах, подолгу смотрел на черно-белые строчки, ровные как ухоженный садовый заборчик, принюхивался к страницам, отыскивая еле уловимый запах табака, что мог остаться на пальцах отчима; находя его, он тихо улыбался этому скромному присутствию. Вероятнее всего, запах ему чудился, а книги просто пахли книгами, как пахли раньше и как будут пахнуть после.       В квартире тишина, безжалостная и немилосердная. Слышно, как он перелистывает одну за другой страницы, как продолжают свой ход старинные часы, как бежит вперед их стрелка… Размеренное тиканье раздражает, напоминая ему, что уже все позади, что остается лишь вспоминать.       Звонок в дверь. Мгновенье на раздумье: оставить незнакомца за пустотой двери или все-таки соблюсти приличия? Еще звонок, кто бы там ни был - настойчивый. В конце концов он перекладывает с колен на пол несколько книг и поднимается, неуверенно шагает в сторону входной двери, почему-то оглядываясь назад, будто лелеет слабую надежду выловить его взгляд на себе или услышать в последнее время ставшее нервным «кто там?». Роберт терпеть не мог, когда к нему, узнав о болезни, захаживали приятели, давно утратившие близость общения: все эти жалостливые смотрины, - жаловался отчим, украдкой, тайно от мамы, закуривая, - чувствую себя, точно в цирке. На дым, словно ищейка, выходила мама и беспрекословно вынимала из слабых мужских рук сигарету; отчим сокрушался, а Егор же покатывался со смеху и верил, верил, верил его словам, что еще ни у одного человека в справке о смерти не было написано «умер от сигареты». Стоит закрыть глаза – он здесь, рядом, но когда открывает – его больше нет. Это неправда, когда говорят, что время все лечит, все прощает, все забывает; он не желает забывать его, не желает позволять потокам памяти, подобно волнам океана, уносить под глубину крошки их короткой жизни. Он не разрешит наступить тому дню, когда однажды его спросят о Роберте – вспоминаешь его? - а он скажет «да», но в сознании замаячит лишь образ, размытость, овал лица с чернотой на месте бывших живых глаз, когда вернее будет сказать: да, вспоминаю, но уже в общих чертах, ведь столько времени утекло с тех пор. Нет, он будет помнить.       - Привет, - ее движения робки и прижимисты, легкий кивок головы, пожимание плечами.       - Ты?       - Я.       Он отходит в сторону, пропуская ее в дом. Катя не любила бывать у него в квартире, часто даже не объясняя причину отказа. А Юрка, наоборот, любил. Вот выйду из детдома, точно такую же квартиру куплю!       С ней они не виделись с самой свадьбы. Егор так и не отважился навестить молодоженов, пытался наладить собственную жизнь, только вот все последующие попытки неудачнее предыдущих.       - Я знаю про Роберта, - сказала она, дотрагиваясь до их общей семейной фотографии.       Егор качнул головой. Слова будто разом выбило напрочь, как истукан стоит, помалкивает.       - Я, наверное, не вовремя?       - Да нет, что ты.       - А где мама?       - Ушла. Нужно решить все эти вопросы с бумагами…       Она резко его оборвала:       - Я понимаю. – Через минуту скованной тишины: - Чем занимаешься?       Егор хлопнул себя руками по несуществующим карманам на брюках, пожав плечами, мол, да так, ничем особенным. Они говорили, словно чужие друг другу люди, словно после свадьбы им стало запрещено разговаривать на бывшие любимые темы, по-дружески прикасаться и улыбаться. Егор вообще не знал, с какого конца завязать беседу и вообще, стоит ли это делать. Не покажется ли он ей, замужней девушке, навязчиво-настойчивым, ведь она прекрасно знает благодаря его горячности о его чувствах. Очень неловко.       Чтобы снять напряжение между ними, он ставит любимую пластинку Роберта с «Autumn leaves».       - Его любимая, - небрежно говорит он, пытаясь скрыть в голосе горечь.       Скрип иглы, привычное шуршание, и издалека появляются первые звуки мелодии, как невесомое дуновение первого осеннего ветра в середине жаркого августа, едва ощущаемое холодное дыхание начала конца, притаившееся за еще пока буйной зеленью; звуки, как бездушные вестники плохой приметы, как накрапывающий дождь, входящий в привычку, как первые опавшие листья. Он смотрит в ее глаза, такие одновременно близкие и такие далекие.       Это случилось неожиданно.       - Хочу с тобой побыть, - сказал отчим, подзывая к себе Егора.       Егор глядит на часы, уже одиннадцатый час вечера.       - Поздно.       - Ничего – ничего, справлюсь. Какое-то настроение сегодня у меня…       - Какое?       Отчим усмехнулся:       - Молодое.       - Это хорошо или плохо?       - Думаю, что хорошо.       Тут мама прикрикнула из спальни:       - Спать!       - Ну уж нет! – еще раз усмехнулся отчим, и Егору понравилась эта дерзкая чертовщинка в его смехе. – Только не сегодня!       Они слушают «Autumn leaves» и вспоминают забавные моменты, и Егор удивляется, что этого хорошего так было много, незаслуженно много, чтобы его отдавать. Вскоре он замечает, что веки отчима прикрылись – задремал, и намеревается убрать музыку, выключить свет, но отчим открывает глаза и говорит, что все в порядке, полном, давай еще посидим, поболтаем. По правде говоря, болтали они не долго, и к полуночи отчим все-таки уснул, руки расслабились, голова мягко опустилась на грудь, выпятилась нижняя губа.       Дописывая задание в учебную тетрадь, Егор краем глаза следил за ним, за дыханием, как подрагивают полупрозрачные веки, и на душе отчего-то стало тихо, спокойно, будто кончилась ночная гроза и наступил рассвет. Его и самого начало клонить в сон, строчки перед глазами побежали в разные стороны, а ручка выпала из пальцев. Он потер лицо кулаками, как иногда делают сонные дети, и ощутил страшную усталость во всем теле вместе с какой-то беспечной легкостью. Наверное, нужно разбудить Роберта и отвести его в спальню, ведь спать на жестковатом диване в полулежащем состоянии неудобно и назавтра боль заявит о себе, но и будить, вторгаться в крепкий сон, жаль. Егор сомневался, однако выбрал второе. Потихоньку поправил плед, выключил светильник и вернулся к себе в комнату. Разделся и улегся в прохладную, еще не согретую постель, подумав, что весь вечер был пронизан ностальгией его детства, терпкими оттенками тех счастливых вечеров, когда жизнь впереди казалась далекой и насыщенно-глубокой, долгой и бесконечной, где в голове еще по праву обитала мысль, что человек живет сто лет (век! целый век!), и это знание казалось каким-то бесценным, словно сокровищница в юных ладонях. Век, целый век! Это же подумать только! Закинув руки за голову и опускаясь в темные подземелья сна, он все еще держал при себе эту мысль, как игла патефона все не отпускала пластинку, медленно и тягуче разливая мелодию по измученному сознанию. Есть время, еще есть. Карабкаться никогда не поздно!       Ночью он внезапно пробудился. Ему приснился толчок, голос, который позвал его. Чушь какая-то. Ноги замотались в жарком одеяле, по спине льет пот, вот и снится ерунда всякая. Поскорее Егор освободился из пут, скинул с себя одеяло и, почуяв крохотную свежесть, мгновенно провалился в сон. И только на утро, когда он снова услышит собственное имя, на этот раз отчетливо, ясно, по каждой букве, то мигом соскочит с постели. Перед собой увидит заплаканное лицо мамы, ее красные глаза и поджатые губы.       Весть, что его больше не стало, он принял как некий исторический факт. Как писали в учебниках по истории «в таком-то году скончался такой-то». Он ел, пил, спал, вполне сносно. И видя, как убивается мама, испытывал щемящее чувство вины и все спрашивал себя, почему так? Почему в его душе не осталось места для скорби?       С мамой они побывали в нотариальной конторе, в очень душном кабинетике, уставленном горшками с цветами. Пока они ждали своей очереди, то он на несколько раз пересчитал горшки, а мама все молчала, собравшись в комочек: вся как могла поджалась, тронь расплачется. После приема они вышли на свежий воздух, до остановки шли без лишних слов, и тогда Егор ощутил, как внутри кольнуло, неприятно, нервозно, хотелось забыть этот укол, но резануло второй раз, сильнее.       Роберт оставил квартиру над липами ему. Не маме. Егору. Той же ночью он вышел в гостиную, в то самое место, где однажды в детстве утренний солнечный свет озарил его и вселил веру. Сейчас здесь царила темнота. Он заскользил привычным взглядом по квартире, тем взглядом, когда даже в кромешной тьме с первого раза отыскивают включатель, очерчивая мутные силуэты мебели, окна, занавесок. Проклятое тиканье. По капле, по зернышку сердце его начинало пропускать печаль, давая ростки, готовя добрый урожай. Бом-бом-бом из кабинета. Три ночи. Вот плоды созревают, наливают вкусом свою плоть и, срываясь, тяжестью падают прямо в душу. Это не чертов учебник по истории, не убитый книжный персонаж; он не вышел из дома прогуляться по аллее и не спит в своей комнате, мирно похрапывая. Горе обрушивается так внезапно, как на невинно спящих обрушивается кирпичный потолок, что, кажется, нет сил сопротивляться. И он не сопротивляется…       «Autumn leaves» - дребезжащий вдали закат, осень, что неизбежно наступает в жизни каждого, когда ее не ждешь. Ни свернуть, ни повернуть назад. Остается лишь быть храбрым, чтобы сделать шаг, всего один шаг навстречу. И он его делает, слушая тишину между ними. Кладет свою ладонь на ее, сжимает тонкие пальцы, подносит к своим губам. Боже, как же прекрасна, как же прекрасна эта минута, за которую они цепляются. Минута, что стирает молчание, развеивает страхи и сомнения, все остальное они оставят на потом, на завтра или, еще лучше, послезавтра, а сейчас он закрывает глаза – она рядом, открывает – все то же. Их губы соприкасаются, и ее голос дрожит, отвечая: да.