Я буду помнить

      Как сообщить Захару новость, Егор не имел ни малейшего представления. Молчать не имеет права, а сказать, равносильно ударить. Как же жестоко ты с ним поступила!       После занятий он позвал его на прогулку. С точностью шагов они повторяли тот же маршрут, что и несколько лет назад: когда маленький Захар спросил молодого Егора, поженятся ли они с Эммой.       — Звонила Ульяна. — Он старался говорить как можно спокойнее.       Вдруг Захар расплылся в улыбке, знакомо щенячьей:       — Вы поженитесь?       Вот же чертяга, помнит! Егор толкнул Захара плечом, отчего тот расхохотался.       — На этот раз одобряешь?       Захар кивнул:       — Одобряю. И маме нравится.       — И откуда ты это знаешь? Вы опять с ней за старое?       — Что поделать, Егор? — в глазах Захара блеснул живой огонек, который вспыхнул радостью в сердце Егора и тут же погас, когда он вспомнил, что за новость таит за душой. — Мы любим тебя обсуждать.       Егор хмыкнул, но удовлетворенно.       Ульяна прилетала к нему на Новый год и Рождество. Неделя, целая неделя была у них. Как вечность в самом начале и как миг в самом конце. Сдержанное приветствие в аэропорту, он держал букет роз, а она махнула ему рукой.       — Привет.       — Привет.       Молчат, стесняются. Ладно она девчонка молодая, но он почти сорокалетний мужик не может унять биение сердца. В голове все крутится вопрос: получится ли? Не ошиблись ли они?       Нет, не ошиблись. Снова в аэропорту, но уже прощаясь, они целовались, как безумно влюбленные подростки.       — Я опоздаю, — зашептала она, утыкаясь ему в щеку.       — Никуда ты не опоздаешь. И вообще, я не хочу, чтобы ты улетала.       Это было правдой. Не хотел. Он все шел за ней, шаг за шагом, пока она не пропала в тесном коридорчике с другими пассажирами рейса. Напоследок она обернулась и приложила обе ладони к губам, поцеловала их и отпустила. «Пока» — одними губами проговаривала она; «пока-пока» — вторил он. «Позвони мне!» — самый простой и самый важный жест руки в жизни каждого человека, «Позвоню!» — кивнула она. Потом он, глядя в большое заснеженное снизу окно, следил, как разворачивается самолет и медленно выезжает на полосу, исчезая из поля зрения. Он ненавидит прощания, ненавидит аэропорты и вокзалы, вообще все, что связано с прощанием. Разлука — маленькая смерть. Отпуская человека даже на пару дней, все равно отдаляешься от него, неосознанно, невиновно — бессознательно возвращаешься в свою прежнюю жизнь с ее крутыми поворотами, и лишь спустя время с упреком осуждаешь себя за это, где-то краем разума допуская мысль: тот, кого ты отпустил, думает сейчас точно так же. Оттого он и не любил этих мест, потому что всегда, когда терял, приходилось продолжать жить дальше.       На этот раз они ничего не стали планировать. Просто вместе, просто им хорошо. Никаких планов на будущее. Только здесь и сейчас. Ульяна не против, а он тем более. Неужели имеет смысл то, что будет когда-то, через день, месяц или год? Наверное, ее самолет уже над Щегловском, у нее в руках блокнот и ручка, она снова пишет рассказы, не изменяя имен.       — Я должен кое-что сказать.       Захар все так же шел рядом, держа руки в карманах, с полуулыбкой на лице.       Прежде чем сказать, Егор закурил. Это успокаивало, дарило мнимую надежду на решение проблемы.       — Милена вышла замуж. За Цветкова.       Егор еще раз затянулся, крепко. Выпустил дым, который завесой отделил его от Захара, на секунду скрыв его молодое лицо юноши с все еще детской застывшей полуулыбкой.              Юрка отмахнулся от дыма.       — Прямо в лицо!       В друге уже прослеживались изменения, и Егор улавливал их, как пес в безмолвной тишине улавливает опасность, настораживая уши. Дерганые жесты рукой, ухмылка, не сползающая с тонких, вечно обветренных губ, похихикивание и этот взгляд сверху вниз. Чем настойчивее Егор рассматривал Юрку, будто под прицелом, тем отчетливее видел в нем Алексея: нервного и обозленного молодого парня, у которого целая куча обид за плечами и целая жизнь впереди, чтобы отплатить всем обидчикам по заслугам. Когда в Юрке пробудилось столько злости?       — Извини, — Егор потушил сигарету.       — Я больше такую дрянь не курю.       — Серьезно?       — Ну да. Как-то уже не тянет.       Изо дня в день их дружеские встречи становились короче и молчаливее. Молчаливее со стороны Егора; он все больше слушал, пока Юрка не выговорится и с виноватым видом не осведомится: а у тебя как, есть новенькое? Ничего нет, жал плечами Егор, все по-старому. Между ними как будто черная кошка пробежала, хвостом дружбу опрокинув и расколов на две части. У Юрки завелись новые приятели, с которыми он делал дела, да и вообще в последнее время деловитость из друга прямо-таки и лезла, особенно когда ее не спрашивали.       — Много работы. — Деловито отбрехивался он. — Куча заказов.       — И что ты развозишь?       — Да так. Посылки всякие, документы, — Юрка откашлялся, — по-разному бывает. В зависимости от того, кто чем занимается.       Бледное лицо, темные круги под глазами, усталый вид. Наверное, действительно работы много.       — Да ты на себя посмотри, — хохотнул Юрка, — сам как поганка бледная. Ты хоть из своего книжного архива вылезаешь на свет божий?       Егор смутился. Ему не понравился тон, с которым насмехался друг.       — Разумеется. Мне кажется, ты раньше вместе со мной хотел в этом, как ты выразился, архиве сидеть. Или я ошибаюсь?       — Ну-ну, Егор, — Егор уловили нотки интонации Алексея. — Подумаешь. Давно все это было. Ну так, слава богу, мимо меня прошло. Все, что не делается, сам понимаешь…       — Нет, не понимаю.       — Ты чего заводишься-то?       Егор замолчал. Закрыл рот на замок. Он знал, скажи сейчас что-нибудь Юрке, так тот развернется и исчезнет, как бывало после их ссор.       — Слушай, я знаю, что у тебя характер и все прочее. Манера всех воспитывать, ну чтобы жили все правильно, по книжкам, добро и зло. Но жизнь вокруг-то другая, ты оглянись! Она реальная, реальнее некуда. Тут добро не побеждает, и чудеса из решета не вываливаются прямо в руки. Здесь лопатить надо, спину гнуть, чтобы копейку заработать. Да, ты у нас умный, начитанный, все такое. Пятерочки одни получаешь. Наверное, профессором станешь, женишься на приличной девушке, но неужели ты не просекаешь, что есть люди, которые живут по-другому? Нам твоя учеба, знания никуда не уперлись! Главное, уметь вертеться, крутиться, уметь и коня цыганского втюхать, чтоб в этом дерьме выжить. Вот ты бы так смог?       Егор стоял пораженный. Открывал и закрывал рот. Юрка. Его друг. Под ногами словно разверзлась пропасть между ними, огромная, темная, клыкастая. Ее даже не перепрыгнуть. Во взгляде Юрки поблескивал недобрый огонек; глаза его были нездорово огромны, влажны, отчего Егору сделалось не по себе.       — Нет, не могу. Я так не умею.       — Тогда, может быть, — Юрка остановился на полуслове, вдохнул по самые легкие, — может быть, хватит меня учить, как жить, ладно?       — Что ж… как скажешь. Извини, если вмешивался.       — Да не в этом, Егор, дело.       — А в чем? Думаешь, я не вижу, как ты своему Лехе в рот глядишь?       Юрка отстранился.       — Зря ты так, Егор. Леха — он мне жизнь помог наладить! Жилье, работа, деньги, от армейки отмазал. Мне ему до конца дней спасибо говорить придется. Зря ты так с ним. И давай по чесноку, если уж разговор у нас такой откровенный пошел, глядел я до этого тебе в рот. И? Что получилось-то? Как сидел в луже, так и остался сидеть! Это, может быть, тебе ничего в жизни не надо, все уже есть готовое или просто не хочешь сам, но я нахлебался этого говна в детстве, когда жрать нечего, шмоток нормальных нет, когда все тебя с грязью мешают. Мне этот ярлычок детдомовский ой как жмет, куда не кинься! Я хочу все восполнить себе, за все прошлые сраные годы с лихвой, хочу…       — Имеешь право, — быстро перебил друга Егор. — Это твоя жизнь, Юр, твой выбор.       — Ну вот, обиделся. Чувствовал же, что ты не поймешь.       Они надолго замолчали. Кому-то следовало нарушить тишину, но Егор не хотел делать это первым. Нечего было говорить, а если и было, то не имелось желания.       Юрка сделал шаг:       — Ты с Лехой так и не встречался?       — Нет.       — И Катьку не видел?       — Нет.       — Ведь полгода их в Щегловске не было. Повидался бы.       Егор молчал. По старой привычке потянулся к карману, уже почти вытащил пачку, но, вспомнив, что отныне Юрка такую дрянь не курит, передумал.       — Ну как хочешь, — выдохнул друг. — Это ведь тоже твой выбор. Ты хоть бы Катьку поздравил, что ли. Неудобно же.       — Без моих поздравлений обойдутся. — Егор поглядел в сторону, сощурился, будто от солнца, но на самом деле, чтобы спрятать собственный тоскливый взгляд.       — Ну как знаешь. Пойду я тогда, наверное.       — Ага.       Они разошлись по разным направлениям. Удивительно. Где-то за их спинами, далеко позади маячили их детство, юность. Они были мальчишками и девчонками, все было понятно, где солнце, где небо, откуда дует ветер, и зачем по ночам зажигаются звезды. Содержимое карманов в детстве их не интересовало, там было пусто, зато в голове рождались идеи, мечты, они не знали, как их реализовать, но разве это было важно? Важнее всего быть вместе, стоять стеной, крепостью, не пропустить врага, а что сейчас? На кого они стали похожи?       К чему скрывать, за последнее время они все сильно изменились, и не в лучшую сторону. Будто все перешли черту, за которой закрывается одна дверь и открывается вторая, из которой возвращаются чужаками. Или камень придорожный на распутье: налево пойдешь — мужа найдешь, направо пойдешь — золото возьмешь, а прямо пойдешь — всех потеряешь. Куда каждый из них свернул, не трудно догадаться.       Егор и сам изменился. После смерти отчима закрылся, замкнулся в себе. Да и не только из-за Роберта. Эти полгода словно вечность тянулись, день за днем, ночь за ночью. Чтобы отвлечь себя от мыслей он усерднее учится, много работает в редакции отчима, где ему стали доверять все больше ответственных заданий. Говорят, он отлично справляется, вылитый Роберт Брунович. Такая похвала ему льстит: любое сравнение с отчимом для него, как драгоценный камень в шкатулке памяти. Ему нравится, что он, как и Роберт, теперь несет ответственность за маму, квартиру над липами, редакцию. Он до сих пор пытается выловить его фантомный образ где-нибудь в ночи, в свете городских фонарей над аллеей, в маминых глазах; бывает, находит, а бывает, слышит только одну-единственную пустоту.       С Катей они виделись ровно полгода назад. Тогда, в его квартире. Он крутил в руках ее заколку для волос, пока она оправляла платье. Застегивала верхние пуговки, которые до этого расстегивали руки Егора. От волнения или еще чего она пропустила одну, и он потянулся, чтобы помочь ей.       — Не надо. — Сказала как отрезала она. — Где-то моя заколка для волос…       Он протянул ее.       — Все хорошо?       — Да.       — Я что-то не так сделал?       Она ничего не сказала, продолжая приводить себя в порядок.       — Кать?       Наконец прекратив возиться с волосами, она выдохнула:       — Не стоило этого делать.       — Почему?       Егор поймал себя на мысли, что после случившегося ведет себя, подобно наказанному ребенку, которому не объяснили, за что именно его отчитали. Задает одни и те же вопросы: в чем он провинился и почему?        — Я не должна была. Не стоило так вести себя.       Он приблизился к ней, робко обнял за талию. Он же имеет право, да? Ведь сейчас между ними должно быть все иначе, ближе, интимнее, без кожи, сердце к сердцу? Его сердце стучало сразу во всех частях тела, все никак бедное не успокоится. Да и почему оно бедное? Егор улыбнулся, пряча улыбку в ее волосах. Оно самое счастливое, вот-вот разорвется от счастья, хоть бы сил хватило удержать его в груди.       — Не надо, — она увиливает от объятий, прижимаясь к противоположной стене, старается не глядеть на Егора в открытую. — Это неправильно, ошибка.       — Ошибка? — мягко отзывается Егор.       — Я очень-очень плохо поступила.       Почему она идет на попятную? В голове еще эхом отдается ее «да», когда он тихо спросил: ты уверена? Это он ее поцеловал без спроса, больше не мог сдерживаться, когда она так близко. Играла «Autumn leaves», наполняя комнату живыми воспоминаниями, ее склоненная вниз голова, опущенные ресницы, пальцы нерешительно теребят то прядь волос, то заколку. Не сумел взять себя в руки, проконтролировать чувства. Может, он сделал что-нибудь не так? Показался глупым? Разумеется. Господи боже, болтал, словно язык без костей. Он даже дословно и не помнит, что шептал ей: что слишком долго ждал ее, как сильно хотел этого. Снова говорил, что любит ее, цепляясь за нее, как раненый насмерть солдат в плечо врача.       — Если это я глупо себя вел, то прости меня. — Он улыбнулся, стараясь вызвать у нее ответную улыбку. — Позволь мне быть глупым, всего один раз.       — Следующего раза не будет. Это большая ошибка.       — Разве мои чувства к тебе это ошибка?       — Да.       Жестоко. Больно.       — Почему?       — Потому что я…       — Ну да, ты же замужняя, и ты уже выбрала, кого любить.       — Нет, ты не понял.       — Я все прекрасно понял. Ты всегда выбирала его. Я только одного не могу понять, почему ты всегда была со мной так ласкова, добра, будто давала мне шанс, маленький, но осуществимый?       Она застыла на месте с направленной вверх рукой. Даже не моргает.       — О, — протянула она, меняясь в лице, становясь испуганной. — Прости меня. Прости, Егор, за все.       Касается ладонью до его щеки. Егор был бы рад этому долгожданному жесту, если бы в нем не сквозила забота, мягкая материнская рука, отгоняющая страх.       — Значит, ты пожалеть меня приходила? Маленького мальчика, потерявшего отца? Вот как ты считаешь?       — Прости, — голос тихий, бесцветный.       Та встреча стала последней. Катя ушла, оставив его наедине с собственными горькими мыслями. Неужели жалость — единственное, что она испытывает к нему? В тот день он так отчаянно жалел самого себя, что ему не приходило в голову, что в ее словах мог таиться иной смысл, что ошибаться могут по разным причинам, и не все, что делается, может считаться за ошибку. Тогда он слышал только себя и свое задетое мужское самолюбие. В кабинете отчима он вытряхивал из ящиков свои тетрадки и блокноты, рвал их на части, мелкие куски, отыскивал те, какие посвятил ей, те, какие взахлеб читал ей на скамейке липовой аллеи. Он раздирал их в клочья, подобно своему израненному сердцу. В ту минуту Егору казалось, что если поднести руку к груди с левой стороны, то на ладони останутся алые пятна, пока под ногами осколками чего-то большого и великого разметались крохотные четвертинки исписанной бумаги.       А спустя три дня Юрка в разговоре, между делом, упомянул: Леха из Щегловска уехал на несколько месяцев.       — Да? Один?       Юрка с осторожностью покосился на него.       — Не-а, вдвоем.       — Понятно, — только и сумел произнести Егор. Кто знает, может, оно и к лучшему? С глаз долой, из сердца вон, как говорится. А втроем им в Щегловске уже давно тесно. Только вот мысль — помнит ли она минуту их близости — не давала покоя. Вспоминает ли его или уже нет?       Весть, что Алексей с Катей снова в городе, на хвосте тоже Юрка принес. Еще осторожнее с ним заговорил, будто в тайную исповедь посвящал.       — Вернулись.       Свою радость Егор попытался тщательно скрыть. Но, господибожемой, что он испытал, когда услышал всего одно слово! Вот уж точно земля из-под ног уплывает! Плевать, что он для нее ошибка, лишь бы увидеть ее. Одним глазком, мельком, со стороны. Слышать ее смех, наблюдать улыбку, в которую он бесконечно влюблен, чувствовать касания ее рук. Плевать на все! Пусть жалеет его, пусть презирает, ненавидит, пусть для нее он не больше, чем трепещущее от безответной любви существо. Да будет так!       — Кстати, Егор. У них новости!       — Новости?       — Точно. Пополнение.       Егор задумчиво глядел на Юрку, все еще витая в облаках, предвкушая скорую и мгновенную встречу.       — У Катьки уже вот такой живот, — рукой он обрисовал огромную дугу у себя на животе. — Как она его носит-то на себе? Тяжко, наверное?       Три шага назад. Идиот. Два шага. Круглый дурак. Еще шаг, который отбрасывает его далеко назад. Больше нет ничего, впереди — темнота, остается только пятиться.              — Поздравляю. — Ледяным тоном говорит Захар. — Ты же поздравил ее от нас? Да?       — Да.       — Ну и замечательно.       — Представляешь, с ее стороны никого не было на свадьбе. Только родственники и друзья Цветкова.       — Надеюсь, они хорошо погуляли.       — Думаю, да.       — Совет и любовь.       Егор резко остановился. Ему хотелось схватить Захара за рукав, притянуть к себе и крепко обнять, отбросив все предрассудки к чертям собачьим. Раньше маленькому Захару это помогало. Егор брал его на руки и прижимал к себе, когда тот в кровь разбивал колени, падая с детского велосипеда при первых попытках езды на нем, или когда они ходили к врачу на прививку или лечить больной зуб. Захар, плотный комочек, жался к нему, как воробышек в поисках тепла, и Егор сцеплял вокруг него руки в безопасный замок. Тогда Егор думал, что сумеет защитить его от всего на свете, разобьется, но не отдаст Захара никому. Но вот она… первая брешь. Как защитить его от любви? Сколько же зла она приносит людям. Сколько. Не задушить ее, не вырвать с корнями, не отказаться, все равно найдет и не отпустит, пока не наломаешь дров и не сгоришь в сотворенном собственными руками пожаре.       — Захар, — позвал он. — Мы с мамой тебя очень любим.       И погодя:       — Я. Я тебя очень люблю.       И сколько же от любви добра. Черт бы ее побрал. Сколько.