Я буду помнить

      Когда свекровь возмущенно и в то же время с долей нездорового любопытства объявила, что к ней пришли, она удивилась. Кто? Мужчина, ответила свекровь, и ее кожа на суховатых скулах подтянулась к ушам.       На пороге она увидела Андрейку, то есть Андрея.       — С ней сейчас моя жена, — тихо говорил он, прислонившись к полураскрытой входной двери. — Она не хотела, чтобы я звал тебя.       — Почему?       — Плачет все время. — Андрей замялся: — Чувствует вину за собой.       Чувствует вину. Милену как будто током ударило.       — Мне нужно собраться.       Она кинулась в комнату, задев локтем подслушивающую свекровь.       — Куда это ты? — округлив глаза, поинтересовалась та. — Кто этот мужик?       — Бабушке плохо. А это Андрей, он… он. Он просто хороший человек.       — И что? — она плетется следом за ней.       В спешке Милена срывает с себя домашние вещи, пересилив чувство стыда за собственную наготу перед пожилой свекровью. В ее теле нет ничего страшного, постыдного, напоминает она самой себе, у свекрови точно такое же, ей нечего стесняться. К тому же — абсолютно нет времени. Если у нее оно еще имеется, то у бабушки, возможно, на исходе. Эта мысль бьет новым разрядом тока по спине, пробегая волной вдоль позвоночника.       — Ты что? С ним поедешь?       — Да.       — С чужим мужчиной в одной машине?       — Он мне не чужой!       — Вот как! — свекровь прикрывает рот ладонью. — Вот, значит, как ты заговорила!       Милена нелепо уставилась на женщину. Что ей сказать? Грубить — нельзя, оттолкнуть и пройти мимо — вообще катастрофа.       — Я не долго. Только посмотрю, как бабушка. Узнаю все.       — Вот муж твой возвратится, и вы вместе все решите.       — Но… я не могу ждать до вечера. И Андрей не может. Его жена присматривает за бабушкой.       Свекровь приближается, глаза узкие, губы стянуты трубочкой.       — Ты живешь здесь! И не тебе решать, что делать, а что нет! Коли попала в волчью стаю, то вой по-волчьи!       — Вы мне не указ, — вполголоса, но очень уверенно произносит Милена.       — Тогда собирай свой чемодан и уходи!        Секунду-другую они испепеляют друг друга взглядами. Милена прекрасно понимает, свекровь цепляется за любой повод выставить ее неблагодарной невесткой, найти слабое место, чтобы больно ударить и получить сдачу, потому что Милена умеет ее давать. Только вот незадача — чужих родителей, людей пожилого возраста и вроде бы как набравшихся мудрости, не велено обижать, даже если обижают они. Особенно, если это родители мужа. Одного грубого слова невестки в адрес свекрови хватит, чтобы вечером разгорелся скандал. Свекор встанет на сторону супруги, Рома промолчит, а ночью в кровати, тесно прижимаясь к ней и целуя, будет уговаривать ее подождать еще чуть-чуть. Вот с работой у него дела наладятся, и они, разумеется, свалят от родительского гнета. Не обращай внимания, прошепчет он, я же не обращаю, мать вечно всем недовольна, у нее в классе даже ученикам от праведного гнева места мало, а отец? Ну отец у меня тряпка, что сказать. Милена снова согласится с мужем, они займутся любовью, а утром за общим завтраком мама вновь будет изображать обиженный вид, ни с кем не разговаривая.       У нее нет выбора. По крайне мере в эту минуту. Легким касанием руки она дает понять свекрови, что той следует отойти с дороги. Первой.       — Вот сын придет, и я ему все расскажу…       Ее угроза растворяется позади, становясь не больше угрозы маленькой девочки с водяным пистолетом. Милена не боится. По крайней мере сейчас. Что будет потом? Кто знает.       Они с Андреем садятся в его машину и уезжают.       — Не мое дело, но она не подарок стала в последнее время, — неожиданно начал Андрей.       Милена молча смотрит на него, соображая, кого он имеет в виду.       — Бабушка Зоя. Я ведь ее с детства знаю. Моя мама раньше дружила с ней, ну до того события… понимаешь?       Она кивнула.       — Пока подростком был, помогал вам, но потом влюбился, женился, своя жизнь, да и вскоре моя мама умерла, так что ты, Милен, извини, что я, так сказать, бросил вас. Тебя.       — Ничего страшного, — по лицу катятся слезы.       — Не знаю, сумел бы я подобное пережить. У меня в семье никто и капли в рот не брал, а тут. Да и давай честно признаем, ведь не от счастливой жизни-то она спилась.       Милена снова кивнула. Не от счастливой. Но почему ее жизнь она тоже делала несчастливой?       — Прости еще раз.       — Как это случилось?       Бабушку Зою нашла соседская Ольга, жена Ивана. Иван куда-то запропастился, напившись до смерти, наверное, бродил по ночным улицам в поисках приключений на свою авантюрную и неугомонную задницу. И Ольга верной и прямой дорогой направилась в дом бабушки Зои, надеясь, что найдет своего пьяного мужа именно там. Дверь была не заперта, и она со спокойной душой вошла внутрь. К сожалению, Ивана не нашла, но обнаружила лежащую на полу бабушку Зою без сознания. Ольга сперва испугалась, решив, что перед ней покойница: бабушка лежала на спине, руки как сломленные крылья распростерлись вдоль тела, голова закинута в сторону, а рот приоткрыт вопреки закрытым глазам.       Милену не могли найти. Никто не знал ее нового адреса, а бабушка Зоя, придя в себя, никого не узнавала и ничего не помнила. Странное дело, сказал Андрей, ничего не помнит, а вот детство и юность свои во всех деталях пересказывает, будто чья-то рука специально ей все плохие воспоминания стерла, оставив только хорошее.       Всю дорогу до родного дома Милена плакала, не борясь со слезами. Едва переступив через порог, миновав старое крыльцо, которое знакомым до кончиков волос ликом вспыхнуло у нее в памяти. Ведь было, было оно это хорошее! Мало, но было! Здесь смеялись, любили, рожали детей. Пусть сейчас все перевернулось с ног на голову, но когда-то же было и хорошее!       — Миленка, — говорит бабушка, и все вокруг вздрагивают от неожиданности. Бабушка узнала. «Миленка» — звучит тепло, по-доброму, не «Миленка, сука», а так, как звучало бы «Светочка, Ванечка и Женька».       — Я, — Милена берет ее руку в свои ладони, жадно припадает к ней. — Я это, бабушка, я.       Сучья жизнь, и больно, и обидно, и жалко, и тоскливо, и нет сил бороться, карабкаться.              — И долго ты собираешься с ней сидеть? — уставился Рома.       — Странный вопрос.       — Ничего и не странный. Самый обыкновенный.       Милена поднялась из-за стола, взяла чайник с плиты, подлила себе еще кипятка. Чай пить вовсе не хотелось, нужно было заполнить неловкую тишину. Рома впервые в бабушкином доме, он ерзает на стуле на кухне и постоянно озирается, выказывая пренебрежение. Его понять можно, с бабушкой он никогда не был знаком, и отсюда не испытывает никакого сожаления. Единственное, что он желает прямо сейчас, — сорваться и свалить вместе с ней из этого пропахшего лекарствами дома.       — Я остаюсь с ней. И тебя прошу о том же.       У Ромы опять перехватывает дыхание. Они ведут этот бесконечный диалог уже целый вечер, как только муж примчался к ней после работы; она пугливо выглянула из окна, заметив мужской силуэт у калитки, и обрадовалась, когда в фигуре узнала мужа. Признаться честно, она не ждала Рому, будучи уверенной, что его обрабатывает мама. Неуверенно он отпер калитку и несмелой походкой направился по дорожке, когда-то давным-давно усеянной цветами.       — Я тут не останусь, это же очевидно!       — А я не могу оставить бабушку.       Рома тяжело и протяжно выдыхает, будто избавляется от ядовитых паров из своих легких. Так избавляются от того, что отравляет жизнь.       — За ней же кто-то до этого приглядывал?       — Прекрати! — Милена снижает голос до угрожающего шепота.       — Слушай, ты моя жена, я твой муж. Если я сказал, что не хочу, значит, не хочу! Ты не хотела с ней жить, жаловалась мне на нее, весь мозг мне вынесла, что она тебя никогда не любила и винила в смерти матери. Разве не так?       Да, жаловалась. Да, весь мозг мужу проела. Боже, какой стыд.       — Пусть за ней следит кто-нибудь другой. Например, тот, кто с ней бухал в последнее время. Или тот, кто бутылки ей продавал. Снова не прав?       — Ром, пожалуйста, — она закрывает лицо руками.       — Мы оба отлично понимаем, что ей немного осталось.       — Пожалуйста…       — Значит, ты все равно выбираешь остаться здесь?       — Да.       Рома вскакивает на ноги. Бегло оглядывает кухню, словно ищет что-то или пытается вспомнить, будто что-нибудь позабыл на этой чужой ему кухне. В тусклом свете лампочки он кажется высоким и худощавым, совсем не похожим на своих родителей. Его лицо на мгновенье принимает вид серьезный и по-взрослому разочарованный.       — А я буду там один?       — Оставайся со мной.       — Тебе наплевать на меня.       — Это не так, просто я иначе не могу.       — Ночью я тоже буду один?       — Господи, ты о чем?       — Сама знаешь. Я не могу так долго находиться один. Мне же не пятнадцать лет, чтобы самому себя обслуживать.       — Обслуживать? То есть сейчас тебя обслуживаю я?       — Ну а какой смысл в замужестве? Подрочить я и без тебя смогу, только я же не пацан.       По кухне разлетелся хлопок. Она ударила его. В первый раз. Легонько, отчего Рома, вероятнее всего, даже сначала и не понял, что произошло между ними. Милена сжала пульсирующие гневом пальцы, которые только что коснулись горячей щеки мужа.       — Прекрасно, — протянул он. — Вот это по-нашему. Правильно, кто же еще виноват, кроме меня? Я козел бесчувственный, а ты святая, да? Тебя из дома выгнали, я на тебе женился, несмотря на то, что мать мне всю плешь проела, несмотря на то, что…       — Прости меня, — залепетала Милена. — Прости…       — Несмотря на то, что все равно тебя люблю.        Опустив вниз глаза, он взял со стола ложечку, покрутил ее в пальцах, успокаивая себя.       — Прости, я глупость сказал. Ты же знаешь, что ничего такого не думаю. Просто… просто я уже абсолютно отвык быть один во всех смыслах. Мы с тобой так долго, что я не представляю, как останусь в одиночестве, даже в собственном доме.       Она обняла его, прижалась к нему, ощущая биение его сердца. Запустив пальцы в волосы у него на затылке, поцеловала в губы.       — Я тоже погорячилась.       Рома улыбнулся.       — Это правда. Ты у меня горячая. — Он заключил ее в объятия. — Ладно, сегодня переночую с тобой, а завтра что-нибудь придумаем, хорошо? Кстати, а ведь здесь мы ни разу… ну ты понимаешь? Ты же понимаешь, что я хочу за то, что остаюсь с тобой?              Дни, похожие друг на друга как капли воды, текли медленно, почти бесконечно. Август. Поздно светало и рано темнело, день становился все короче, а ночь длиннее. Это лето и вовсе выдалось не урожайное, все жаловались, стоя в очередях; да и насекомые всякие замучили, спасу нет — то саранча, то гусеницы, то тля, то капустницы. К концу месяца зарядил дождь, так некстати.       Ее день рождения прошел в унынии. Даже в такой день никто не сумел продержаться ровно минуту, чтобы не поссориться, чтобы не схлестнуть свои принципы с принципами чужими. Казалось, всем места мало, всем воздуха рядом друг с другом не хватает.       Здесь, в родном доме, бабушка изо дня в день перелистывала старый фотоальбом, воскрешая имена и судьбы, а там — в новой семье — муж, подпитываемый нравоучениями матери, обиженно фыркал: месяц, целый месяц ты не ночуешь в доме!       Прислонившись к прохладному стеклу, по которому занудно уже сутки барабанил дождь, Милена думала об одной удивительной штуке. Вот же как бывает, раньше она никому была не нужна. Там чужая и тут чужая, и ничего не поделаешь. Зато сейчас, хоть разорвись. Как меж двух огней, остается выбрать, в каком сгореть дотла, чтобы перестать существовать самой… По серой улице вдоль домов туда-сюда бегала Ольга, снова в поисках своего несносного мужа. Бежит, оглядывается по сторонам, заглядывает в чужие окна, что-то приговаривая. Вот же жизнь сучья, одно и то же и ничто не подвластно годам.       — Я устала, — постоянно говорит бабушка, и у Милены не достаточно отваги отвечать ей, что все будет хорошо, потому что бабушка устала от жизни.       — Скоро все кончится, я чувствую.       — Не говори так, еще выкарабкаешься.       Бабушка лишь усмехается.       — Альбом вместе со мной положи, — просит она, — хочу вместе с ними уйти.       Милена согласно кивает.       — Не забудь! Пообещай мне!       — Обещаю!       Этой же ночью бабушки не стало.       В обнимку с фотографиями, скрючившись на холодном полу, Милена не могла удержать рыданий. Вот и все, конец. Она трясла фотографией молодой матери, еще не замужней, той самой фотографией, где она так на Брижит Бардо похожа, она кричала ей, звала ее, где бы та не была. На небесах? Так ответь же мне! Ответь! Мама! Почему ты ушла! Почему? Почему ты не поговоришь со мной? Почему молчишь? Если ты слышишь меня, то почему не отвечаешь?       Хоронили бабушку в теплый денек, погожий.       — Надо же, — ежилась свекровь, — обычно говорят, какая погода, такой и покойник был при жизни. Видимо, врут люди.       — Зачем вы так говорите? — без всяких обвинений спросила Милена. — Ведь вы ничего не знаете.       — Ой, девочка моя, я достаточно в жизни повидала, чтобы в людях разбираться.       Свекор держался подальше, словно его тяготило сие мероприятие. Разгуливал вдоль могил, читал таблички и покачивал головой, будто гулял по центральному парку. Пришел и Иван. Даже кинул горсть земли.       А на следующий день, когда Ольга вновь будет искать мужа, его мертвым обнаружат в конце последней улицы. С приспущенными обмоченными штанами и разбитой головой в луже собственной крови. То ли кто проломил череп, то ли сам упал, запутавшись в пьяных ногах. Поселок недолго бурлил слухами, потому что вскоре опасная и грозная река выплюнула тело Ольги, как когда-то выбросила на берег тело отца Милены. Отныне они врозь; лежат по разные стороны кладбища: он на правильной, она на срамной.       — Ром, — ночью позовет Милена спящего мужа.       Рома приоткроет глаза, потрет лицо, недовольно поглядит на нее:       — Чего не спишь?       — Я боюсь.       — Чего?       — Умереть.       Шумно, со вздохом, Рома откинется на подушки: господи!              Через полгода, после того как Милена окончит кулинарку, они уедут из Михайловска в Приморье, где приятель Ромы пообещал ему хорошую работу.       — Нет! — закричала свекровь и закрыла грудью дверной проем. — Не пущу!       — Мам, мы не просим разрешения, это факт. Мы уезжаем.       — Нет! — заливаясь материнскими слезами, только и могла выговорить она.       — Да!       — Нет!       — Ох, господи! — Рома потер виски ладонями. — Голова уже кругом! Что за детский сад, ей-богу!       — Отец, скажи своему сыну что-нибудь! Останови! Это все она, сука дрянная, настроила сына против родителей!       Свекор подозрительно молчал, стреляя глазами от жены к сыну.       — Ну, что сказать? Он уже взрослый парень, путь сам решает.       — Что??! — взревела свекровь. — Я не позволю ему уезжать! Если она, — указательный палец угрожающе настроен на Милену, — эта блядь хочет уезжать, пусть катится отсюда! А сына я не отдам!       Оставшиеся полгода свекровь изводила себя печальными переживаниями ближайшей потери единственного сына. Потеря. Она так и называла это. Ее глаза, казалось бы, навсегда опухшие и покрасневшие от вечных слез глядели с глубокой нежностью и чувством глубокой утраты на сына, с презрением на молчаливого супруга и с ненавистью на невестку.       — Мама, успокойся! — ровно говорил Рома. — Ничего страшного не происходит! Это просто жизнь, дети всегда покидают родительское гнездо. Законы природы!       Однако свекровь слова сына абсолютно не утешали, наоборот, приводили в бешенство: с яростью дикой кошки она выпрыгивала в центр гостиной и принималась пересказывать все горести и тяжести ее поздней беременности, как врачи советовали ей отказаться от материнства из-за проблем с нервами и женским здоровьем, как днем и ночью они со свекром пытались зачать дитя, дитя своей любви, и только один бог ведает, как им это удалось…       — Боже правый, без подробностей! — вскрикивал Рома, вздевая руки к небу. — Избавь меня от них!       — Ветрянка, желтуха, воспаление легких, — загибала пальцы свекровь, — а помнишь, Ромочка, как ты застудился, играя на студеном полу у соседского парня, а потом мочиться не мог без болей, а?       — Мама!!!       — Что мама! Я всю жизнь тебе посвятила, и вот чем же ты мне платишь в старости? Бросаешь мать!       Как правило, скандал заканчивался каждый вечер одинаково. Рома, затыкая уши, убегал из гостиной, закрывшись в своей комнате, свекор уходил на ежедневную вечернюю прогулку, свекровь рыдала из глубины своей спальни, горько причитая, а Милена… а Милена как лишний человек в новой семье имела значения не больше дивана или светильника, к которым возвращаются, когда вроде как вспоминают, что не погасили свет или не перестелили плед.       Провожать молодых в аэропорт Новосибирска отправился только свекор. Свекровь же осталась дома, вся зареванная она настоятельно попросила Рому не звонить ей по пустякам и, в частности, когда приспичит или хвост прижмет.       — Ладненько, — ликуя от предстоящей поездки, отозвался Рома, отчего слезы так и хлынули из глаз свекрови.       — Ну-ну, — как бы утешил сын, — нечего рыдать, как по покойнику.       Самолет взлетел, сердце Милены дрожало от страха, счастья, что наконец-то жуткая история про хрущевку остается позади, и от предстоящего будущего. Чистый горизонт впереди светился большими и великими надеждами; она буквально видела, как небо окрашивается в золотистый цвет — цвет начала их новой жизни. Она накрыла своей ладонью ладонь мужа, и он в ответ крепко сжал ее.              А примерно через год с Миленой приключилась неприятность прямо на рабочем месте. Большая кастрюля, опасно стоявшая на самом краю кухонной плиты, едва заметно покачнулась и опрокинулась, извергая литры огненной воды. Милена слишком поздно кинулась к плите, протягивая руку к кастрюле, отчего добрый литр ошпарил левую ладонь. Она взвыла от боли, пока металлическая крышка ошалело подпрыгивала на кафеле, намереваясь, закатиться куда подальше с глаз долой.       Стиснув зубы и стараясь не замечать боль, она продолжила работать, пока кто-то из коллектива не заметил ее вздутую, покрывшуюся волдырями кожу на ладони и не велел ей бросить к чертовой матери этот долбаный противень с выпечкой.       В окнах их маленькой квартирки на окраине Приморья горел свет. Удивительное, почти граничащее с восторгом, чувство — когда дома кто-то ждет; когда не гаснет мягко льющийся свет на уличную полночь до той поры, пока в замочной скважине не повернется ключ, не щелкнет затвор, и не послышится долгожданный шелест шагов… Бесшумно она открывает входную дверь, проворно работая одной правой рукой и оберегая левую. Надо же, с левой рукой ей почему-то не везет, все несчастья валятся именно на нее: в детстве сломанные пальцы, сейчас ожог, к тому же приличный по масштабу поражения и мерзкий на вид. Из глубины квартирки доносятся звуки, смех, голоса, наверное, телевизор работает. Рома часто засыпает под монотонное бормотание какого-нибудь ведущего или какого-нибудь бессмысленного фильма, говорит, так лучше спится. Потирая уставшую шею, она проходит вглубь, лишь на мгновенье озадачиваясь смутным воспоминанием, образом, картинкой, как штык вставшим перед глазами: обувь в прихожей, чужая, женская. Туфельки.       Почему-то туфельки ей запомнились больше всего. Стертые каблучки, на носках мелкие, как царапинки от коготков кошки, полоски. И размер маленький, аккуратный. Обычно такие ножки запоминаются в тесных и длиннющих очередях, когда от смертной скуки больше некуда девать остекленевший взгляд. На их узкой, совместным трудом заработанной супружеской кровати, Рома с гордостью демонстрировал свое мужское естество во всей красе какой-то полуголой девке с маленькими грудями с торчащими, как свиные хвостики, сосками. Его широкая похотливая улыбка от уха до уха быстро захлопнулась, едва он перевел взгляд от любовницы на законную супругу. Девушка с визгом выскочила из постели, промчавшись мимо Милены в ванную комнату, обдавая ее фруктовым запахом духов, запахом свежего пота и запахом предстоящей близости с мужчиной. Рома же, прикрыв свои причиндалы руками, то бледнел, то зеленел, бормоча сущую околесицу, мол, все не так, как это выглядит на самом деле.       Потом они вдвоем сидели на кухне за небольшим столиком, за которым могло уместиться только два человека. Еще неделю назад за завтраком они обсуждали покупку нового стола с хотя бы четырьмя стульями: вдруг к нам будут приходить друзья, а места совершенно нет. Купим, соглашался Рома, обязательно купим новый стол и стулья. Сейчас же он курил, держа в дрожавших пальцах сигарету, а пепел сыпался прямиком на столешницу. Растрепанные волосы, лихорадочный блеск в глазах, нерешительно он сказал:       — Может, замнем это дело?              После развода наступили долгие годы одиночества.       Развелись они быстро, в один день, не потратив и последнего часа друг на друга. Ее подпись, его подпись, и свободны как ветер в поле. Теперь они никто друг другу, прохожие, могут пойти в противоположные стороны и даже не оборачиваться. Развод обычно диктует определенные социальные нормы, которых многие охотно придерживаются. Рома закурил, на этот раз уверенно орудуя пальцами и ртом, из которого вместо слов вырывались струйки плотного дымка. Как странно, после стольких лет, совместно проведенных и прожитых, им нечего сказать друг другу.       — Ну давай, что ли, — бросая окурок в урну, проговорил Рома. — Пока.       — Пока.       Он кивнул. Она кивнула в ответ. Он повернул направо, она налево.       Иногда ей снились эти туфельки. Всякий раз по-разному: бывало точь-в-точь такие же, а бывало причудливой формы и цвета. Как насмешка, как напоминание, что бабушка Зоя была права: «Вот увидишь, Миленка, еще накрутишь с ним сопли на кулак! Запомни хорошенько, что у несчастных женщин не бывает счастливых детей!»       Порой она подумывала уехать из Приморья, вернуться в Михайловск. Собрать вещи или лучше без них, купить билет в один конец и возвратиться туда, где прошло детство, туда, где с закрытыми глазами находишь дорогу домой, где зимой воздух пропитан стиральным порошком, а летом горячей дорожной пылью, где под ногами дорога вымощена все тем же камнем, о который каждое утро запиналась нога. И пару раз она в горячке хваталась за чемодан. Только вот напрасно. Михайловск — город мертвецов, в котором ни одна живая душа не жаждет ее появления. В этом Михайловск ничем не уступал Приморью — городу мертвых надежд. Да и собственно, было уже без разницы, какую точку опоры искать, какой клочок земли выбрать, чтобы остановиться, чтобы перестать убегать. В конце концов, она отставляла чемодан, прятала его вглубь шкафа и накрывала верхней одеждой, как раньше делала бабушка, пряча флягу с бражкой. Боже мой, подумать только, отныне и у нее есть свой маленький грязный секрет, мастерски припрятанный в укромном местечке.       — Я люблю Щегловск, — скажет ей Егор, — правда, очень люблю. Вся моя жизнь связана только с ним от начала и, пожалуй, до самого конца.       — Не надо, не говори так! — Милена поежится на этих словах, хоть по лицу Егора и пробежит довольная, умиротворяющая улыбка.       — Так все-таки, Михайловск или Приморье? — спросит он.       — Наверное, ни один.       Ни Михайловск, ни Приморье не подарили ей ничего на будущее. Как раньше бывало с детскими одежками, что покупались впрок или на вырост. Всегда было что-то, что можно использовать через год или, может быть, два. Но Михайловск, и Приморье, напротив, оставили ей все на память; то, что можно доставать из высоких антресолей, распутывать тугой узел и вытряхивать пеплом прошлого на чистую простыню настоящего. Города-призраки, в которых другие, точно такие же, как и Милена, искали счастья, но ничего не находили. Так и не пустив корней, уходили в забвение, ускользали мрачными тенями, стирались в памяти и со страниц старых фотоальбомов.       Однажды она видела и Рому. Прошло лет пять или шесть после развода, неважно. Важно было иное. Крупным шагом он направлялся к машине, черной и скользкой после дождя, в руках неся набитые донельзя пакеты с продуктами из магазина. За ним семенила молодая и привлекательная женщина, которая на ходу рылась в кошельке и что-то бормотала о высоких ценах. Позади беззаботно вышагивали двое мальчишек, близняшки или двойняшки, но это тоже было неважно. Они громко кричали, размахивая руками и кривляясь, будто до сих пор играли в игру, еще начатую дома. Рома, утративший юношескую худощавость и обретший незначительное брюшко взрослого мужчины, довольно улыбался, укладывая пакеты в багажник, открывая двери мальчишкам и переглядываясь с женщиной той самой улыбкой, какая зарождается на устах давно женатых людей. Глупо, но Милена обратила внимание на ногу этой женщины, ее размер. Нет, разумеется, это была не она.       Машина легонько качнулась и поплыла вперед, оставляя Милену позади. Интересно, думала она, Рома спит только с этой женщиной или еще с какой? Хранит ли верность, преданность? Или в их прихожей так же появляются чужие туфельки? Рада ли свекровь? К тому моменту родители Ромы тоже претерпели некие семейные изменения. Это произошло в первый год их переезда. Одним вечером позвонил свекор, сразу же попросил передать трубку сыну. Голос у него был измученный, отчего Милена ненароком решила, не приключилась ли беда со свекровью?       Рома слушал отца сдержанно, часто сводя красивые брови на переносице и наматывая телефонный шнур на указательный палец. Он нервничал.       — Ну и козел же ты! — наконец разразился Рома, что Милена подпрыгнула на месте. — Старый похотливый козел!       И бросил трубку. Отдышавшись, перезвонил уже сам.       — Как ты мог! — кричал Рома. — Что теперь люди будут думать о нас?       Спускавшись каждый раз на вечернюю прогулку, свекор невольно встречался с соседкой, жившей этажом ниже, тоже любившей прогулки перед ужином. Сначала они мило беседовали, а потом в один не очень прекрасный день свекор собрал свои вещи и спустил их на этаж ниже.       — Как ты мог бросить мать?       — Нечего на меня орать! — голос свекра окреп и отчетливо зазвенел в телефонной трубке. — Сопляк! Ты тоже ее бросил! Скажи не так?       Рома дышал часто, шумно. Его красивое лицо покраснело от злости и досады, но вероятнее всего и по большей части от правды.       — Сколько я мог жить в этом концлагере? — вопрос, который и отец, и сын задали одномоментно.       Дальше Милена не слышала разговора, ибо ушла на кухню и уселась за их маленький, такой тесный столик. Ей не хотелось подслушивать мужа, хотелось, чтобы он сам пришел к ней и поделился бедой, хотел найти в ее объятиях утешение. И он нашел. Они занялись любовью прямо на столе, а после она баюкала его, как маленького мальчика, поглаживала по спине и шептала ласковые слова, пока Рома редко всхлипывал от горечи, повторяя: ненавижу его.        Когда спустя столько лет полного, плотного и привычного одиночества она увидела парня с фотоаппаратом в руках, сидящего за столиком кафе и извиняющегося перед Ульяной, в трезвой голове, давно не занятой туманом влюбленности и, упаси боже, любви, прозвенел тревожный звоночек. Только вот тогда она не поняла смысла тревоги. Чего ей следует бояться? Разве двадцатилетний парнишка может причинить ей больший вред, чем тот, который она пережила?