Второе полугодие

      — В этот раз тебе не скрыться от меня, грязнокровка!       Белластриса Лестрейндж приближалась к ней из противоположного конца зала. Она взмахнула палочкой, и предплечья Гермионы тотчас обвили крепкие веревки. Ещё один взмах, и ноги скрутило судорогой. Девушка покачнулась. Освободиться не было никакой возможности, равно как и пошевелиться. Щиколотки свело с новой силой, и юная ведьма рухнула на пол. За спиной Беллатрисы она увидела Гарри и Рона, которые за руки были подвешены к перекладине на потолке. Запястья парней сковывали толстые цепи. Лица покрыты кровью, но Грейнджер отчего-то поняла, что друзья пока живы.       Лестрейндж нависла над ней, грубо схватив за подбородок, заставляя поднять голову.       — Сейчас ты расскажешь мне всё, тварь, — словно бы пропела она.       — Я не знаю… ничего не знаю, — слабо выдавила из себя девушка.       — Это я уже слышала, — зашипела Беллатриса. — Не хочешь по-хорошему — сыграем по твоим правилам.       Она поднялась, поворачиваясь к мальчикам.       — Авада Кедавра!       Из палочки вылетел зелёный луч, и Рон, сорвавшись с высоты, с глухим стуком упал на каменные плиты. Его рука дёрнулась в последний раз. Уизли затих и больше не шевелился.       — Неееет! — Гермиона в ужасе переводила взгляд с тела друга, только что ставшего трупом, на Лестрейндж. — Сука!       Беллатриса улыбнулась, кривя рот в мерзкой гримасе. Её лицо уже налилось бешенством.       — Тебе что-то не нравится, грязнокровка? Говори! Немедленно говори, падаль!       Гермиона встретилась с её черными глазами. Безумство и злость плескались в них, рискуя вылиться во внешний мир. Девушка покачала головой.       — Ах ты не хочешь! Какая же упрямая куколка. Лацеро! Круцио!       Тело выгнулось дугой, на руках открылись раны, кровь хлестала, не останавливаясь. Ведьма с трудом подняла глаза, вновь фокусируясь взглядом на Беллатрисе, продолжая всё так же молча взирать на свою мучительницу.       — Гордая значит, да? Ну хорошо…       Вторая вспышка ударила Гарри. Он обмяк, оставшись висеть, лишь голова Поттера безвольно упала на грудь. Очки съехали с носа и разбились на мелкие осколки, которые брызнули во все стороны. Гермиона закричала так пронзительно, что, казалось, её вопль навсегда останется в этих стенах, пугая будущие поколения своим отзвуком. Беллатриса громко захохотала.       — Мальчик, который… ха-ха-ха… умер. Бесславный вышел финал истории. Теперь ты совершенно одна, и скоро присоединишься к друзьям, но напоследок я хочу, чтобы ты визжала!              Лестрейндж приблизилась, грубо схватив девушку за подбородок       — Прошу, доставь мне это удовольствие, грязнокровка! — прошипела она и вновь занесла над Грейнджер палочку.       — Белла!       Гермиона дёрнулась, заслышав до боли знакомый голос. Сердце пронзил электрический разряд.       — Люциус, — одними губами прошептала она.              Беллатриса вновь залилась настигшим её приступом смеха, согнувшись пополам, будто ненормальная.       — «Люциус?» Да ты видимо совсем вскружил девчонке голову, старый извращенец.       В гостиную неспешной поступью вошёл Люциус Малфой. Постукивание его трости эхом отражалось в полупустом помещении. Гермиона знала: сейчас, вот сейчас он спасёт её. Не может не спасти. Это же Люциус, её Люциус. Но что там сказала эта сумасшедшая?       «Вскружил голову?»       О чём это она?       — Белла, дорогая, я сам хочу поговорить с мисс Грейнджер.       Мужчина, приблизившись, склонился над девушкой, которая тут же потянулась к нему всем телом.       — Люциус, пожалуйста… — она слабым голосом позвала его, не понимая, чего же тот ждёт.       Малфой криво улыбнулся.       — Неужели ты так и не догадалась? Я думал, самая умная ученица Хогвартса в состоянии сложить два и два.       Гермиону передёрнуло, таким холодом веяло от него сейчас.       — Что ж, — продолжал мужчина. — Твоя тупость и доверчивость только сыграли мне на руку. Ты всерьёз поверила, что интересна мне? Что можешь вызывать у людей хоть какие-то чувства, кроме… — он на секунду задумался. — Брезгливости? Ты? Грязнокровка без роду и племени?       Он сплюнул на пол прямо рядом с ней. Колдунья в ужасе вглядывалась в знакомое лицо и не узнавала стоявшего перед ней человека. Кто он? Что за дьявол укрылся под его личиной?       — Что ты такое говоришь?       — Заткнись и не смей меня перебивать!       Щёку обожгла острая боль. Сильная пощёчина, обрушившаяся на ведьму, заставила всё внутри сжаться. Она стиснула зубы. Что происходит? Как он посмел поднять на неё руку? В носу защипало.       — Запомни раз и навсегда: время, проведённое с тобой, было самым отвратительным в моей жизни. И теперь, кажется, я никогда уже не отмоюсь от прикосновений твоих мерзких рук и грязного рта, — Малфой поморщился и стряхнул невидимые пылинки с манжет рубашки. — Но такова цена победы Тёмного Лорда. Если он пожелал для меня этой участи, так тому и быть. Пусть она станет самой большей жертвой во имя его великой победы.       Слёзы, уже не переставая, лились из глаз Гермионы. Она из последних сил давила подступающую к горлу истерику, не позволяя себе начать всхлипывать в голос. Её мир только что растоптали, разрушив мечты и надежды.       «Идиотка, ну какая же ты идиотка!»       Голос предательски дрогнул, но всё же, едва слышно, девушка прошептала:       — Люциус, как ты мог…       Она всё пыталась поймать его взгляд, пыталась отыскать в нём знакомую теплоту. Или её никогда там и не было? Но когда серые глаза наконец встретились с карими, в них стояло лишь откровенное презрение. Гермиона отшатнулась от мужчины, как от огня.       — И. Не. Смей. Больше. Называть. Меня. По. Имени.       Люциус, точно ядом, брызнул в лицо ей эти слова, старательно выделяя каждое.       — Ты этого не достойна. Хотя поздно разглагольствовать о каких-то манерах. Жить тебе осталось всего ничего, — он надменно усмехнулся. — Жаль я не трахнул тебя тогда. Я бы не очистился до конца своих дней, но порвать грязнокровку… — усмешка стала шире, превратившись в жуткий оскал. — О да, оно бы того стоило!       Малфой поднялся.       — Пришло время прощаться, мисс Грейнджер.       Люциус наставил на неё палочку. Гермиона в последний раз посмотрела прямо в лицо мужчины. Слезы всё текли, душа была скомкана и выброшена куда-то на мусорную свалку, сердце — разбито. В голове не осталось ничего, кроме абсолютной пустоты. У неё забрали всех, кто был дорог. Её предали, надругавшись над нежными чувствами. Не осталось ровным счетом ничего. В целом, сейчас смерть не самый плохой исход.       — Авада…       Зелёный свет залил комнату, проникая в каждую щель и уничтожая всё на своём пути. От него невозможно было убежать или спрятаться. Смертельное оружие всегда будет на шаг впереди и неминуемо настигнет свою жертву.       — Нееет!       Гермиона громко закричала и проснулась, подскочив на кровати, с трудом переводя рваное дыхание и ощущая каждый удар гулко колотящегося сердца, которое больно спотыкалось о рёбра.       — Нет!       В комнате было темно. С улицы доносился слабый свет, проникая в прорезь между шторами. Она сжала простынь. Холодная шёлковая ткань приятно охлаждала и приводила чувства в относительное равновесие. Сорочка насквозь пропиталась потом.       «Дыши!»       Гермиона несколько минут сидела, тупо уставившись в пространство. Дыхание постепенно выравнивалось. Шум в голове утихал. Она встала, подошла к окну, приоткрывая его и вдыхая морозный воздух, потоком хлынувший в комнату. Стало легче. С неба снова валил снег, и парк мэнора выглядел таким безмятежным, совершенно непохожим на её кошмар.       Ведьма постояла так с минуту и прикрыла створку. Не хватало ещё простудиться. Сон сняло как рукой, однако и возвращаться в кровать не было никакого желания. Бесконтрольное чувство страха всё никак не отпускало колдунью, заполняя своей тягучей вязкой жижей внутренности.       Гермиона прошла в ванную. В зеркало на неё взглянула уставшая девушка, словно бы измотанная тяжёлым днем, со спутанными волосами и тёмными кругами под глазами. Она открыла кран, позволяя хлынувшей струе охладить запястья, умылась и залезла под душ, стараясь смыть с себя неприятные ощущения. За те пять дней, что колдунья провела в поместье, это был её первый кошмарный сон. Грейнджер ожидала чего-то подобного, но не догадывалась насколько пугающе-реалистичным окажется сновидение. Ведьму снова затрясло.

***

      Вообще каникулы протекали довольно бодро. Гермиона пыталась хоть как-то замедлить время, но оно неумолимо утекало сквозь пальцы. Каждое утро она проводила в библиотеке. Вначале колдунья оценила её масштабы: прошлась вдоль всех стеллажей по четырём этажам, заглядывая в каждый закуток. Затем, более внимательно ознакомилась с картотекой, имеющейся тут же и составляемой не одним поколением Малфоев, и бегло изучила корешки на переплётах. Казалось, здесь находились книги обо всём. Тёмные искусства, история магии, старинные рукописи и былины, сказания о волшебниках средних веков и книги, содержащие всевозможные рецепты редких и опасных зелий. Девушка забирала с полки особо заинтересовавшее её издание и устраивалась вместе с ним в одном из мягких кресел у большого окна. Несколько часов её мысли витали где-то на страницах перелистываемого фолианта. Люциус же в это время в своём кабинете продолжал корпеть над бумагами, пытаясь отыскать правильный курс для преумножения состояния рода и ведя деловую переписку с одним из волшебников из-за рубежа, который заинтересовался коллекцией древних кристаллов, собираемой ещё дедом Абраксаса Малфоя.       За обедом Гермиона и Люциус встречались в столовой и уже не расставались вплоть до отхода ко сну. Они много гуляли, и Малфой наконец понял, что означает выражение «разговаривать обо всём и ни о чём», которое раньше приводило его в недоумение. Юная ведьма с лёгкостью поддерживала беседу почти на любую тему, и мужчине всё больше льстило её общество.       Окончательно замерзнув, возвращались в поместье, где проводили время за игрой в волшебные шахматы, правила игры в которые, после первого курса Хогвартса, девушка освоила как свои пять пальцев, или в покер. Люциус быстро раскусил азы этой магловской игры, и вскоре практически каждая партия оставалась за ним.       По вечерам Гермиона залезала к Малфою, устроившемуся в кресле у огня камина, на колени, и они долго и страстно целовались, обжигая друг друга расцветшими среди холодной стужи чувствами. Поцелуи становились всё глубже, руки Люциуса исследовали всё больше, однако он ни разу не переступил грань.       Возвращаясь к себе в комнату, Гермиона наполняла ванну тёплой водой, добавляла пену и, ощущая грызущие изнутри стыд и неловкость, ласкала себя, представляя красивые черты Люциуса и то, как он оказывается здесь, вместе с ней, и проникает своими пальцами в её женскую плоть, доводя до исступления. Ведьме хотелось кричать его имя, когда, доведя себя до пика, гриффиндорка откидывала голову назад, тяжело дыша и пытаясь отогнать застилающую глаза пелену, а внутри всё взрывалось и пело. Но девушка опасалась, как бы её случайно не услышали домовики, поэтому лишь шептала. Раз за разом. Остервенело. Будто непреложную истину.       «Люциус…»

***

      Гермиона выключила воду и заплела волосы в косу. Искажённое злобой лицо того, другого Люциуса из её сна, всё никак не выходило из головы. Как и те слова. Омерзительные, гнусные, больно бьющие наотмашь. Она дотронулась пальцами до щеки. Ничего. Однако насколько правдоподобным казался удар.       Девушка вернулась в спальню, замерев на середине комнаты. Сил терпеть до утра у неё просто не осталось. Нужно увидеть его прямо сейчас, немедленно, чтобы убедиться — Люциус по-прежнему тот самый человек, что заставляет юную гриффиндорку с каждым днём всё больше раскрывать перед ним своё сердце, влюбляясь заново, словно после Обливиэйта. Гермиона накинула новую сорочку и как была, босиком, выскользнула за дверь.       Коридор мэнора встретил Грейнджер мёртвой тишиной. Свет нигде не горел. Прокравшись на цыпочках до соседней комнаты, девушка нажала на ручку, про себя надеясь, что дверь не скрипнет. Она оказалась в покоях Люциуса, которые уже были ей знакомы. Колдунья приблизилась к высокой кровати. Хозяин поместья крепко спал, его длинные светлые волосы разметались по подушке, лицо выглядело умиротворённым и расслабленным. Этот человек не имел ничего общего с только что виденным Гермионой во сне.       Она тихонько откинула край одеяла и, забравшись на постель, подползла поближе к Люциусу, утыкаясь лицом в его широкую спину. В нос проник древесный аромат сандала. Гермиона перекинула через Малфоя руку, прижимаясь ближе и наслаждаясь теплом, которое исходило от мужчины и приятно обволакивало девушку, точно невесомое покрывало. Гермиона вдыхала его запах, постепенно распадаясь в нём на атомы, и ей казалось, что в целом мире сейчас не существует более защищённого места чем здесь, рядом с бывшим Пожирателем смерти.       Люциус, ощутив чужое присутствие в спальне, тотчас проснулся, но поняв, что к нему в комнату пробралась Гермиона, не спешил себя выдавать. В спину врезался её носик, маленькая рука обвила торс мужчины, а холодные пальчики быстро пробежали по животу, очертя рельеф пресса. Девушка еле слышно сопела и щекотала кожу ресницами. В нём медленно закипало желание, и наконец Малфой не выдержал и развернулся, сгребая девчонку в охапку и прижимая к себе ещё ближе, встретившись взглядом с испуганными глазами. Гермиона тут же вцепилась в его плечи.       — Что случилось? — Люциус провёл рукой по мягким волосам.       — Мне приснился кошмар. Ты… — и ведьма, спотыкаясь на каждом предложении, сбивчиво поведала о том, что так её напугало. — Я просто должна была убедиться, что всё это не взаправду. Прости, пожалуйста, что разбудила среди ночи.       Она прикоснулась к его губам, оставляя на них краткий поцелуй, и обвила руками шею, прячась на груди мужчины.       — Всё хорошо, девочка. Я здесь. Я с тобой. И никогда не причиню тебе вреда, — шептал Люциус, целуя её в ответ и нежно скользя пальцами по тонкой шее.       Его голос моментально успокаивал, словно фонарь, зажжённый в кромешной тьме, отгонял всех скрывающихся в ней чудовищ. Гермиона ещё сильнее обхватила мужчину, впиваясь ногтями в кожу, боясь отпустить, словно Малфой мог исчезнуть прямо из спальни мэнора, растворившись в воздухе, или, что ещё хуже, превратиться в того монстра из её кошмара. И будто только от ведьмы сейчас зависело его будущее.       Люциус напрягся. Между их телами сейчас была лишь тонкая ткань девичьей сорочки. Небольшая грудь Грейнджер вздымалась, скользя по торсу мужчины, будто дразня слегка набухшими от холода сосками. Он понимал, что больше не сможет сдерживаться. Не сможет чисто физически. Тем временем Гермиона слегка отстранилась, найдя взглядом его серые глаза, едва различимые в тусклом свете, и вновь припала к прохладным губам мужчины, перекидывая через Люциуса ногу и оказываясь сверху. Внутри неё потоками лавы клокотала река сладкого изнеможения. И единственным человеком, который мог потушить это адское пламя, был Люциус. В животе приятно заныло распускающееся лихорадочное желание. Пальцы терялись в белых прядках.       Мужчина что-то глухо пробормотал и, схватив ведьму одной рукой за затылок, другой за талию, вжал в своё тело. Его губы быстро перехватили власть, яростно впиваясь в рот Гермионы, обрушиваясь с неистовой силой, будто штормовые волны, разбивающиеся о каменистый берег. Немного грубо Малфой проник в разгорячённую плоть языком, встречаясь с её собственным, сплетаясь с ним в единое целое и ударяясь о зубы. Уже не сдерживаясь, Люциус заскользил губами по шее девушки, с удовольствием касаясь бархатистой кожи. Руки сминали мягкие ягодицы. Гермиона застонала, а он, будто заслужив похвалу, ласково дотронулся кончиком языка пульсирующей венки. Сердце грозилось вырваться из груди. Не желая расставаться с её хорошенькой, маленькой попкой, Малфой шлёпнул по ней ладонью, контролируя силу, чтобы не переборщить, и тут же поглаживая место удара. Громкий выдох наслаждения вырвался из груди девушки.       Ведьма заёрзала на нём, опускаясь всё ниже и ощущая у себя между ног, под тканью его боксеров, налившийся кровью член. Гермиона почувствовала, как становится влажной, и интуитивно начала двигаться вперёд-назад, скользя по всей напряжённой длине. Люциус замер.       — Мерлин, ты сведёшь меня с ума, — выдохнул он, чувствуя, как собственная плоть становится твёрже, болезненно ноя, не в силах уже выносить столь тесный контакт юной волшебницы. — Ну держись!       Малфой резко сел, придерживая Гермиону, и вынуждая ту откинуться назад, уперевшись на локти. Она смотрела на него снизу вверх, громко дыша, словно в лёгких вообще не осталось воздуха. Губы распухли, волосы растрёпаны, одна из бретелек вот-вот норовит сползти с плеча. Неосознанно, девушка продолжала двигать бёдрами навстречу мужчине. Неутолённая страсть ещё полыхала внутри. Как же колдунья хотела его в эту минуту!       — Люциус, пожалуйста… — умоляюще захныкала Гермиона, а узел в животе скручивался всё сильнее.       С его лица она перевела взгляд на торс, который впервые наблюдала обнажённым. Света катастрофически не хватало, но тех неясных отблесков от окна было достаточно, чтобы увидеть подкаченную грудь, которую пересекал большой уродливый шрам с неровными краями, и пресс с наметившимися кубиками.       Продолжать с неприкрытым восхищением рассматривать себя, Люциус не дал, склоняясь над девушкой, из-за чего ведьма, расслабив локти, упала спиной на мягкие простыни. Сорочка бесстыдно задралась практически до пояса, но сейчас это волновало Гермиону в последнюю очередь.       — Пожалуйста, что? — вкрадчиво растягивая слова в своей излюбленной манере, негромко поинтересовался Малфой у лежащей под ним гриффиндорки.       Краешек его рта пополз вверх. Мужчина явно наслаждался ситуацией. Люциус увидел, как карие глаза расширились ещё больше. Под воздушным кружевом теперь более отчётливо проступали спелые ягодки сосков.       «Хватит церемониться с девчонкой! Просто войди в неё наконец!»       — Пожалуйста… возьми меня, — жалобно и почти беззвучно прошептала Гермиона, чувствуя, как горят её уши.       Малфой с иронией улыбнулся. Тепло его дыхания уже достигло нежной кожи, заставляя всё внутри девушки трепетать с новой силой.       — Нет, нет, мисс Грейнджер, — он практически лёг на неё, тяжело придавив животом. — Сегодня у меня на вас немного иные планы.       Одним взмахом руки он избавил Гермиону от сорочки, и теперь колдунья лежала перед ним полностью обнажённая. Люциус заметил быстро промелькнувшее в карих глазах разочарование, которое обернулось стыдливой робостью. Он не мог удержаться, хотя прекрасно понимал, что его действия смутят девчонку, и всё же Малфой, насколько это было возможно в полутьме, с жадностью всматривался в представшую перед ним чарующую картину. Аккуратная маленькая грудь с розовыми ареолами сосков, выпирающие острые ключицы, плоский животик. Грейнджер была восхитительна в своей невинности и юности.       — Посмотри на меня, — шёпотом попросил мужчина, нежно касаясь длинными пальцами пылающей кожи её щеки. — Ты такая красивая!       И когда Гермиона снова встретилась с ним взглядом, Люциус мягко прижался к её губам, плавно переходя на шею и одаривая ведьму нежными поцелуями, от которых у той закружилась голова и приятно свело ноги. Она шумно выдохнула, наслаждаясь лёгкими, почти невесомыми, но обдающими жаром, прикосновениями. Девушка обняла Люциуса, отвечая на ласку и заставляя припасть к себе ещё ближе.       От шеи Малфой, не прерывая дорожку, прокладываемую губами, неспешно спустился к полушариям груди, накрывая своим ртом острый сосок и вбирая его в себя, осторожно дразня языком. Гермиона в упоении охнула. Рукой мужчина сжал грудь, теребя другую бусинку, чувствуя, как та затвердевает между пальцами, а юная колдунья вся замерла, прильнув к нему, словно всё это время они были потерянными кусочками одного и того же пазла, и только теперь фрагмент наконец сложился. Тёплый бриз нарастающего возбуждения окутывал Грейнджер, и ей на миг почудилось, что она не справится с этой сладостной мукой.       — Люциус… — в истоме шептала девушка, скользя руками по крепким плечам, и его имя, шесть простых букв, вдруг стало путеводным маяком, не дающим сбиться с верного курса.       Малфой, не отрываясь от бархатистой кожи, опускался всё ниже, горячим ртом припадая уже к её животу. Напряжение внутри ведьмы росло, грозя разорваться на мириады частиц, стоит лишь задеть самый чувствительный участок. Люциус ходил по тонкому лезвию.       — Закинь ноги за меня, — услышала Гермиона его негромкий голос, и послушно выполнила просьбу, ощущая, как оказывается занемели коленки.       Мужчина приподнял гриффиндорку за бёдра, удобно располагаясь между ног и с ленцой водя пальцами по внутренней стороне бедра. Девчонка с интересом молодого учёного приподнялась на локтях. Губы приоткрыты, в глазах бушующее пламя, по шее скатилась капелька пота и застыла в ложбинке между грудей. Люциус задержал на ней короткий взгляд. Гермиона протянула было руку, чтобы коснуться его длинных прядей, но тут же откинулась назад с протяжным стоном, почувствовав, как язык Малфоя, бережно пройдясь вдоль нежных складочек, проникает внутрь, впервые дотронувшись самой женской сути.       Он неспешно ласкал её, ощущая во рту, как плоть Гермионы увлажняется всё сильнее, вкушал всю, без остатка, как прильнувший к чистейшему роднику измождённый долгими скитаниями путник. И Люциус платил ведьме той же монетой, отдавая себя полностью и внутренне сгорая дотла от страстного вожделения и непередаваемого чувства обладания этой женщиной.       — Мерлин! — сорвалось с губ колдуньи, когда Малфой, дразня сладкие лепестки, накрыл подушечкой большого пальца клитор, медленно пройдясь по нему круговыми движениями, слегка надавливая.       Мужчина не удержался и, приоткрыв глаза, попытался разглядеть лицо Грейнджер. Та беспорядочно сжимала платиновые волосы, уже не сдерживая жалобные стоны, что вырывались из её груди. Люциуса Малфоя не нужно было направлять — он отлично знал, как следует доставить удовольствие. Его язык, с которого когда-то давно слетали вещи, противоречащие мировоззрению героини войны, творил сейчас настоящую магию, становясь то мягким и податливым, то, напротив, твёрдым и напористым. И от этой контрастной смены прикосновений, Гермиона была готова кончить здесь же, но тонкая нить всё ещё держала девушку в этой галактике, не позволяя пересечь горизонт.       — Люциус! — вновь прохрипела она.       Ноги сводили судороги, накатывающие одна за одной. Малфой почувствовал, как подрагивают стенки влагалища, и слегка замедлился. Естественной смазки было достаточно, чтобы доставить Грейнджер ещё немного удовольствия. Он мягко провёл указательным пальцем по нежным складочкам, обильно увлажнив его, и осторожно проник внутрь, задержавшись у входа, и слыша как дыхание девушки становится всё тяжелее. Люциус приподнялся, не убирая палец.       — Просто расслабься, — произнёс мужчина Гермионе на ухо и поцеловал, одновременно входя в неё.       — Ах! — выдохнула гриффиндорка, чувствуя на губах свой собственный вкус и жадно ловя ртом воздух от поглотивших душу и тело новых ощущений, чувствуя как близка сейчас к пику, равных которому не случалось никогда прежде.       Малфой сначала медленно, но постепенно усиливая темп, начал двигать пальцем, стараясь не увлечься излишне. Влагалище громко хлюпало, щедро истекая влагой. Он аккуратно добавил второй, продолжая снова и снова проникать внутрь распускающегося бутона, и Гермиона больше не смогла удерживать неудержимо продирающуюся сквозь грудную клетку усладу.       — Люциус! — прокричала она в тишине спальни, содрогаясь от первого в своей жизни полноценного, накрывающего с головой оргазма, закрывая глаза и чувствуя, как по телу бегут волны, наконец настигшей девушку, разрядки.       Краем уха Грейнджер слышала, как прерывисто дышит Люциус где-то рядом, как, утробно застонав, он достигает собственной вершины, изливаясь тёплым семенем на живот ведьмы, а после придавливает её к кровати, навалившись сверху, целуя куда-то в кудрявые волосы и шепча на ухо:       — Наконец-то я нашёл тебя!       Они лежали так несколько минут, и Гермиона медленно приходила в себя. Дыхание постепенно успокаивалось, а перед глазами переставали кружить звезды. Она провела рукой по волосам и спине Люциуса, вдыхая полной грудью. Мужчина поднял голову.       — Все хорошо?       — Всё прекрасно! — пролепетала в ответ девушка.       Он накинул на них обоих очищающее заклинание и откинулся на подушки, обнимая ведьму, которая тут же устроилась у него под боком, водя пальчиком по груди. Люциус чувствовал себя так, словно только что на полной скорости прокатился в тележке по подземельям Гринготса. Ощущения были новыми и непонятными. Он испытывал сейчас столько нежности к этой девчонке, свернувшейся в калачик рядом, что внезапно мужчине стало даже страшно. Он испугался, что может потерять её. Испугался, что сделает что-то не так и всё испортит. Страшно было попадать под власть чар Гермионы и становиться уязвимым для кишащего опасностями внешнего мира. Но Люциус решительно задвинул все эти страхи куда подальше. Сейчас он проживает чудесный миг вместе с Грейнджер, и ничто не должно мешать, наслаждаться им в полной мере.       — Откуда он? — тихо спросила гриффиндорка, вырывая Малфоя из размышлений.       Он посмотрел. Пальцы колдуньи легонько коснулись шрама, пройдясь по изрезанной, зарубцевавшейся коже. Люциус молчал, и девушка испуганно глянула на него, прикусив язык, и уже устыдившись своего вопроса.       — Я тебе покажу.       Голос мужчины звучал негромко, но твёрдо.       — Что? — не поняла она.       — Открою воспоминание.              Малфой взял её за руку, и ведьма ощутила, какой непривычно холодной вмиг стала его ладонь. Люциус не знал, что двигало им в желании показать девчонке кусок своего тёмного прошлого. Возможно то, что описать происходившее тогда словами, скупо отмахнувшись общими фразами, он был не в силах. Это казалось неправильным и нечестным по отношению к ней.       — Ты уверен? — Гермиона заметила переменившееся выражение на лице бывшего Пожирателя.       — Да. Вспомни всё, чему я учил тебя на уроках и просто доверься.       Девушка сжала длинные пальцы и, закрыв глаза, постаралась настроиться. Дыхание её замедлилось, и поток воспоминаний Люциуса обрушился на колдунью, подхватывая и унося далеко за пределы мэнора.

***

      Гермиона открыла глаза. Она стояла в небольшом каменном помещении. Воздух вокруг был ледяным, изо рта вырвалось облачко пара. Свет сюда почти не проникал: из отверстия под потолком, назвать его окном не поворачивался язык, настолько маленьким оно было, пробивался лишь слабый луч. Ведьма огляделась. Никакого намёка на дверь, лишь безмолвные стены, давящие, выкачивающие из любого, кто окажется здесь, зародыши всего светлого. Она поняла, что оказалась в камере Азкабана. В темнице не было практически ничего, лишь дыра в полу, служившая туалетом, и импровизированная лежанка в углу, настолько изорванная, что девушка с трудом представляла себе, как та может служить местом ночлега. К горлу подступил ком. Обстановка сильно угнетала. Ведьма не пробыла здесь и двух минут, а окружившая её атмосфера безысходности уже начала захватывать в свои сети, будто огромный паук, плетущий кокон.       Внезапно каменная кладка в одной из стен задвигалась, образовав проход, в котором возникли три фигуры. Смотрители втолкнули в камеру арестанта. От сильного удара тот приземлился на жёсткий пол, больно ударившись спиной.       — И запомни, ты никогда не выйдешь отсюда прежним. Поцелуй дементора уже через неделю. Сам знаешь, что с тобой станет, если останешься жив, — прогрохотал один их тюремщиков, склонившись над лежащим и злорадно ухмыляясь. — Сам министр приедет посмотреть на это незабываемое зрелище.       Его напарник гоготнул, подхватывая:       — Да уж. Я бы и сам отдал все галлеоны мира, только бы одним глазком взглянуть на то, каким овощем ты станешь. Такая живописная картина — Люциус Малфой в луже собственного дерьма, не способный даже на ноги подняться. Жаль только, что твой мозг не поймёт, в какую ловушку угодил. Зато, наконец, ответишь по счетам, мерзкое отродье!       Он со всей силы пнул заключённого под рёбра. Тот лишь тихо застонал.       — Ах да, чуть не забыл, — вновь произнёс первый.       Он грубо расстегнул рубашку лежащего перед ним мужчины, едва не оторвав болтающиеся на тонких нитках пуговицы, обнажая грудь и исполосовавшую её поперёк глубокую рану. Тюремщик пробормотал заклинание, и края раны, только что выглядевшие вполне затянувшимися, мгновенно разошлись, открывая разрез, из которого рекой хлынула кровь. Человек на полу закричал от боли, скорчившись на камнях и прижимая к груди грязную ткань, пытаясь хоть немного остановить кровотечение.       — Отдыхай, Люциус.       Харкнув на пол, охранник вышел из камеры, а его товарищ, напоследок ещё раз ударив арестанта теперь уже в живот, последовал за ним, вновь возвращая стене первозданный вид.       Люциус Малфой лежал, не двигаясь. Из горла вырывался слабый стон. Грудь разрывала нестерпимая боль. Каждый день, вот уже на протяжении практически года, смотрители Азкабана наносили ему это магическое увечье. Рана причиняла сильнейшие муки, однако не убивала. Мужчина не смог бы, если захотел, умереть от кровопотери, и просыпаясь на следующее утро, Малфой обнаруживал, что место разреза покрыто тонкой корочкой и саднит уже не так сильно. А потом всё повторялось. Заклинание раз за разом рассекало плоть. И порой Люциусу казалось, что невидимое лезвие с каждым новым взмахом волшебной палочки проникает всё глубже, уже доставая до костей грудины. Но он не знал, так ли это на самом деле.       Неизвестно сколько прошло времени, пока он тихо баюкал свою рану и медленно возвращался в суровую реальность. Мужчина сел. Спина отозвалась неприятным спазмом. Да, он уже не тот юноша с горящим взглядом. Порез жгло, но уже хотя бы можно было передвигаться. Малфой подполз к лежанке, облокотившись о выступающие камни, и подтянул к подбородку колени.       Неделя.       Он молился всем богам, чтобы через неделю они смилостивились над ним, даруя смерть. Люциусу доводилось видеть своими глазами волшебников, что остались в живых после самой страшной из существующих казней. Однако язык не поворачивался назвать их по-настоящему живыми. Это были бездушные оболочки, что существовали в этом мире, лишь благодаря стараниям неравнодушных родственников. Да, они могли есть, пить, спать, а иногда и справлять нужду самостоятельно, но более не были способны ни на что. Жизнь ли это? Стоит ли открывать глаза по утрам, когда мозг даже не осознаёт, что только что видел сны?       Малфой сжал кулаки. Только смерть. Иного выхода для себя он не представлял. И только бы сохранить рассудок на эти оставшиеся ему последние дни.       «Драко…»       Мысли о сыне всегда помогали, удерживая мужчину на плаву даже после еженедельных встреч с дементорами, которые высасывали из души Люциуса все те немногие крупицы чего-то светлого, ещё теплившиеся внутри. После этих пыток, он лежал на полу камеры, чувствуя беспросветную мглу, что словно ночной кошмар сжирала его изнутри, смачно чавкая и облизываясь. В ране пульсировала боль, а мозг из последних сил хватался за постепенно ускользающее сознание.       «Драко, мой мальчик. Как он там? Жив ли?»       Осмысление совершённых им за всю жизнь ошибок, неоднократно посещало Люциуса весь этот год. О, теперь у него было достаточно времени проанализировать их все. Малфой надеялся лишь на то, что его сына минует та же судьба и пагубное влияние Тёмного лорда. Мужчина до крови сбивал костяшки пальцев, в отчаянии ударяя кулаками по стене, с горечью осознавая, сколько тёмных мыслей сам вложил в Драко о Повелителе. И сейчас всё зависело только от мальчика и от того, в какую сторону он свернёт. Сможет ли противостоять идеологии, окружавшей его с ранних лет, или шагнёт навстречу тьме, нависшей над магической Британией?       Чтобы не сойти с ума в этой вечной темноте и тишине камеры, с вывернутой наизнанку душой, пропитавшейся страхом и отчаянием, Люциус старался хоть как-то структурировать собственные мысли. Он проговаривал вслух доктрины и аксиомы, тексты которых всплывали в воспалённом мозгу. Вспоминал параграфы учебников, прочитанных ещё в университете. А ещё он считал. Придумывал сам себе сложные уравнения и примеры с двадцатизначными числами и искал решение, до одури умножая, складывая, производя в голове расчёты. Так он мыслил, а значит существовал, и безумство не в силах было протянуть к нему свои острые когти. Иногда, превозмогая боль, Люциус упражнялся, отжимаясь на кулаках, стоя подолгу в планке, качая пресс. Это разгружало голову и согревало: холод камер Азкабана пробирал до костей.       Малфой поднялся и поковылял к окну. Ноги с трудом держали. Он практически не доставал до отверстия, лишь подняв руку, кончиками пальцев мог ощутить слабое дуновение ветерка, но и этого мужчине было вполне достаточно.       Неделя. И он навсегда покинет этот мир. Оставит свою никчёмную жизнь, которую так и не сумел прожить с достоинством, с высоко поднятой головой. В которой облажался. Сильно.       Только бы был жив сын. Больше ему ничего не надо. Только бы смог избежать он участи отца. Отца, который честно пытался быть для него защитником и примером. Как мог. Как позволяли ему собственные постулаты, крепко вбитые в голову Абраксасом Малфоем.       Он не справился.       — Прости меня, Драко! — прошептал Люциус. — Я так подвёл тебя!       Неделя. Семь дней и всё закончится.       «Продержись еще немного и ради всего святого, не сходи с ума!»

***

      Всё вокруг вдруг заволокло белой дымкой, и Гермиону с силой швырнуло назад, в спальню мэнора. Она открыла глаза, в которых стояли слезы. Люциус молчал, не поднимая головы. Девушка видела, как тяжело далось ему снова очутиться в собственном кошмаре.       — Спустя пять дней Волан-де-Морт освободил меня и обосновался здесь, в поместье. Что было дальше, ты знаешь, — глухо произнёс Малфой.       Ведьма схватила его за обе руки, вынуждая посмотреть на себя. В серых глазах застыла старая боль и осколки разбившихся вдребезги былых предубеждений.       — Как ты всё это выдержал? — прошептала она. — Как смог?       Люциус провёл пальцами по её щеке, утирая скатывающиеся слёзы.       — Я не знаю, — честно ответил он и прижал девчонку к себе, обнимая, пока Гермиона тихо плакала, уткнувшись в большое плечо.       Они так и уснули в объятиях друг друга, сильно вымотанные этой ночью, пережившие столь разные эмоции, одну за другой.