Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

— Все, перерыв, — устало объявляет Макс. Съемочная бригада понуро расползается, кто куда: самые морозостойкие курят, зябко кутаясь в пуховики, остальные забиваются в фургон, предпочитая не морозить гениталии. Дима провожает грустным взглядом их до самого минивэна и достает сигарету, не замечая, как подошедшая сзади ассистентка накидывает ему на плечи пушистый плед. Плечам становится немного теплее, но ступни так промерзли, что на утро гарантирован насморк, и это в лучшем случае. Он окидывает взглядом заснеженное поле, кажущееся в вечерних сумерках серовато-сиреневым. Снег густо испещрен черными проталинами, в которых копошатся неугомонные грачи, умудряясь что-то выискивать в промерзшей земле своими длинными серыми носами. Все-таки день выдался довольно солнечным, и снег успел кое-где сойти, открывая доступ к прошлогодней снеди. Дима им завидует: он себе вот так питаться подножным кормом позволить не может. А хотелось бы. Он глубоко затягивается и выпускает из ноздрей порцию дыма. Вдалеке один за одним зажигаются огни коттеджного поселка, маня теплом и уютом. Дима зябко переминается с ноги на ногу, тоскливо глядя в сторону фургона. Все-таки костюм ему выдали ну совершенно не по погоде — спасибо креативной группе в лице минчан за их феерические идеи. Каждая новая реклама масштабнее и дороже предыдущей. Костеря про себя Шевелева с его подходом к киноискусству и клятвенно обещая высказать ему в лицо все, что думает, как только это самое лицо появится на горизонте, Дима делает шаг в сторону фургона, готовый наплевать на собственные принципы. Единственное, что его останавливает, это доносящийся оттуда убийственный запах жареных сосисок — запах, от которого начинает мучительно урчать в животе. Втоптав бычок в снег, он шагает навстречу собственному поражению, как вдруг замечает вдалеке мигание фар до боли знакомой формы. Дима щурит глаза, пытаясь разглядеть силуэт автомобиля, и слышит короткий приветственный гудок. Подавив улыбку, он закатывает глаза и направляется в сторону остановившейся посреди проселочной дороги машины. В обувь тут же набивается мокрый снег, но плевать — он и так уже продрог до костей. — Ты бы еще ближе припарковался, — ворчит он, открывая дверь напротив пассажирского сидения, — прям на съемочной площадке — чего мелочиться-то? — Да тут не спрячешься, — оправдывается Сережа, пряча в бороду смущенную улыбку, — кругом поле. Ноги отряхни, пожалуйста. — Чистоплюй. Он плюхается в просторное кресло и чуть не стонет от удовольствия: Серега заботливо включил обогрев сидушки. По телу тут же растекается благословенное тепло. Даже в насквозь промерзших ступнях как будто что-то оттаивает. — Ну ты и гном, — ржет Матвиенко, оглядывая его с головы до ног. Он тянется рукой назад и выуживает что-то из большого бумажного пакета. — На, держи. В руках оказывается теплый термос, из которого исходит божественный кофейный аромат. Дима никогда не признается себе, что мечтал о глотке вкусного горячего напитка весь съемочный день. — И ты только ради этого притащился в такую даль? — притворно ворчит он, откручивая крышку. — Чтобы напоить меня кофе? — Не только, — смеется Сережа и снова тянется к пакету, выуживая оттуда большой, завернутый в крафтовую бумагу бургер. — Питаться одними сигаретами вредно для животика. — Сереж, ты же знаешь, что сейчас пост… — Знаю. И поэтому заехал в ресторан для веганов. — Но там же масло… — Дим, смотри, во-первых он печеный, а во-вторых ты же ведь все равно куришь, — резонно замечает Сережа. — Так что ничего страшного не произойдет, если в твой организм помимо никотина попадет немного растительного масла. Дима вздыхает и берет протянутый ему бургер, размышляя о том, как бы не наброситься на него, слопав вместе с бумагой. На Сережу он старается не смотреть, но боковым зрением замечает, как самодовольно блестят его глаза из-под черного козырька бейсболки. В груди что-то оттаивает. Шмякается большим мокрым сугробом, растекаясь легким возбуждением по всему телу, возвещая ранний приход непрошенной весны. — Грачи прилетели, — бормочет Дима с набитым ртом. — С Бали. — Уже месяца два как, — смеется Сережа. — А ты только заметил. Он вдруг перегибается через соседнее кресло, ловко стягивает с Диминых ступней ботинки, и дергает его за ноги, устраивая их на собственных коленях. — Сережа! — возмущенно кричит Дима, пытаясь удержать равновесие. — Ты что творишь? — Тихо, тихо, кушай, не отвлекайся. Он обхватывает заледеневшие ступни своими маленькими теплыми ладошками, и Дима практически испытывает оргазм, непроизвольно закрывая глаза. Сперва он их просто греет, а потом начинает слегка массировать, несильно надавливая на чувствительные точки. Дима пытается сосредоточиться на еде, но когда руки Матвиенко добираются до его щиколоток, аппетит разом улетучивается, а в паху тяжелеет. Теплые пальцы забираются под резинку носков, оглаживая нижнюю часть голени, выныривают оттуда и пробираются под штанину, сперва неглубоко, а потом все глубже и глубже, массируя внутреннюю часть икр, пока с Диминых губ не срывается тихий стон. — Сереж… — выдыхает он, не замечая, как рука с бургером падает на колени, и на костюм вываливается пригоршня салата. — Кстати, — говорит Сережа, — а ты знаешь, что Саврасов — он, ну… Немного побухивал и последние годы своей жизни в мастерской почти не появлялся. И из-за этого его в художественном словаре записали как умершего на десять лет раньше, чем это случилось на самом деле. — Грустно… Откуда ты все это знаешь? — Из художественного училища, — смеется Сережа, продолжая как ни в чем не бывало гладить Димину ногу. — Я же окончил три, из четвертого выгнали. — Иногда ты меня удивляешь, — качает головой Дима в тщетных попытках сдержать улыбку, а Сережа вдруг наклоняется к нему и горячо шепчет на ухо: — Арс рассказывал, когда в Третьяковку ходили. Диму от его дыхания окатывает горячей волной, а Матвиенко, гад такой, словно это почувствовав, проводит носом по шее прямо под ухом, слегка задевая мочку. — Я полон сюрпризов, — выдыхает он и снова ведет вдоль шеи, только на этот раз уже губами. — Сереж, прекрати, ты же знаешь, что в пост нельзя, — жалобно стонет Дима. — Ну мы же ничего такого не делаем, — говорит он вкрадчивым голосом и вопреки собственным словам забирает у Димы из рук остатки еды, закинув обратно в пакет, и притягивает его к себе. Димина рука упирается в Сережину куртку, непроизвольно ее гладит. В нос ударяет сладкий запах парфюма, самого развратного из всех имеющихся в арсенале Матвиенко, и уже от одного только этого в штанах очень тесно и горячо. — А если нас кто-нибудь увидит? — не сдается Дима. — Дим, поверь, всем насрать, — убеждает его Сережа, разворачивает лицом к себе и мягко целует в губы, шумно втягивая носом воздух. Он отвечает на поцелуй, растворяясь в теплых влажных ощущениях, и сам же его углубляет, подставляясь под ласки чужого языка. От одних только Сережиных поцелуев можно лишиться рассудка. В глазах темнеет. По венам растекается настырная весна, кружа голову не хуже спиртного. В пост алкоголь нельзя, вы разве забыли? Дима немного отстраняется и смотрит на Сережу. Картина маслом: лучшие портретисты бы умерли от зависти. Взгляд у Сережины абсолютно расфокусированный, дыхание сбилось, а яркие губы горят огнем и больше уже не улыбаются — им не до смеха. — Мне пора, — нехотя говорит Дима и ласково трется о Сережину щеку, вызвав тяжелый вздох. — Спасибо, что… Приехал. — Да ладно, ничего особенного — поели, попили, пососались. — Фу, Сереж, умеешь ты испортить момент. — Иди, — смеется Матвиенко. — Надо же было тебя немного взбодрить. Дима выходит из машины, зябко ежась на сыром мартовском воздухе. Почти уже дойдя до припаркованного возле места съемок фургона, он оборачивается. Машина все еще на месте. Сережа провожает его взглядом до самой площадки. Убедившись, что Дима дошел, он прощально мигает фарами, разворачивается и уезжает, оставляя его посреди заснеженного поля. Вокруг почти стемнело. Грачи разлетелись в поисках ночного укрытия, но завтра они обязательно вернутся — весна ведь только начинается.