Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

В Москве установилась летняя погода. Солнечная, по-настоящему теплая, с высоким синим небом над головой, расчерченным стрижами и самолетами. Тепло. А внутри собачий холод. И негде согреться. Он глотает чай литрами. От улуна уже тошнит. Кажется, выучил все сорта в любимой кофейне. Кажется, скоро начнет писать бледно-зеленым, а теплее не становится. Сережа кутается в безразмерный балахон — рукава до кончиков его маленьких пальцев — и бесцельно бродит по городу. С одних съемок на другие. С одних техничек на другие. С одних репетиций на другие. Словно бродячий пес. В глазах голод, в душе тоска. Привычная круговерть: гримерка, камеры, белый свет софит, брошенные на автомате шутки. Шутить на автомате — это ли не высшая степень профессионализма? Сами съемки он запоминает плохо, потому что привычная круговерть. День сурка, в котором время остановилось, и в этом застывшем безмолвии только бесконечные вспышки камер, литры чая и вечный холод. В перебежках между съемочными павильонами он равнодушно отмечает про себя: наступило лето. Но лето не приносит ни радости, ни эмоций, как бывало раньше. Ничего, кроме равнодушия. Стас говорит: запишись к психоаналитику. Арс говорит: съезди куда-нибудь развеяться. Сережа не хочет к психоаналитику и ехать тоже никуда не хочет. Не хочет быть где-то без Димы. Да он и тут без Димы. Один, как никогда прежде. Между ними царит безмолвие. Общение стало ровным, как гладильная доска, словно они абсолютно чужие друг другу люди. Предельная вежливость. Холодная обходительность. Душераздирающее дружелюбие. Прямые признаки смерти, не нуждающиеся в подтверждении патологоанатома. Их отношения — выжженное после ядерной бомбежки поле, на котором ничего не вырастет еще лет сто или двести. Они стали чужими… Сережа кутается в балахон и отставляет подальше чашку с дымящимся чаем. От одного запаха начинает мутить. Он ведет пальцами по шее, неосознанно касается горла. Жест человека, нуждающегося в ласке. Шаст говорит: заведи себе подружку. Сережа не хочет, наверно, впервые в жизни. Он ведь давно уже никого не трахает — он сам так сказал. А надо держать слово. Хотя бы перед Димой. Особенно перед Димой. А впрочем, какой в этом смысл… Он проверяет телефон. Смахивает сообщения, пришедшие в телегу: от коллег, от различных сервисов, от поклонников. Ни одного личного. Он абсолютно, бесповоротно, всепоглощающе одинок. Сережа делает глоток и давится им. Отвратительно. Чай застревает в горле прежде чем пройти по пищеводу и попасть в желудок. Словно это и не чай вовсе, а горсть неокатанных камней. Он любит Диму. Сильно, безнадежно, давно. Он давно уже ни на что не надеется. Он застрял в этом безвременье, как маленький кусочек гранита, оказавшийся между половинками песочных часов. Ни вперед, ни назад. Сверху давит прошлое, снизу простирается пустота будущего. А он где-то посередине, не живой и не мертвый. Как Иван Царевич, который испил только из одного волшебного бутылька, и теперь его бренное тело может двигаться, есть, пить, спать, заниматься сексом, но душа по-прежнему мертва. А секс без души Сережу больше не интересует. Он снова разблокирует экран и открывает контакты. Пролистывает до имени «Дима». Вот у кого второй волшебный бутылек. Но чтобы его заполучить, придется попасть в тридевятое царство. А Сережа не умеет — он не волшебник. Он всего лишь уставший от жизни сорокалетний комик. Совсем не герой, ни снаружи, ни изнутри. «Зайдешь после съемок в кофейню?» — пишет он, особенно ни на что не рассчитывая. Но к собственному удивлению дожидаться положительного ответа. *** Дима пьет кофе. Бескомпромиссно черный, как Сережино настроение. Впрочем, последнее, скорее, все-таки серое. А вот кофе — угольно-черный, густой и обжигающе горячий, как сам Позов. Сережа смотрит, как он делает глоток, касаясь белоснежной чашки своими красиво очерченными губами, и не обжигается. Снаружи Дима холоден, как лед. Внутри — как непотушенный вулкан. И хоть бы кусочек пемзы урвать от этого вулкана, но Сереже она не перепадет никогда. Быть может, потому что их разделяет проклятое тридевятое царство. А, быть может, потому что Сережа лежит на дне вонючего пруда и ждет, что его придут оживлять. Наивно. Никто за ним не придет. Дима отставляет чашку с допитым кофе в сторону, деловито смотрит на часы и поднимается из-за стола. Он равнодушно проходит мимо Сережи, будто Сережа — пустое место, и уходит, оставив после себя легкий аромат парфюма и табака. Сережа смотрит на опустевший стул, не понимая, что чувствует и чувствует ли хоть что-то. Когда за Позовым захлопывается дверь, оповещая об этом мелодичным звоном, он придвигает к себе пустую чашку, берется за ручку, ощущая в руке ее приятную тяжесть, и подносит ко рту. Обхватывает губами гладкий керамический край, проводит по нему языком, улавливая едва ощутимую горечь напитка. Дима всегда пьет без сахара. Сережа закрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям. Ему непросто представить Димины губы, которых он так давно не касался. Чтобы представить, нужно поверить, а он не верит. Все, что он может — это впитывать губами остатки живой воды. Пропуская через себя ее горечь, он чувствует себя немного живым. Он чувствует себя немного живым ровно до тех пор, пока на чашке остается хотя бы одна молекула кофейного напитка. До тех пор, пока на ней остается хотя бы одна частичка Димы. А потом он отставляет чашку в сторону и поднимает свое живое-мертвое тело, чтобы отправиться на очередные съемки и репетиции. Однажды и оно перестанет двигаться. И Сережа молится только о том, чтобы это случилось раньше, чем скупые капли живой воды, перепадающей ему время от времени, иссякнут навсегда.