Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

Когда они мчались в аэропорт, солнце едва появилось над горизонтом. Его косые лучи мягко светили через лобовое стекло, и таксист опустил визор, что, впрочем, совершенно не спасало. Сережа поплотнее надвинул очки и привалился к Диме, опустив на его теплое плечо голову. Было плевать, если честно, что там кто подумает, да и думать тут особо нечего: устал человек. А он действительно устал. Последнюю пару часов, пока Позов доигрывал, провел на чистом адреналине. Даже успел сорвать куш, сыграв за отдельным столом с выбывшими участниками. Перед глазами стояли карты. Стоило прикрыть веки, он видел раскладку, а в голове мелькали комбинации, пальцы фантомно сжимали стек, а губы шептали бессмысленное «туз-король». Дался он ему, этот «туз-король», ей богу! Поз ведь сказал, что не в этом дело… Он плотнее прижался к Диминому плечу, удобнее устраиваясь на нем. Потерся о его шею коротким ежиком волос, как кот, выпрашивающий ласки. Ведь знал, что ее получит. Знал и до сих пор в это не верил. Все как-то закрутилось, завертелось: Питер, концерт, бессонная ночь, самолет, дорожное приключение… Все-таки староваты они устраивать «мальчишник в Вегасе». Перед турниром стоило отоспаться, но мужская курица не позволила. Под утро Сережа всерьез подумывал о тесаке. Он был уверен, что после двух бессонных ночей вылетит одним из первых и, честно говоря, даже не собирался докупаться. Все, чего он хотел — это поскорее оказаться в номере и проспать до тех пор, пока проклятая птица не решит, что пора снова драть горло. Он был даже рад, что оказался за одним столом с Вудушем. Это ведь гениальный способ самоубийства — попасться под левую руку чемпиону прошлого турнира. Но он никак не ожидал, что окажется под правой у Позова. Это было гораздо хуже самоубийства. Гораздо-гораздо жестче. В разы. Потому что ему пришлось думать. Потому что ему пришлось играть. Потому что он не мог облажаться перед Димой, как облажался в прошлом году — нет, сэр. Тогда было стыдно и больно. И он, между прочим, тренировался все эти месяцы. Тренировался, как сумасшедший, удивляясь самому себе, держал это в строгом секрете даже от близких друзей, потому что знал: не поймут. Да и он себя не очень-то понимал. Но Димина почти победа на осеннем турнире стала еще одним золотым (хоть и по факту серебряным), безжалостно брошенным в копилку Сережиного восхищения этим невозможным человеком, угнаться за которым он не сможет, кажется, никогда. Но что-то пошло не так. Гениальный план вылететь одним из первых рушился на глазах. И вместо того, чтобы самоуничтожиться, он внезапно вынес Вудуша. И получил за это такую порцию Диминого внимания, что забыл и о своем плане, и о сне, и о желании придушить глупого петуха. «Это мой мальчик!». Если бы Димины слова не подкреплялись столь неоднозначными взглядами, Сережа счел бы их очередным приступом сарказма. Если бы не его великолепные синие авиаторы, он бы выдал себя с потрохами: растерянный, беспомощный, влюбленный до соплей. «Мальчик». Ну да. Его. Жаль, что нет авиаторов для всего тела, чтобы скрыть дрожь в руках. Когда чужой теплый локоть слишком близко, когда он каждую секунду норовит проехаться по обнаженной коже, думается паршиво. И выбывающие один за одним участники уверенности в душе не прибавляют. Уже потом, после затянувшейся аж на шесть часов игры, после непродолжительных посиделок в баре, они стояли возле Сережиного номера и трепались о всякой ерунде, улыбаясь друг другу, как два дебила. Два счастливых идиота. А потом пошли провожать Диму до его номера (ведь он находился так далеко — аж через одну дверь!). И там, стоя на прохладном балконе, вдыхая свежайший горный воздух, основательно приправленный порцией дыма, слушая ночные звуки деревни, они вспоминали самые острые моменты, произошедшие за день. Дима ни капли не грустил. Он поглядывал на Сережу с живым интересом (как давно последний раз в его взгляде сверкали эти искры?), а Сережа слушал пространные Позовские рассуждения, плавясь от его голоса, и таял от тепла, хотя на балконе было не больше десяти градусов. Его грела победа, но в большей степени Дима. — Это все ты виноват, — притворно ворчал Сережа. — Говорил мне под руку всякое. — Что именно? — Ну, — Сережа смущенно опустил голову и сквозь смех произнес: — «Мой мальчик». Что это вообще было, Поз? — Это был мой мальчик, — усмехнулся Дима с неприкрытой гордостью в голосе и приблизил свое лицо к Сережиному, заставляя его еще сильнее потупиться. Димин взгляд являлся величиной вполне себе осязаемой. От него можно было подхватить воспаление легких или сгореть до тла. Все зависело от настроения. А настроение у Позова менялось чаще, чем ставки в покере. Чувствуя, что еще немного, и он окончательно расплавится, Сережа решительно повернул голову и столкнулся с этим самым взглядом, игривым, как советское шампанское. — Мой мальчик, — повторил Дима на полтона тише и чмокнул Сережу в щеку. И, не дав возможности опомнится, повторил: — Мой мальчик. И чмокнул во вторую. — Мой мальчик, — шепотом произнес он, оказавшись почти вплотную к Сережиному лицу. Мазнул поцелуем уголок его губ. — Мой… И поцеловал — медленно, сладко, вдумчиво. Сережа совсем растаял, не чувствуя ничего, кроме Диминого тепла, его колючей щетины под ладонями и теплых пальцев на шее. Мысли исчезли из головы. Где-то внизу орала мужская курица, очевидно, пребывая в ужасе от происходящего, и Сереже этот крик казался самым красивым звуком на свете. Он не заметил, как вжал Диму в стену, как стиснул его плечи ладонями, загораясь от желания. Как, совсем одурев от радости, целовал его светящееся от счастья лицо, сомкнутые веки и умный лоб. Как любовался приоткрытыми от желания губами. Как скользил языком по шее, пьянея от запаха, срывая с Диминых губ тихие стоны вперемешку с невнятными, но такими нужными словами: «Мой… Мой… Ты мой». Потом они спали в обнимку на неразобранной Диминой кровати прямо в одежде, переплетясь руками и ногами, стараясь удержать чудесность момента. Сережа часто просыпался, то и дело поглядывая на часы, и, убедившись, что Дима рядом, засыпал, чувствуя сквозь сон, как его обнимают, крепко прижимая к груди. Иногда ему чудилось, что они снова целуются. А, может, так оно и было, потому что он чувствовал на губах сладко-горький вкус Диминых губ, тихие, произнесенные на выдохе слова и собственный шепот, слишком откровенный, чтобы быть сказанным при свете дня. Наутро они, не сговариваясь, разошлись, стараясь сохранить волшебство момента, и почти не общались на протяжении дня. Пока стол проигравших мучительно боролся за выход в финал, Сережа терпеливо ждал, скрестив пальцы. Ему хотелось, как он самому себе твердил, провести еще несколько часов бок о бок с Димой. Но это было правдой только отчасти. Сережа жаждал, чтобы Поз победил, потому что этого жаждал сам Позов. Потому что победа сделала бы его капельку счастливее. А ему нравилось видеть Диму счастливым. Пусть и не рядом с собой. И когда Дима вышел в финал, Сереже казалось, что это он держит в руках золотой кубок турнира. Если можно было влюбиться сильнее, то это произошло именно в тот момент. Именно в тот момент, когда Дима, усталый и довольный, сидел на стуле, мало что соображая, а Сережа записывал свой глупый кружочек для телеграмм, палясь по всем фронтам перед подписчиками. — Ты бы не сверкал так ебалом, — бросил ему Шаст, пожимая на прощание руку перед отъездом в аэропорт, — Проебываетесь же конкретно, оба, причем. Он, конечно, был прав. Надо держать себя в руках. Но как это сделать, когда время перевалило за полночь, а за плечами три бессонные ночи, многочасовая игра и горячие поцелуи? Как это, скажите на милость, контролировать, когда слева от тебя сидит такой замученный, такой красивый, такой до невозможности восхитительный человек, которому ты готов лично подносить коктейли и делать массаж? Они, конечно, проиграли этот турнир. Но Сережа себя проигравшим не ощущал. И дело было не только в игре, гораздо более успешной, чем осенью. Дело было даже не в том, что он вынес Вудуша и дошел до финала. Дело было… — Скажи это еще раз, — попросил он едва различимым шепотом, когда таксист, высунувшись из окна, орал на притершегося сбоку водителя. Дима наклонился, обдав его ухо горячим дыханием, и тихо сказал. И на сей раз эти слова не услышал никто, кроме Сережи и оставшихся за спиной залитых солнцем горных склонов. Там они и останутся до тех пор пока тот, кто их произнес, не вернется. До тех пор, пока он не захочет их повторить.