Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

Воздух между ними сегодня настолько заряженный, что даже парни обращают на это внимание. Напряжение почти осязаемое, колет пальцы, пропуская по всему телу электричество. Диме кажется: еще немного, и оно засветиться сверкающими синими нитями, которыми они с Сережей переплетены так туго, что разделяющее их пространство трещит по швам. А ведь это всего лишь стол. — Сходили бы вы уже потрахались, — недовольно ворчит Антон в перерыве между съемками, пока никто не слышит, — дир-рёжи… — Мы тебе мешаем? — Ты проебываешься, Дим. На самом деле, недоволен он тем, что Дима постоянно отвлекается на северо-восточный край стола, игнорируя всех остальных участников игры, зато превосходно улавливая каждое слово Матвиенко, сказанное полушепотом в общем гомоне голосов. Дима честно пытается сконцентрироваться на игре. И даже неплохо сегодня угадывает, быть может, потому что в силу своего подвижного ума привык эффективно думать даже когда ему совсем хуево. А может, потому, что сегодня именно Матвиенко ему все объясняет. Взять хотя бы слово «стон»… Нет. Пожалуй, именно это слово брать не стоит. В тот момент, когда Сережа манерно раскрывает рот, чтобы исторгнуть характерные звуки из своего горла, Дима слышит его голос сквозь сотню децибелов отборного рока, разрывающего барабанные перепонки, сквозь гортанные выкрики Шаста, сквозь гвалт, царящий в студии. Он слышит его не физически — разумеется, нет — он слышит его собственным сознанием, услужливо подкидывающим воспоминания, одно горячее другого. — Прекрати показывать, — морщится он быстрее, чем успевает осознать, что именно ляпнул. Он проебывается. В который раз уже проебывается (Шаст прав). От глаз внимательных фанатов не ускользнут их взгляды, а уж такое — тем более. Но он не будет винить Сережу за провокацию. Больше нет — хватит. Хотя именно в тот момент, постыдный для них обоих, ему хотелось перегнуться через стол, схватить Матвиенко за волосы и как следует встряхнуть его для того, чтобы напомнить, что эти стоны принадлежат только ему. Как и эти волосы, которых больше нет. Волосы, которые Сережа, словно благоверная восточная женщина, прячущая свою красоту ото всех, кроме мужа, демонстрировал только ему. И при мысли о том, что Сережа распускал свои волосы исключительно в их общей постели, у Димы каждый раз мучительно стоит. Сережа его ждет всегда. Всегда готовится к его приходу. Быть может, не всегда проявляет изобретательность, но уж точно всегда уделяет внимание внешнему виду. Одевает самые красивые шмотки, душится самым сладким парфюмом, включает приятную для глаз подсветку, ставит легкую пьянящую музыку. Он даже про вино не забывает. Единственное, что остается неприкосновенным — это резинка, стягивающая его волосы. Право ее снять принадлежит Диме, и право это неоспоримо, закреплено на юридическом уровне еще с тех времен, когда ему доводилось видеть Сережу выходящим из душа. Именно тогда он и закрепил за собой это право. И впервые сказал Сереже, чтобы он больше никогда так не делал. Потому что Сережа с влажными после душа волосами — это уголовная статья за растление женатых мужчин, и карать за это нужно по всей строгости закона. Дима почти уверен в том, что Сережа даже иногда спит со стянутыми в тугой узел волосами. Для них обоих снимать ее — это уже ритуал. Пальцы медленно подцепляют край резинки и стягивают его, высвобождая крупные волны темного шелка. Сережа умелым движением запрокидывает голову, не забыв продемонстрировать красивую шею, и шелк рассыпается по его плечам. В этот момент Дима не знает, чего ему хочется больше: схватить Сережу за горло или запустить дрожащие пальцы в его проклятые волосы. Самодовольная улыбка на лице Матвиенко подтверждает, что хозяин положения в этой спальне он. Но Дима это право так просто отдавать не собирается, о нет. Он быстрым движением стягивает с себя толстовку и толкает Сережу ладонью в грудь, вынуждая его опрокинуться на спину, и нависает над ним, окидывая жадным взглядом лицо. Темно-каштановые локоны рассыпались по светлому покрывалу. Глаза томно блестят под полуприкрытыми веками. Грудь тяжело вздымается от волнения. Позов задирает на нем футболку до самой шеи, оглаживая ладонью грудь, чувствуя как под ней заходится в неистовом стуке сердце, и замирает взглядом на губах. — Дим, — зовут эти губы, — я… — Перестань, — велит он и прерывает их короткий диалог мокрым и очень требовательным поцелуем, сознательно лишая Сережу возможности сделать вдох. Он останавливается лишь, когда Сережа начинает мычать и трепыхаться. От его сбитого прерывистого дыхания Дима привычно дуреет. Он смотрит в глаза напротив совсем поплывшим взглядом. Взгляд напротив тоже плывет. И, пока они оба не утонули в море обоюдной страсти, Дима глухо рычит, раззадоривая себя перед тем, что собирается сделать. Он хватает Сережу за щиколотки в попытке сдернуть мягкие домашние штаны и протаскивает по дивану, заставляя его волосы еще сильнее разметаться по простыням. — Какой же ты жирный, — говорит Дима ядовито. Сережа тут же вскидывает на него гневный взгляд. Это и месть, и попытка показать, кто здесь главный. Сережа понимает, что для Димы это важно, и позволяет ему его маленькую слабость. Он вообще очень многое ему позволяет. Например, уложить собственные раздетые со второй попытки ноги Диме на плечи, пока тот нависает над ним, диковато порыкивая, и трется возбужденым членом о его упругую задницу. Сережины глаза томно мерцают, а с губ уже готов сорваться стон, и Дима торопливо хватает его за горло, сдерживая этот порыв. Еще не время. Сережина готовность отдаться его заводит до потери пульса и болезненно бьет под ребра острым осознанием причины. Этот чертов взгляд, этот задушенный вовремя стон, эти ноги и эти волосы только для него. И, пока острие, пущенное под ребра, не достигло сердца, Дима решительно сдергивает с Сережи боксеры, властно разворачивая к себе спиной. А затем, нервно гремя пряжкой ремня, спускает собственные брюки вместе с бельем, чтобы наконец соприкоснуться с ним, кожа к коже, прижаться обнаженным горячим телом, запустить пальцы в распущенные волосы и самому громко застонать от удовольствия. Нетерпеливо растягивая податливое тело, Дима отмечает про себя, с каким терпением ждет Сережа. Причина назойливым дятлом стучит в висок, но он гонит ее прочь. Он жаждет властвовать. Жаждет обладать. Он входит в него, почти бесцеремонно. Двигается слишком размашисто. Одна рука на бедре, другая контролирует загривок. Он. Не хочет. Знать. Зачем. Сережа. Такой. Покорный. Он. Хочет. Трахать. Грубо. Тупо. Голодно. Трахать, как зверь. Скорее. Быстрее. Наращивая и наращивая темп. «Только, ради бога, молчи. Не смей стонать. Не смей говорить. Не смей называть имя». — Сережа. Его рука, все это время сжимавшая чужое горло, ослабляет хватку, и Сережа задушенно стонет. Низкие вибрации его голоса прокатываются по всему телу, напоследок ударив куда-то в область сердца, и Дима беспомощно кончает, не успев ничего с этим поделать. Он толком не понимает, кончил ли следом Сережа. Его хватает лишь на то, чтобы развернуть его к себе лицом и отчаянно впиться в губы, подавляя новые стоны и готовые сорваться с губ такие опасные сейчас слова. — Поз! Антон незаметно бьет его коленкой под столом, и Дима возвращается в реальность, понимая, что все это время бездумно пялился на Сережу. — А ты не показывай, — наставительно говорит он, ткнув кончиком фломастера в направлении Матвиенко, пытаясь замаскировать дрожащий от возбуждения голос спокойными интонациями. — Показывает сидит. Сережа, как всегда, послушно соглашается. Его глаза хитро поблескивают в сторону Позова. Он-то знает, кто на самом деле хозяин положения. И неважно, что его голос заглушен наушниками, а волосы давно уже коротко острижены.