Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

Когда наконец-то объявили перерыв, он поднялся с дивана на негнущихся ногах и молча отправился в курилку. Он не обратил внимание ни на звезду, снимавшую кружочек для подписчиков, ни на парней, которых и след простыл, едва режиссер выкрикнул желанное для всех слово. Он шел по коридору, хлопая себя по лацканам пиджака в надежде найти сигареты, с трудом припоминая, что в казенной одежде им взяться неоткуда и что он сам оставил их в гримерке, рассчитывая покурить, как только будет возможность. Антон дернул дверную ручку, все еще пребывая в собственных мыслях, и замер в проеме, чувствуя, как у него медленно отнимаются ноги от увиденного. Лаская пальцами лицо и шею, пробираясь под полы жилетки, скользя ими в опасной близости от ремня, Сережа страстно целовал Диму, вжимая его в стену между двумя зеркалами. Дима, сладко закатив глаза, отвечал на поцелуй со всем энтузиазмом, совершенно не заботясь о том, что гримерка открыта, и в нее может войти любой. — Еб вашу мать! — рявкнул Антон, ошарашенный такой безголовостью. — Дорвались. Не то чтобы он впервые застукивал эту парочку — нет — тем более что они никогда особенно и не скрывались. Но все же соблюдали минимальные приличия. Ну хотя бы отскакивали друг от друга. Но вот чтобы так откровенно… «Спасибо хоть не трахаются», — подумал Антон. Парни нехотя оторвались друг от друга, тяжело переводя дыхание. Сережа все еще приобнимал Диму, и тот, как более совестливый, немного отстранился, вопросительно глядя на Шастуна. — Вы совсем идиоты? — бросил он скорее для проформы, нежели испытывая раздражение. — Шаст, ты чего хотел? — спросил Позов. — Хотел покурить, — честно ответил Антон и с трудом поймал кинутую в него Серегой пачку. Ноги от увиденного все еще были немного ватными и не слушались. Чувствуя, как колотится сердце, Антон осторожно спустился в курилку, стараясь не навернуться с лестницы. Хлопнул стеклянной дверью, плюхнулся на пуфик и закурил, косясь на незнакомого мужика с айкосом из съемочной группы. Выпуская изо рта густую струю дыма, он думал о своих друзьях и только что увиденной сцене, которая так растревожила его окаменевшее от постоянной работы сердце. Конечно, он видел напряжение, нарастающее между коллегам с самого начала съемок. И это не было чем-то непривычным. Антон наблюдал развитие их взаимоотношений на протяжении семи лет, если не больше. Прекрасно помнил, как Дима по пьяни сознался ему, что врюхался в Матвиенко до беспамятства и совершенно не представляет, что с этим делать. Помнил, как его друг бросал на Сережу слишком откровенные взгляды, которые тот поначалу совсем не замечал. А потом то ли заметил, то ли ему намекнули. Шаст все ждал, что дело закончится мордобоем, но Сережа внезапно ответил взаимностью. И кто бы тогда знал, что все так сильно закрутится? Кто бы предполагал, что примет такие серьезные обороты? Докурив сигарету до фильтра, Антон швырнул ее в мусорку и тут же потянулся за второй. Его пальцы мелко подрагивали от нарастающего волнения. В принципе, ничего нового он не увидел. Однако раньше, когда он заставал этих двоих за нежностями или поцелуями, они отскакивали друг от друга, как ошпаренные, и это при том, что Шаст был в курсе их взаимоотношений. Поз сразу становился нервным, психованным и валил все на Матвиенко, мол, это ты вечно палишь контору, хотя сам палился не меньше, а то и больше. Но Поз на то и Поз: все кругом гондоны, один он — мушкетер. И не просто мушкетер, а самый умный мушкетер в свите короля, поэтому вместо того, чтобы признать собственные ошибки, он придумывал разные заебы. Рвал отношения с Сережей или играл на камеру любовь с Арсом. И то, и другое обычно плохо заканчивалось. Вообще, разбегались Дима с Сережей несметное количество раз. Антон считать задолбался. То Диме наскучивал Матвиенко, то Матвиенко цеплял очередную девицу. Пару месяцев они ходили буками, гордо игнорируя друг друга до тех пор, пока одного к другому не дергало с новой, удвоенной силой. Из-за этих временных срывов Дима неимоверно себя грыз. Старался всячески загладить вину перед женой, доказывая себе и окружающим, какой он офигенный семьянин, а потом опять срывался. И ведь сделать ничего было нельзя. Дима всеми своими действиями методично продолжал делать несчастными пятерых людей: жену, двоих детей, Сережу и самого себя. Правильной формулы для выхода из сложившейся ситуации не существовало: его близкие люди пострадали бы как в случае развода, так и без него. Потому что несчастный муж и отец никогда не сможет сделать счастливыми жену и детей. А Дима был несчастлив. Антон сделал очередную затяжку, отгоняя рукой дым. Надымил он, как первый паровоз, пущенный в Лондонской подземке. Пришлось подняться на ноги и дотянуться до вытяжки. С Сережей они не были настолько близки, как с Позом. Но все же Матвиенко был другом, и Антон остро чувствовал, как тот страдает от постоянных перепадов Диминого настроения. Сережа никогда не показывал свои чувства на людях. Все держал в себе и, в отличие Шаста с Позом, никогда не впадал в пиздострадания. Он, как ни парадоксально, вообще не умел бакланить. Сережа расходовал время крайне рационально: спал, ел, играл, трахался, куда-то ехал, занимался тачками. Рефлексировать он не хотел и не умел. Он просто носил всю тяжесть в себе без возможности ее хоть как-нибудь выплеснуть. И, как следствие, начинал хуже соображать, хуже шутить, все сильнее скатываясь в бездну неуверенности. Пик Сережиной депрессии пришелся на прошлое лето, когда после очередного бурно-романтического периода Сережа настолько съехал с катушек, что чуть ли не прилюдно начал признаваться Позову в любви. Подарил кольцо, зачем-то записав об этом кружочек, заявился в Турцию, где его возлюбленный отдыхал с семьей, не говоря уже о съемках, во время которых он позволял себе столько вольностей, сколько не позволял за прошедшие семь лет вместе взятые. И, разумеется, получил такой пинок под зад от Димы, что мало не показалось. Антон и жалел его, и хотел ему въебать от всей души, но не мог. Видел, как Сереге паршиво. Как с каждым днем, несмотря на декоративную веселость, он все глубже погружается в черноту безысходности. А потом начались перемены. Уход с канала, не говоря уже о переменах более крупных, что-то повернул в их головах, в том числе и в Диминой. А, быть может, помог психоаналитик. Антон видел, как его друг постепенно отпускает ситуацию, как становится менее раздражительным и все чаще улыбается, несмотря на творящийся вокруг пиздец. Арс когда-то рассказывал ему о принципе бритвы Оккама. Согласно этому принципу, при прочих равных условиях для объяснения какого-либо явления следует выбирать самый простой из существующих вариантов. Если бы этот принцип относился к принятию решений, то Антон сказал бы, что Дима, пытаясь выйти из сложившейся ситуации, выбрал самое простое решение, лежавшее на поверхности: оставить все так, как есть. Он принял свои чувства к Матвиенко, при этом четко понимая, что не оставит семью. Возможно, Катя не заслуживала такого к себе отношения. Антон сказал бы, что слово «возможно» тут явно лишнее. Но и она бы никогда не согласилась разрушить семью. Она и так жертвовала слишком многим, чтобы ее сохранить. Катя была намного умнее, чем хотела казаться, и обо всем догадывалась, но деликатно молчала. Возможно, когда-нибудь эта ситуация разрешится как-то иначе. Но, похоже, сейчас все ее участники достигли гармонии, и разрушать ее ради моральных принципов, установленных в обществе, едва ли мудрое решение. Антон выкинул очередной бычок в урну и, пошатываясь, направился к лестнице. В гримерку он больше заглядывать не будет — не хочет разрушать хрупкое равновесие, которое с таким трудом наконец-то воцарилось в жизни его друзей. Он прерывисто вздохнул. Быть может, и у него есть шанс к этому прийти. Когда-нибудь.