Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

Сережа поставил сумку на транспортерную ленту и протянул паспорт. Девушка за стойкой регистрации сдержанно улыбнулась и сверила взглядом фотографию с оригиналом. Во взгляде мелькнуло сомнение, но профессионализм победил, и она принялась вбивать данные в компьютер. «Не узнала», — с облегчением подумал Сережа. Он нацепил очки обратно на нос, сунул руки в карманы необъятных штанов и принялся ждать. «Микро-видос с опухшим утренним лицом нужен вам?» Девушка вернула паспорт, выдала билет и отработанным движением наклеила на сумку бирку с номером посадочного талона. — Пожалуйста, проходите на досмотр, — вежливо сказала она и снова улыбнулась, на этот раз более доброжелательно. Сережа закинул небольшой рюкзак на плечо и пошел в указанном направлении. В принципе, времени у него был вагон. Прилетел он непривычно рано, и можно было дождаться остальных, но… Он вдруг понял, что не хочет. Успеют еще наобщаться на фестивале. Или в самолете. Если места окажутся рядом. «Каких-то очень сильно много часов, и мы в Благовещенске» Эскалатор лениво тащился вверх, никуда не торопясь, с достоинством старого работника, презирающего суету аэропорта. Пресловутая профдеформация характерна даже для техники. Сережа тоже не торопился. Он вообще не любил торопиться. Он ехал отдыхать. Наверное. «Хотел выспаться. Не выспался» Очередной контроль. На этот раз за стойкой стоял мужчина скандинавской внешности. Он окинул Сережу холодным взглядом, поставил печать на посадочном талоне и равнодушно вернул его владельцу. В зоне досмотра Сережа взял контейнер, поставил его на сидение и принялся методично потрошить собственные карманы. Выудил из них ключи, смартфон, жвачку и непонятно откуда взявшуюся мелочь. Вытянул ремень из шлевок, снял с носа очки, а с ног кроссовки, как полагалось, и остался в одних носках. Горка вещей, увенчанная курткой и рюкзаком, отправилась на сканирование. Проводив печальным взглядом утлое серое суденышко, плывущее по металлическим ребрам прямо в черную пасть интроскопа, Сережа положил паспорт с вложенным в него билетом на полку и шагнул под рамку. Рамка противно запищала. Строгий досмотрщик жестом велел ему отступить назад и перепроверить карманы. Запустив руку на самое дно, Сережа с удивлением вытащил на свет кожаный браслет с металлическими вставками. Положил его к паспорту и снова шагнул за рамку. «Я в Gears гамать. Вы как хотите» Он не понимал, каким образом эта побрякушка очутилась в новых штанах. Инспектор досмотра провел вдоль Сережиного тела ручным металлоискателем до самых ступней и попросил поднять руки. Просканировал бока, спину и кивнул проходить дальше. Сережа терпеть не мог, когда в него тыкали магнитными «писюнами», но в этот раз ему было на удивление все равно. Он сунул браслет в карман, зажал паспорт между зубов и схватил в охапку выплюнутые интроскопом вещи. Небрежно натянул кроссовки, прямо так, не расшнуровывая, и отправился в бизнес-зал. «Я вчера в Питер на машине ехал. Встретил зайца и лису» За большим панорамным окном темнело укутанное тучами небо с редкими голубыми просветами. Все-таки в конце июня ночь была относительно светлой даже в московских широтах. Сережа подошел к нему, поглубже натянув на плечо лямку рюкзака. Там, за стеклами, шел дождь, сквозь пелену которого смутно просматривались огни взлетно-посадочной полосы. «Не рассмотрел. Они быстро бежали, я быстро ехал» Он дотронулся до окна кончиками пальцев и ощутил его фантомную влажность. Там, снаружи, дождь бесшумно поливал стекло тугими, широкими струями. Сережа дохнул на него и вывел пальцем кривоватый профиль: прямой лоб, греческий нос, пухлые губы и слегка квадратную челюсть. Рисунок постепенно таял, пока в стекле не осталось ничего, кроме Сережиного отражения с темным ворохом волос на голове и огромными мешками, которые выделялись на лице ярче, чем глаза. Безжалостно стерев остатки портрета, Сережа развернулся и зашагал в сторону бара, чтобы заказать себе кофе. «А знаете, что бывает, если вечерком буквально минут на 15-20 задремать?» Кофе неприятно горчил. В обычной ситуации он бы такое пить не стал. Сережа терпеть не мог вкусовые диссонансы, которые улавливал слишком хорошо. На этот раз он равнодушно давился невкусным кофе и чисто механически поглядывал на часы, мимоходом отмечая, что время тянется преступно долго. В кармане пиликнул смартфон, но он не потрудился его вытащить. Скорее всего, кто-то из друзей отправил ему сообщение. Сереже было плевать. Единственное сообщение, которое он бы прочел, сегодня не придет. «Потом приходится до рассвета смотреть «Теда Лассо» и переживать, что утром будет так себе». Поэтому он просто пил кофе до тех пор, пока в зале не раздался мелодичный, хоть и не совсем внятный голос диспетчера, объявляющий посадку на его рейс. Отключив на телефоне, то и дело трезвонившем последние пять минут, звук, Сережа медленно отправился в сторону выхода. Обычно он сидел до последнего, не понимая тех суетливых пассажиров, которые за час до посадки становятся в очередь, боясь опоздать на самолет. Сегодня ему просто надо было куда-то себя девать. Чем-то занять глупое, изнывающее от тоски тело, пусть даже занять его придется не менее глупым стоянием в очереди. Единственное, чего он хотел, это побыстрее оказаться в Барнауле. Ему казалось, что как только самолет взлетит, болезненная связь с Москвой разорвется, и ему станет легче. Пусть он потеряет полтора литва крови, но ему станет легче. Определенно. «Других новостей от 38-летнего мужика у меня для вас нет». Пока Сережа механически продвигался вместе с очередью к выходу на посадку, пока шел среди толпы по длинной кишке, взбирался под дождем по трапу и проходил очередной контроль под гул заведенных двигателей, он задавался вопросом, как можно было так бездарно просрать целую треть лета. Как можно было похерить отношения, мучительно выстраиваемые годами. Как можно было перечеркнуть абсолютно все, имея на руках подаренный Катей карт-бланш, в который они с Димой могли вписать свою собственную историю с чистого листа. Как можно было настолько загнаться, чтобы отказаться ото всего и сидеть в гордом одиночестве, нянча свою незапятнанную совесть. Как можно было настолько наплевательски отнестись к своему счастью и плюнуть в душу человеку, который готов для него на все… Сережа плюхнулся на сидение и наконец вытащил из кармана смартфон. Разблокировав экран, он открыл телегу. Среди десятка непросмотренных сообщений в глаза бросалось лишь одно, пришедшее от канала «pozov live». Сережа открыл его и загрузил видео с выходящим из лифта Димой. Промокшим до нитки. В футболке убийственно нежного цвета. С лицом, залитым каплями дождя, слишком близко даже для такого маленького экрана. Он коснулся его и провел пальцем, пытаясь стереть несуществующую каплю, катившуюся по щеке в направлении губ. Горло беспощадно драло, и Сережа поплотнее надвинул на глаза очки, мечтая о том, чтобы в этот момент друзья забыли о его существовании. Самолет вздрогнул и принялся медленно выруливать на взлетную полосу. Перед глазами как-то помутилось, и под ноги упало что-то увесистое. Сережа вскочил с места, требуя остановить воздушное судно. Это оказалось легче, чем он предполагал. Схватив рюкзак и застегнув куртку под самое горло, он бросился к выходу, сбежал вниз по трапу и припустил обратно в здание аэропорта. Прорвался через контроль, спустился в зал прилета и выскочил под проливной дождь. Поймав первое попавшееся такси, он продиктовал Димин адрес, и они рванули в сторону Москвы. Сережа знал, что они успеют. Он чувствовал это, когда выходил из машины, сунув таксисту мятую купюру, под непрекращающийся дождь; когда входил в такой родной и уже почти забытый подъезд; когда поднимался на лифте на нужный ему этаж; когда трезвонил в дверь до тех пор, пока ее не открыл донельзя удивленный Дима. Он знал, что застанет его ровно в том же виде, что и на видео сообщение: в облепившей тело нежно-розовой футболке, в промокшей насквозь панаме, с которой по лицу текли почти соленые струи, путаясь в ресницах, в усах, в бороде. Дима удивленно выдохнул, замерев в дверном проеме, и Сережа, не дав ему опомниться, схватил его за влажный ворот, затащил обратно в квартиру и безжалостно прижал к стене. — Какая же ты сволочь, Позов! Как же я тебя ненавижу! Как же мне хочется заехать по твоей наглой роже! — Сереж… Дима смотрел на него так потерянно и виновато, что вся Сережина злость моментально испарилась, оставив в сухом остатке одну только горечь. — Ты и меня изводишь, и себя, Дим. Зачем ты так? Ну зачем? Он обхватил ладонями его лицо, проследив большими пальцами стекающие по щекам капли, с болью в груди наблюдая, как Дима прикрыл глаза, прижимаясь щекой к его ладони. — Люблю, — прошептал Сережа, припадая к его влажным губам. Он стиснул Димину футболку, забираясь под нее пальцами, чувствуя под ними прохладную, влажную кожу, и отчаянно целовал, прижимая его к себе настолько тесно, насколько это возможно. Он уже ничего не видел перед глазами, кроме кромешной темноты. Когда они успели выключить свет? Он не помнил. Он просто хотел чувствовать его каждой клеточкой измученного тела. — Сереж! Сережа! Посмотри на меня! В ушах страшно шумело. Казалось, их вот-вот разорвет на части. Сквозь этот шум пробивался Димин голос. Впрочем, не только Димин. Еще и какой-то женский. И мужской, но другой, принадлежащий кому-то из его друзей. Он медленно открыл глаза, пытаясь сфокусироваться на окружающем, и увидел перед собой встревоженные глаза стюардессы, держащей перед его лицом окровавленную салфетку. — Ну слава богу, очнулся! — Серега, е-мое, напугал! Самолет уже набрал высоту и летел высоко над облаками на восток, где вовсю разгоралось предрассветное зарево. — Это от перепада давления, — сказала борт-проводница. — Такое бывает — сосуды полопались, ничего страшного. Как вы себя чувствуете? Вам пригласить врача? Может быть, принести что-нибудь выпить? Сережа шевельнул губами и почувствовал на них неприятный металлический привкус. Он дотронулся носа, собирал ладонью кровь и машинально вытер о штанину, ощутив под мягкой тканью Димин браслет. — Ну вы как? — ласково уточнила стюардесса. — Может быть, воды? — Все в порядке, спасибо, — поблагодарил Сережа. — Принесите салфеток. Воды с меня на сегодня хватит. Каких-то очень сильно много часов, и они в Барнауле. Дай бог, там тоже идет дождь.