Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

Просыпаться в день своего рождения унылым говном успело войти в традицию еще в подростковом возрасте. С тех пор каждый год он депрессировал, печально провожая очередной возрастной этап. Он грустил в четырнадцать, прощаясь с пограничными тринадцатью, когда только начинал ломаться голос и еще не было накладывавшего определенную ответственность паспорта. Он грустил в шестнадцать, чувствуя себя глубоким стариком. Прощался навсегда с детством в восемнадцать и навеки расставался с молодостью в двадцать один, обильно заливая горе паленой водкой, пережить отравление которой способен не всякий двадцатилетний. В двадцать пять он чувствовал, что созрел для семейных отношений. В двадцать семь навсегда распрощался с холостой жизнью. В тридцать впервые столкнулся с кризисом среднего возраста, а в тридцать пять — с кризисом середины жизни. Каждый год одиннадцатого июня он планомерно хоронил себя и все лучшее, что осталось позади. Каждый год в этот день он чувствовал себя самым несчастным на свете, брошенным нужными ему людьми и бросившим ненужных ему людей. Постаревшим еще на один год неудачником, который, не смотря на карьеру, семью и известность, так и не нашел в этом мире счастье. Этот год исключением не был. И, хотя Катя подарила ему долгожданную свободу, уехав с детьми в Воронеж, он эту свободу совсем не чувствовал. Он встал, принял душ, выпил кофе и нехотя перетряхнул гардероб в поисках чего-нибудь приличного. В этот день полагалось быть самым красивым и расфуфыренным, поэтому он нехотя расфуфыривался, мечтая надеть вместо пафосной рубашки за тысячу евро засаленную футболку «slipknot», как в двадцать один, и пойти бухать на набережную. Но ему не двадцать один. Да и на набережной теперь не побухаешь. А жаль, ведь в те времена ему не нужно было срочно бежать в барбершоп, чтобы сделать индивидуальную укладку волос и стильную стрижку бороды, потому что он был, как и все его друзья, острижен под машинку, а из индивидуального имел только неповторимый рисунок прыщей на лице. К двенадцати часам дня, нарядный и благоухающий, как куст черемухи, он сел в машину с наикислейшим лицом и поехал за город — туда, где в большом, пафосном коттедже его ждали приглашенные на торжество гости. Продираясь через вечные пробки и матеря ремонтников, он всю дорогу решал какие-то вопросы: утрясал с поваром меню, договаривался с диджеем о музыке, приглашал-переносил-отменял стриптизершу и выслушивал информацию от гостей о том, кто из них будет пораньше/попозже/не сможет приехать. В коттеджный поселок он заезжал с квадратной головой и острым желанием выпить. В идеале еще и завалиться перед теликом где-нибудь в дальней комнате. Он уже не понимал, зачем пригласил столько гостей. Зато помнил собственное прошлогоднее нытье по поводу их отсутствия. А еще точно знал, что если только посмеет заявиться на праздник с кислой миной, то отхватит пиздюлей от Шаста/Стаса/Дрона/еще пары-тройки друзей. И, вполне возможно, от Кати. Как только она вернется. В двадцать один ему не нужно было утрясать с поваром меню. В двадцать один он купил бы в «Дикси» крепкой «Охоты», пачку чипсов и желтого полосатика. Кинул бы в пакет-майку набор пластиковых стаканчиков и бутылку водки «Журавли». Прихватил бы на кассе пачку «Дирола», самого ядреного, какой только может быть, и, на всякий случай, упаковку презервативов. В двадцать один быть несчастным в свой день рождения было намного проще. К его приезду гости уже успели основательно поднабраться. Мужчины дегустировали дорогие сорта виски, дамы — изысканного шампанского. Официант, снующий с подносом между гостями, добил Димино желание присутствовать на этом празднике жизни. Противный голосок в голове гаденько напоминал ему о том, что он сам этого хотел. Неправда. Он хотел совсем другого. Он точно не хотел смотреть на то, как Шаст одной рукой отправляет в рот закуску из фуагра, роняя половину на пол, а другой решает деловые вопросы по телефону. Он точно не хотел слышать, как Кос недовольно ворчит об уровне сервиса, перечисляя фирмы, которые организовали бы все намного качественнее и «на уровне». Он точно не хотел знать, кто именно из его друзей приволок на вечеринку одну из самых известных и распальцованных эскортниц и теперь долбится с ней наверху, в его спальне. Он тупо хотел на набережную, встречать рассвет под крик чаек и далекие песни алкашей. Петь под гитару «Товарищ сержант, два часа до рассвета», смотреть на реку, бросая в нее бычки, наблюдать за тем, как Леха с Натахой сосутся где-то в сторонке, сорвать голос от песен и водки и разойтись в семь утра по домам, будучи разогнанными милицией. Встречали его торжественно затихающими голосами. Дело попахивало сюрпризом, и Дима вдруг отчетливо понял, что совершенно не хочет принимать в нем участие. В этом было что-то из детства, когда родители, сделав загадочный цвет лица, вручали ему «долгожданный» подарок. «Ты ведь всегда мечтал о новом мяче!». Да, мечтал. Когда ему было девять. Теперь ему четырнадцать, и он мечтает о гриндерсах. А еще он вполне себе неплохо играет чужим, потрепанным мячом. Правда, толку от этого никакого, потому что Маринка из параллельного мутит со Студентом и не ходит за школу смотреть, как он играет. Ей все равно на его новую футболку с Дель Пьеро или Индзаги. Она не знает ни того, ни другого. Она вообще не интересуется футболом, потому что Студент в него не играет. Зато у Марины черные сапожки выше колена, стрижка а-ля Рейчел Грин, маленькая аккуратная грудь и потрясающая улыбка с ямочками. И от этой улыбки он сходит с ума и готов расшибить коленки, делая сложный пас, и биться башкой о старый, потрепанный мяч, лишь бы она заметила его и оценила, как круто он играет. Но она так ни разу и не пришла. Так же и в этот день, стоя посреди огромной, изысканно украшенной гостиной под заговорщический шепот голосов, он чувствовал себя так, словно ему опять исполнялось четырнадцать. Все было, как в глупом фанфике: жена уехала, друзья сняли для него коттедж, а наверху ждала огромная кровать, украшенная ебанными лепестками роз. Да вот только не было того, с кем бы он хотел эту самую кровать разделить. Этого человека не было ни в спальне, ни в гостиной, ни на улице. Его не было ни в городе, ни в стране. А еще, кажется, его никогда больше не будет в Диминой жизни. Все пошло по пизде еще пару месяцев назад. Они начали ссориться еще во время концертного тура, а когда вернулись в Москву, стало еще хуже. Дима ревновал Сережу к каждой юбке, Сережа обижался на Диму из-за редких встреч, привычно комплексуя по поводу собственных недостатков. И если в прошлом году он буквально не отходил от Димы, чуть ли не целуя у всех на виду, то в этом избрал тактику демонстративного игнорирования, частенько появляясь на совместных мероприятиях с какими-то рандомными девушками. Диму триггерило по-страшному. Его собственные комплексы, похороненные вместе с очками и штанами пятьдесят четвертого размера, вдруг выкопались и накинулись на него, жаждя крови. Эти комплексы нашептывали ему гадкие слова. Эти комплексы подсказывали ему низкие поступки. Эти комплексы планомерно подводили его к разрыву отношений, который, в конце концов, и произошел. Подробности вспоминать было страшно. Общаться вне съемок они окончательно перестали, и Дима случайно, от третьих лиц, узнал о том, что Сережа улетел с какой-то девицей не то на Сейшелы, не то на Гоа, не то и вовсе на Кубу. По этой, а, может, еще по какой причине Матвиенко на свой день рождения он звать не стал. А смысл? Впрочем, весь смысл сегодняшнего торжества был именно в этом. Этого хотел он, этого хотели его близкие друзья, когда выбирали коттедж для празднования. Конечно, большинство гостей ничего не подозревало, но основные, главные и лучшие — те, которые застыли с самыми заговорщическим лицами — были в курсе. И они были в курсе, что Сережа на этом празднике присутствовать не будет. Но до последнего держали торжественность момента, как тот папаша, который прячет за спиной двухколесный велосипед, думая, что ребенок ничего не заметит. Ему вдруг остро захотелось сбежать отсюда, куда подальше. Этот день рождения был намного хуже, чем прошлый, наполненный одиночеством. Он даже был хуже, чем тот, который Дима провел на балконе в Воронеже, убиваясь из-за собственной несостоятельности. Это абсолютный, бесповоротный, неисправимый пиздец. Нацепив дежурную улыбку на лицо, он принял поздравления и кое-как дотерпел до вечера. Чувствуя, что гости изрядно набрались и совершенно не обращают на него внимание, он вышел из дома, прошел по ухоженному саду с идеально подстриженным газоном и вышел за калитку. Добрел до ближайшего лесочка и уселся на поваленное бревно, закуривая сигарету. В двадцать один он курил красную «Яву». Она воняла, как стариковские носки, от нее страшно желтели зубы, ее кислый запах намертво въедался в одежду, не выстирываясь никакими порошками. Но это был запах молодости и свободы, даже когда в пачке оставалась всего одна сигарета. И они раскуривали ее на двоих, потому что все ларьки уже были закрыты. А потом они целовались. Поцелуй был с привкусом «Явы» и желтого полосатика, но это был самый счастливый поцелуй, потому что он наконец-то целовал Марину. Потому что она пришла на его день рождения и ему даже не пришлось ради этого расшибать себе голову о мяч или ломать голеностоп. Докурив «Данхил» из подарочного портсигара до фильтра, Дима привычно швырнул бычок в кусты. Даже это не выходило делать с беззаботностью — подтачивали мысли о загрязнение природы. В двадцать один он о таком и не думал. Он проверил телефон на наличие сообщений. От Сережи по-прежнему ничего не было, и Диме от этого факта как никогда в жизни захотелось завыть. Он вернулся в коттедж и надрался так, что уснул прямо на диване. Кажется, он кому-то плакался в жилетку: то ли Шасту, то ли Игорю, то ли вообще какой-то малознакомой девушке. Проснулся он, когда все уже разошлись спать. Вышел на улицу, вдыхая свежий холодный воздух, доплелся до калитки и сполз по ней, пряча лицо в ладонях. Ему было хуево не от алкоголя. У него болела душа. Над поселком медленно занималась заря. Было часа три ночи. Точнее утра. Поселок спал, только далекий лай собак доносился откуда-то издалека да шорох шин автомобиля каких-то загулявших дачников. Звук мотора постепенно приближался, и из-за поворота вынырнула старенькая пятнашка, невиданное дело для подобного места, где каждый второй ездит на «майбахе». Пятнашка проехала мимо ворот и резко затормозила напротив соседнего дома. Дверь хлопнула со стороны водительского сидения, и Дима сперва увидел перед собой ноги тридцать девятого размера, обутые в модные кроссовки, а потом и всю фигуру целиком, казавшуюся на фоне светлеющего неба непривычно высокой. Фигура осмотрелась по сторонам и двинулась к нему, поигрывая цепочкой от ключей. — Не сиди на земле, — сказал Сережа. — Жопу простудишь. Дима вздрогнул от его голоса, чувствуя, как сильно забилось сердце в груди. — А куда прикажешь садиться? — спросил он совсем севшим голосом. — Сюда, — Сережа кивнул на тачку Дима робко посмотрел на него. В свете сумерек Сережа выглядел непривычно уверенным и до безумия красивым. — Принцесса ждет особого приглашения? — бросил он. — Принцесса? — фыркнул Дима. — Ни на коня, ни на принца ты не тянешь. — Я старый, заебавшийся дракон. — Получается, это похищение? — Получается, так. Это была настоящая старая пятнашка с елочкой над лобовым стеклом и раздолбанной магнитолой, в которой играло «Дорожное радио». Дима всегда залипал на то, как Сережа ведет машину, но в этот раз он просто пропал. Ощущение нереальности происходящего усиливалось непривычным антуражем. — Куда мы едем? — поинтересовался он. — До ближайшей набережной. Внутри все сжалось. Неужели он проболтался Шасту, Джабрику или той элитной эскортнице? Что если она знает Матвиенко? Вдруг решила позвонить ему? Он удивленно уставился на Сережу. — Дырку протрешь, — прокомментировал тот. — Мне страшно, Сереж, — сказал Дима. — Вдруг ты меня топить везешь! — Ага, у меня как раз в багажнике тазик с цементом завалялся. Ты, конечно, говнюк, Позов, и убить я тебя еще успею. Но не сегодня. Они въехали в небольшой подмосковный городок с советским названием. Дима толком не вглядывался: не то Юбилейное, не то Октябрьское, не то Ленинское. Проехав по центральной улице, они свернули направо и вырулили к полуразрушенной набережной. Сережа вылез из машины, хлопнув дверью, и открыл багажник, доставая оттуда матерчатую сумку. Дима вылез следом. Зябко ежась от прохладного ветерка, он смотрел на то, как Сережа застилает каменный парапет покрывалом и вытаскивает из пакета пиво со стаканчиками. — А как же желтый полосатик? — робко спросил он. — Полосатика не было, — отрезал Сережа, наполняя пластиковые стаканчики и протягивая один из них Диме. Пива совершенно не хотелось. Он еще толком не отошел от выпитого, хотя порядком протрезвел при виде Сережи. Впрочем, присутствие последнего неслабо опьяняло. Они уселись на парапет в метре друг от друга и уставились на темную гладь реки, над которой вовсю разгоралось огненное зарево. Дима снова зябко поежился. Холод он не чувствовал — рядом сидел Сережа, и от этого по телу разливался огонь, а голова кружилась от едва различимого запаха знакомого парфюма. — В машине куртка, возьми и накинь, — равнодушно сказал тот. — Мне не холодно. — Да я вижу. Сережа раздраженно цыкнул и пошел к машине, видя Димино бездействие. Вытащил с заднего сидения собственную теплую куртку и уже собирался кинуть ее Диме, но Дима его опередил. Он вскочил на ноги и шагнул к Сереже, обхватил его за шею и решительно притянул к себе, целуя в губы. Он и не ждал, что Сережа ответит на поцелуй. — Я мудак, Сереж, — выдохнул он. — Мудак, баклан и придурок. Но я тебя люблю. Действительно люблю. Ты простишь меня? — Я подумаю, — сказал Сережа и тесно прижал его к себе, целуя в ответ. Все было как в двадцать один. Запах реки, крик чаек и песни алкашей вдалеке. Горячие поцелуи, стаканчик с пивом, отброшенный куда-то в сторону, и упавшая под ноги куртка. И, как в свой двадцать первый день рождения, он был по-прежнему несчастен. Впрочем, день рождения уже закончился. А значит, можно немного пересмотреть собственные взгляды. Настойчивые губы, скользящие по разгоряченной коже, его окончательно в этом убедили. Как и в двадцать один, он по-прежнему не умел пить. Как и в двадцать один, он по-прежнему оставался тем еще мудаком. Только вот в двадцать один он не любил так сильно, так болезненно и так горячо. Дима обнял Сережу, прижимая его к себе как можно крепче. Над рекой медленно поднималось солнце.