Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

Фитнес-зал напоминает камеру пыток в этом красноватом освещении. В дальнем углу, возле окна, застыла мрачная фигура инквизитора в тренерском обличье. Он поведет его на дыбу для того, чтобы вывихнуть суставы. Вечером их вставят на место, чтобы завтра снова нанести увечья. И так каждый день. Сережа радостно идет на казнь. Он ее сам себе назначил. Он где-то слышал краем уха, что в средневековье были такие фанатики среди верующих, которые жаждали быть сожженными на костре. Что это было модно, в особенности среди тех, кто мечтал оказаться причисленным к лику святых. Сережа к канонизации не стремится. Он просто хочет похудеть. Во всяком случае, так он говорит себе и окружающим. И свято верит в собственную искренность. Он верит в нее, когда бежит по беговой дорожке, теряя литры воды, висит распятым на гравитоне или пытается раздавить себя штангой. Он все еще верит в нее, когда давится по утрам пресной, но супер-полезной кашей или когда не может уснуть от голода. Он верит в нее даже тогда, когда отказывается от свидания по запрету остеопата и еле передвигает ноги, тащась на очередную съемку. Но Сережа упорно бодрится. Ему нравится результат, который он видит в зеркале. Ему кажется, что этот результат все еще недостаточно хорош даже тогда, когда на примерке перед «Историями» костюмер не может подобрать ему подходящие брюки. На Сереже они все болтаются, рискуя упасть во время съемок на потеху публике. А публика — не та, другая, в лице коллег — уже даже не шутит. Она встречает его гробовым молчанием. И победная музыка из крутой спортивной драмы, звучащая в Сережиной голове, начинает хрипеть и фальшивить, постепенно превращаясь в саундтрек из хоррора, которые он вообще-то терпеть не может. Равно как и самого себя. Но эта мысль не лежит на поверхности. Чтобы до нее докопаться, придется преодолеть несколько слоев психологического жира, которым Сережа оброс не меньше, чем жиром физическим. На самом деле, он наказывает себя. Наказывает за собственную лень, апатию, безвольность и малодушие. Наказывает за глупость и тупость, за невежество, за уродливую внешность, за плоское чувство юмора и за то, что он во всем — законченный неудачник. Он готов хлестать себя до изнеможения, до тех пор, пока из него не вытечет последняя капля крови. Сережа не отдает себе отчет в том, что зашел уже слишком далеко. За всеми этими бодро-бравыми тренировками, победоносными видео и показушной самоуверенностью скрывается самая обычная истерика. И страшно подумать о том, что будет, когда она достигнет своего пика. Но истинная причина таится еще глубже. С каждой каплей пота Сережа старается вытравить из себя мысли о человеке, которого не может забыть уже много лет. Он давно уже не любит. Он его даже не хочет. Он вообще никого не хочет — после тренировок почти не стоит. Но где-то на самом дне сердца поселилась тупая боль, которая мешает ему нормально дышать. Он бы с удовольствием ненавидел, но такую роскошь позволить себе не может, ведь им вместе работать. Все, о чем он мечтает — равнодушие. Сережа обманывает себя, думая, что оно почти уже наступило. Но это ложь. Дима все еще мучает его. Мучает гораздо сильнее дыбы или испанского сапога. Это его личный крест, который, видимо, придется нести до конца жизни. Или до конца шоу, что по сути одно и то же. Сережа не понимает, как можно было полюбить человека, который ненавидит в нем все то, что ненавидит он сам. От этого его ненависть к себе разрослась ядовитым плющом, заглушив нежные ростки чего-то прекрасного. Это из-за Димы он стал таким. А точнее, остался никаким. И теперь, стегая себя воображаемым бичом, он выдирает вместе с кусочками плоти остатки чувств к тому, кто причинял ему одну только боль. Он убивает эти чувства вместе с самим собой. А Дима хандрит. Сережа, хоть и запрещает себе обращать на него внимание, слишком привык замечать все, что связано с Позовым. Поначалу ему даже нравилось изображать из себя гордую королеву, но когда он понял, что Диме надоел этот спектакль, Сережа почувствовал, будто из него выбили остатки воздуха. «Как же сильно все остоебло». На самом деле, он не собирался устраивать перед Позовым драматический спектакль — оно как-то само. Но поначалу его подогревала лютая злоба, а под конец не осталось даже ее — одна только давящая пустота и смутное чувство тревоги, которую он все еще пытался прятать под маской чемпиона. Он не хочет думать о том, как там Дима. Краем сознания он понимает, что ему плохо, но сладкое чувство мести хотя бы немного заглушает боль и обиду. — Но я же ведь даже его не люблю! Они сторонятся друг друга, насколько это возможно: рассаживаются по разным углам, приходят и уходят в разное время, чтобы лишний раз не пересекаться, избегают совместных игр. Это игнорирование становится настолько привычным, что любое взаимодействие выбивает из колеи. Сережа чувствует, что он ходит по грани. Энергия стремительно заканчивается, да и бессонные ночи сказываются на уверенности. Во время перерыва он идет в дальнюю уборную на верхнем этаже. Там, внутри, просторный холл с большим окном. Казалось бы, зачем? Он подозревает, что местный персонал здесь покуривает и не только. Сережа подходит к окну, за которым сгущаются синие сумерки. То переходное время суток, когда вид снаружи начинает постепенно таять, и стекло превращается в зеркало. Пока еще он практически не видит собственного отражения в квадрате окна. Оно проступает неясным силуэтом на фоне синего неба и темного золота осенней листвы. Шутка о том, что от Сережи осталась лишь тень, уместна, как никогда. Дверь за спиной открывается бесшумно, и тихие шаги замирают за спиной, не дойдя до него метра полтора. Сережа не оборачивается. Он вглядывается в стекло, стараясь поймать момент перехода. Едва он улавливает контур тени, замершей за его спиной, он тут же старается ее развидеть. Пейзаж за окном все еще легко различим, и не составит труда представить, что нет никакой тени. Нет на всем белом свете. Но тень есть. Она прописалась в Сережином сердце на веки вечные. Она там навсегда. От досады и злости на самого себя он резко разворачивается и проходит мимо Позова, зацепив его плечом. Он старается не смотреть на него в этот момент, но краем глаза все-таки видит на его лице растерянность и гримасу боли. Он ведь не просто так сюда пришел. Сережа хлопает дверью и устремляется по коридору в направлении лестницы. Спускается вниз на несколько пролетов и замирает возле подоконника. Он опирается на него, тяжело дыша. Зажмуривает глаза, стараясь отогнать застывшее перед внутренним взглядом видение грустных Диминых глаз. Сережа чувствует, как с каждым выдохом его покидает злоба и ненависть. Он старается удержать их в себе, как бы это не было болезненно, но не может. Он снова проиграл. Его сердце медленно затапливает нежность. Ему хочется дотянутся до Диминой щеки и погладить ее, чтобы стереть это выражение тоски и растерянности, застывшее на его лице. Завтра он загоняет себя на беговой дорожке до полусмерти — он себе обещает. А пока он, бессильно прижавшись лбом к стеклу, гладит пальцами его холодную поверхность, представляя, что касается чужого лица, прозрачной тенью отпечатавшегося на сетчатке глаза. Тенью, тающей на стекле в предвечерних сумерках.