Близки к сердцу(вене)!

      Машина трогается с места ближе к середине дня. Сокджин своей невозмутимостью не позволяет рассмотреть и долю того, какие хаотичные ураганы вращаются в его голове. Или его некий системный порядок, где каждая документация в своём ящике, а тараканы его мыслительной системы за своим отведённым местом. Всё вытесняет лишь одно предвзятое отношение к Паку, которое вроде и обусловлено логическими фактами, а вроде и что-то на подкорках выцветает.       Чимин ёжится на переднем сидении, заговорить не пытается, мало ли, какое настроение движет его недругом. Сам же ограничивает себя объёмом не сжигающей вины, подногтевым экзостозом, срастаясь с телом. У него под сердцем теплится сотня недосказанностей, а на языке эгоистичная просьба высадить, ведь он вправе дойти сам после всей той помощи, что предоставил ему Ким и косвенно Хосок. Чимин благодарен, но не настолько, чтобы давление упоминаемого блондина придавило его совесть и подтолкнуло к желанию биться в унисон, выворачивая собственные кости. Во благо перспективного будущего, которое приветствует счастливчика на выходе из затуманенной глуши. Пусть и окажется в руках источник света, освещающий дорогу Пака после долгой реабилитации, ему нет никаких гарантий, что он встретит свое преуспеяние, предпочтительную обеспеченность и монолитное здоровье. Последнее и вовсе давно оборвало грань с чиминовым существованием, так ради чего работать Паку, когда в жизни нет надежд?       Словно все вокруг монжюс, или введённый Виктором Франклом экзистенциальный вакуум*.       В жестах Сокджина за всё утро презрение кишит с таким стремлением, будто нейроны создают паутинку взаимосвязи. У него на лбу капсом бежит строка, отображая весь спектр негатива и ядовитой желчи. Видно, как ему противно до того, что уловить сигнал может немая личность своим обостренным запахом. И Чимину не то, чтобы не привыкать к отврату со стороны легавых толстосумов, однако и подавлять чувство обиды, влекущей за собой гнев, тоже стоит значительных эмоциональных издержек. Где же то (лицемерное) взаимоуважение, которым славится безбедная раса? Или она распространяется лишь на таких же гордых буржуев, а посмертникам остались гадкие повадки и невербальные упрёки? Чимин фыркает внутри своего мироздания, окатывая Кима коротким взглядом.       За окном мерцают размытые пейзажи улиц Сеула, они спешно меняют фотопленку своего кино, вовлекая Чимина во внимательное наблюдение. Их автострада шумит без перерывов, она кипит жизнью и автономной романтизацией своей истории. Дневная пора сравнительно скучнее вечерней трассы, когда ту освещают десятки расставленных фонарей, фары от сотней иномарок и выставленные в ряд небоскрёбы, от которых, чего греха таить, захватывает дух. Тогда воздух словно становится чище от выхлопных газов, а настроение сопровождает общая атмосфера некой корейской дорамы с дорогими строгими костюмами. Сейчас же вокруг едва скромнее, особенно, когда машина Кима заворачивает в посредственные жилые комплексы, которые оснащены недорогими подъездами и частными домами. Они заехали на другую сторону столицы, где множество детских площадок, безудержной подростковой нравственности, скитающейся вдоль ряда разнообразных прилавков и супермаркетов, и заурядная повседневность жителей среднего достатка. Здесь хоть по статистике проверяй – комфорт ощущается в наибольшей силе, ведь бродячих типов и претенциозных богачей минимализировали, оставив прихвостней семейной жизни и тихого кафе вместо шумных клубов.       Чимину симпатичен имеющийся здесь район, его стабильность и бодрящая просветлённость. Не хотел бы жить здесь, но бродить на прогулках вдоль панельных подъездов, подкармливая бездомных котов – вполне вероятно. Он находит в этом свою дворовую эстетику, жаль, без пассии под рукой.       — Приехали. — Машина останавливается возле модернизиронного поместья, больше похожего на реконструкцию магазина или огромного гаража. — Подождешь в машине или со мной сходишь? — спрашивает Сокджин.       Чимин первые пару секунд молчит, осматривая здание с высокими потолками. Ожидаемый ремонт мототехники проходит в не самых высокооплачиваемых условиях, а статусом престижа не славится и подавно. Однако снаружи выглядит опрятно и, видно, подойдено с творческой стороны. Сам мотосервис из черных кирпичей, моментами разукрашенный художествами на надлежащую тематику белой краской. Проем в форме равностороннего прямоугольника немыслимых размеров, их закрывают специальные секционные ворота. Повсюду расставлены десятки чужих мотоциклов, небольшой автомат с напитками, удобно стоящий возле порога и скамьи. Во дворе пару неудачных версий посадить кусты, те заросли и выглядят неуместно, но статус недорогого сервиса прощает такой казус. Вывески их услуг совсем безвкусные на фоне самого здания, однако привлекают они клиентов в интенсивном порядке за счёт адекватной платы и соответствующим консультациям.       Чимин в любопытном удивлении присвистнул, когда вместо ответа вышел из машины, хлопая дверью.       — Надеюсь, меня не выставят на улицу как мимопроходимца, ещё и без мотоцикла, — тянет лисью ухмылку.       — Нет, ты же со мной.       Внутри мотосервиса относительно просторно. Три посадки для полуразрушенных мотоциклов, вокруг которых очертили зону некого комфорта здешних механиков. Чимин по стереотипной цепочке может себе предположить образ мастеров, чьи руки забитые в татуировках, а пальцы почернели от постоянной работы с грязными деталями. Вероятно, ходят в оранжевых комбинезонах, имеют лишний вес и лысую до блеска, голову. А взгляд непробиваемый, от которого хочется укрыться маминым подолом сарафана. Ну чем не подобие местной вышибалы или, что ещё хуже, бывшего тюремщика? И что в таких сомнительных местах делает брезгливая особа по имени Сокджин? Чимин в изумлении поджимает губы, опираясь локтем о гарнитуру с приспособлениями, когда его знакомый проходит чуть дальше к письменному столу возле стены.       — Здравствуй, Соён. Где Намджун? — интересуется блондин.       Худощавая брюнетка, украшенная пирсингом, чернилами на плечах и слоем макияжа приветливо встречает гостя, видимо, не первый месяц приезжающего. Они перекидываются формальными вопросами, одаряя друг друга до боли любезными усмешками, когда как Чимин, доселе стоящий где-то в тылу, лишь выгибает бровь, пытаясь распознать подтекст Сокджина. Очередное притворство, или он действительно искренен с ней, похожей на бывшего ширяльщика? Вы посмотрите на её болезненный вид, скрытый за губной помадой, отвлекающей от сути, и вырисованными бровями поверх опавших волосков. Смешно, если сравнить отношение блондина к Паку несколькими часами ранее. Это всё потому, что сотрудница – девушка? Или личность Чимина имеет особые привилегии, до сих пор неизвестные ему.       Ну, конечно, Чимин бы тоже был не в восторге от того, что вместо вечера в клубе придётся ухаживать за обдолбанным незнакомцем.       Из второсоротного помещения возле основного зала вскоре выходят два силуэта – механики, если быть конкретным. Сперва Чимин любопытно пытается высмотреть проём, из которого доносится нечто подобное перепалке, но когда пепельные волосы и ямочки у рта щекочут воспоминания, мужчина по-идиотски так вытягивает улыбку, поражаясь судьбоносным встречам. Не намекают ли ему жизненные обстоятельства обзавестись новым дуо знакомых, или это совершенная случайность – счастливое стечение обстоятельств, подтверждающий всю узость мира, в котором они живут.       — Чувак, тот кусок металлолома было уже не восстановить, у него было разъебано всё: и сцепление, и двигатель, и генератор новый стоило бы поставить. Там элементарно редукционный клапан из строя вышел! — неизвестно, кого мужчина с пепельными волосами пытался действительно успокоить: себя или своего напарника, однако в обоих случаях это было так же тщетно, как и попытаться в принципе защитить свою позицию.       Ещё один блондин – второй на чиминову голову, ступает в зал в своём темно-синем комбинезоне, полусвисающий на чёрной футболке. Его состояние грозовой тучи неохотно идёт следом за другим механиком, а глаза, казалось, всё такие же, как в последнюю их встречу. Чимин отчётливо запомнил этот негласный крик внутри тёмной радужки, когда ладонь преподносила зажигалку. От такого давления хотелось самостоятельно уложить незнакомца на кровать, заперев на ключ дверь. Не для того, чтобы тот не сбежал. Вдруг посторонние попробуют потревожить его хрупкий сон.       Тогда, под навесом клуба, это было их взаимным сочувствием, когда чужое пламя поджигало сигарету, в ответ на искреннее сопереживание.       — Хён, убирай его отсюда, пока я ему отвёрткой глаза не выкрутил, — импульсивный бросок запчастей недалеко от поверхности, о которую опирался Чимин, заставляет того мелко вздрогнуть и выпрямиться в полный рост.        Хён?       — Успокой своего брата, Джин, — ворчит второй мужчина.       Чимин подвис, когда информация с замедлением поступала в его голову. То-то он хотел задать себе вопрос, почему эти двое блондинов отдалённо имеют общие черты, незаметные с первого взгляда. Так же, как и хотел задаться вопросом, что они здесь забыли. А ещё через минуту рассмеяться от того, как эти братья парадоксальным образом помогли Чимину. Ведь, пока один приводил его в порядок после дозы, второй помог её восполнить. И как здесь, черт возьми, не рассмеяться?       Чимин прыснул лёгким смешком, прикрывая рот рукой, чем и привлёк общее внимание. Сокджин изгибает бровь, его же зеркалит кровный брат, и лишь третий механик кажется отдушиной в этой давящей атмосфере. Он слабо улыбается, жмёт своими крепкими плечами и отвлекается, чем быстро добивает подъем несуразности в происходящем. Пак же не отличается особой фильтрацией, у него когнитивные навыки работают по принципу «сказал – подумал», что не раз создавало ему проблем, вот прям как сейчас, он буквально ходит по нагретому острию, удерживая равновесие, за которым риск падения с каждым шагом увеличивается.       — Вы здесь все такие уморительные! — на выдохе выдаёт Чимин.— А вы знаете анекдот про бабу Марфу и безголовых мотоциклистов?       Повисает неловкая минута молчания, посреди которой Пак уже жалеет за свою болтливость, однако, ещё немного этой изнуряющей тишины, и он продолжит начатую мысль. Ведь терять ему уже вряд ли есть что, особенно перед Сокджином. Тот же поджимает губы, почти готовый выцарапать довольную рожу своему подопечному, когда как работники мотосервиса не знают, какую реакцию им лучше выразить. Один роется в деталях мотоцикла, предпочитая оставить вопрос без комментариев, второй же такой щедрости позволить себе и окружающим не может.       — Что это за придурок? — спрашивает брат Кима, осматривая образ Чимина. Он останавливается на цвете пигментированного розового цвета, и уже сомневается, что новый знакомый произведёт ещё больше впечатлений.       — Не спрашивай меня, — Сокджин впускает в копну волос пятерню, медленно переводя взгляд ко второму механику. Он, вообще-то, к Намджуну пришёл обсудить несколько скребущих его вопросов, а получается, что они втроём стоят в неком треугольнике Пенроуза, пока четвёртый решает бросить неловкое знакомство и предаться своей работе. Это всё набирает не самые серьёзные обороты, виновник которому мужчина слева от него.       Чимин же, как тот самый силуэт слева, успевает оскорбиться, давясь собственной гордостью. Когда он успел стать козлом отпущения, с которым можно упустить элементарные нормы поведения? Блондин младший был по этичнее, когда предлагал свою зажигалку, в последствии спрашивая, не нужна ли помощь Паку. Уважение в их кровной семейке – вещь незнакомая и чужеродная? Так он согласен научить, за договорный гонорар, конечно же.       — Я Чимин, варварское ты несчастье, — огрызается, складывая руки на груди, словно принимает боевую позу.       Механик игнорирует строптивость посетителя, возвращаясь к надлежащим ему обязанностям. У него открытая неприязнь, вероятно, из-за тяжёлого рабочего дня, однако это незначительное качество есть основным отличием между ним и его старшим братом, любезно скрывающим свое пренебрежение под снисходительной улыбкой.       Поймите, люди, это не Чимин плохой, это у вас планка выше собственного состояния.       Сокджин всё же находит возможность уединиться вместе с Намджуном, нетерпеливо толкая его в плечо, чтобы обратить на себя должное внимание. На самом деле, они знакомы уже около года, и половину из них Джин находится между раем и адом – в пустующем астрале, где скитаются подбитые души. Он больше всего ненавидит неопределенность, но не может вымыть её на руках Намджуна уже длительное время. Тот увёртливо метится по двум углам, выходит из проблем чистым и неприкосновенным, оставляя Джина утешать бурные ураганы под внеочередную стопку алкоголя. Из них двоих Сокджин – тот, кто не выбирается из рассудительных границ, вбивая себя в загон взрослой жизни, где давно нет места дешёвым представлениям. А Намджун – тот, кто создаёт эти сюжеты, удерживая своего передруга рядом, но не подпуская к следующему этапу. Ведь от него чёткого ответа не дождёшься, в его механической голове есть только два твёрдых правила: работать и пить по выходным. Третьего не дано, не записано и не подтверждено официальными источниками.       — Ты не отвечал на мои звонки, — констатирует факт Джин, складывая укоризненно руки на груди. Он, безусловно, порядком притомился играть в игры, в условиях которых указаны регулярные походы на американские аттракционы.       Намджун же стоит перед ним, самую малость нервным, очки свои поправляет, облизывая устало губы. Так, будто всё повторяется в энный раз. Будто для него это нечто настолько обыденное, что выводит своей настырностью. Он с вызовом зеркалит действие мужчины, при этом опираясь спиной о стену.       — Мы ведь это уже обсуждали, Джин, — на выдохе вторит. — Я не хочу серьёзных отношений, у меня на них времени нет.       У блондина нервы рвутся поочерёдно, лояльность держится острыми зубами за нижнюю губу, цепляется до больных сигналов организма. Сказать хочется многое, вывалить на своего сердечного с ямочками весь ком негодования, и исчезнуть точно так же, как это сделал он последние двое суток. Пускай подумает наконец, если удостоит чести. Если умеет беспокоиться или, что более важно, быть ответственным.       — Мы вроде бы не дети малые, и я не сопливая школьница, чтобы играть со мной, — шипит Сокджин, тщетно стараясь отыскать ответы в глазах напротив. — Так что за хрень ты вытворяешь уже полгода? Самому не смешно?       Казалось, ещё десять минут, и здание взлетит на воздух. Кошки-мышки заметно зашли далеко, у Джина здоровье не позволяет столько гнаться за своим грызуном, у которого, оказывается, выносливости достаточно ещё для нескольких спринтов. Он упустил тот переломный момент, когда их приятные вечера в компании фильмов и увлекательных бесед переросли в отчаянные потуги добиться простых ответов на его вопросы. Теперь Намджун является в стенах его квартиры редко, но метко: когда Сокджин позволяет себе отвлечься, забыться и оставить мужчину в прошлом, дописывая историю их встреч бутылкой белого вина. Намджун, не вовремя являясь силуэтом за спиной, добавляет свою косую линию у поставленной точки, делая из неё очередную запятую. Снова обнадёживает истерзанное сердце, прутьями сжимая его до посинения. Этот бесконечный ритм их отношений (точно ли?) отбирает последний кислород в лёгких, но подбивает бежать дальше, потому что чувства – сильнее. Всегда были сильнее, сидя у руля машины его сознания.       Сокджин готов отдать должное, когда признаёт всесильность Намджуна над его восприятием, но даже если разумом он перед ним бывает слаб, то телом – никогда. Его мужское эго такое же твёрдое, как и сжатый кулак, опущенный по швам и прижимающийся к брюкам. А сила духа подобна богатырской, ценящий справедливость. И если он есть это правосудие для своей головной боли, то за нанесённый вред его моральной поднебесной последует физическое наказание под дых.       Сокджин бьёт точно, без дрожащего сомнения внутри. Он доставляет ответную боль, от которой Намджун сгибается, хватаясь за живот. Поступок не новый и, даже сказать, устарелый для действительного метода проучить, Намджуну не в новинку ощущать взбучку для его органов, однако кривиться от крепких замахов ещё не прекратил. Ему физические намёки будто бы бессильны ровно столько же, сколько и словесно донесенные. Намджун эгоистичным ребёнком идёт дальше по тропе своих принципов, отталкивая компромиссы и вероятность потерять всех одним утром.       — Полегчало? — спрашивает, скрепя зубами, Намджун.       Нет, никогда.       — Да.       На этом они достигают непрошенной тишины, внутри которой скребут коты излюбленное сознание Сокджина. Их диалог остаётся по-прежнему незавершённым, несуразным и бессмысленным до самого ухода. Короткое прощание Намджуна отсвечивает на всех затворах мыслей блондина, изводит чередующий всплеск негатива, который остаётся только подавлять сжатым кулаком и непробиваемой реакцией. Удары пепельных волос в разы сильнее, они доводят до точки кипения, но от переизбытка сдержанности тело впитывает эту желчь и не даёт ей выйти за пределы, пока позволяет незаполненная чаша терпеливости. Или, скорее, неугасающий огонёк надежды, сокровенно хранящийся в руках Сокджина. Он сам его оберегает, не разрешает прикоснуться ни одному мимо проходимому имени. Это его личная драгоценность, дорожить которой будет до самого отпева.       Ибо ничто не в состоянии осмыслить жизнь верующего, кроме мизерной надежды на страницах святой книги.

***

      Продолжительное отсутствие Сокджина и второго работника мотосервиса заставляет Чимина скучающе развалиться на стуле, который отведён был здешенему администратору. Женщина отвечает за записи и предварительные коммуникации с клиентами, когда как сами механики открывают рот по крайней необходимости, за чем наблюдать было весьма увлекательно. Нет, не потому, что Чимина интересует процесс работы в сфере, о которой тот никогда и не задумывался, быстрее из-за банального отсутствия занятий для него. Хосок упорно игнорирует звонки, хотя обсудить пару вопросов хотелось ещё с первых минут пробуждения; Чонгуку написать не осмелился, легче на следующей смене поговорить вживую, когда того действительно отпустит после неприятного инцидента. Уверен, свяжись с ним в эту самую секунду, того пробьёт подступающей волной упрёка и сарказма, под давлением которого Паку проще будет уволиться самому. Все, так или иначе, заняты чередом своей жизни и проблем, оставляя Чимина в яме его долголетнего регресса.       Мужчина касается своим липким взглядом к вдумчивому работнику за своим мотоциклом, досконально отбирающим мелкие детали. Невзначай вспоминается недавний вечер, а за ним любознательный вопрос, как повод занять мозг. Не уж то блондин действительно не запомнил Пака, раз час назад так нахально ткнул в него большим пальцем, клишируя придурком? Только Чимин запомнил эти ноты свежести и тоски, что излучал оппонент неподалёку совсем недавно? А как насчет его едва обеспокоенного взгляда, который осмотрел образ бармена трижды? Оскорбительно самую малость, однако иголками все же упирается в таз, не позволяя ровно сидеть в среде полного комфорта. Это некий призыв избавиться от тягостных препятствий, которые выдумал Чимин для себя же за считанные минуты.       — Наверное, мы не с того начали знакомство, — подаёт голос Чимин, поднимаясь со стула. — Давай попробуем заново?       Молчание и шум копания в металлических деталях. Блондин игнорирует, очевидно, вкладывает все свои сто процентов внимания и концентрации в полуразваленный кусок металлолома, храня единый покой и полное хладнокровие. Эта абсолютная сосредоточенность без шанса на отдых отражается в глазах, в которых за пределами здания Чимин встречал немые просьбы отдохнуть. И они оправданы в полном объёме, глядя на то, как кропотливо из мусора воссоздается уникальный мотоцикл. Чимин бы тоже хотел себе такой, только цветом не настолько приторный и нежный.       — Я Пак Чимин, а ты у нас... — мужчина пытается выцепить имя в мелком бейджике, который закрывает рука механика. — Сюга?       Поначалу хочется перечитать несколько раз, однако с каждой такой попыткой буквы не меняют свое расположение, а значение остаётся прежним, чем развлекает Чимина до тихого хихиканья. Некое прозвище на нагрудном знаке близко к английскому языку, только Пак уроки охотно прогуливал за гаражами, смакуя первые сигареты в коллективе старшеклассников.       — Шуга, — исправляет мужчина.       — Это что-то вроде этого... ну, — на языке крутится словарь из начальных классов. Чимин скрупулезно перебирает базовые слова на уровне яблок и помидоров, до последнего надеясь, что Шуга не переводится как петух или енот. — Сахар?       Блондин заметно сводит брови у переносицы, чем отмечает не самое ласковое настроение. Оно же отражается в неспешном прерывании своей работы, которая ещё точно будет дорабатываться. Только позже, когда он наконец ответит на многочисленные попытки Пака быть дружелюбным приятелем. Мужчина поднимается со своих немощных колен медленно, заметно, как изнеможение подступает после долгой смены. Грязными руками после масла в двигателе формально ударяет друг об друга, издавая несколько коротких хлопков, чтобы проговорить наглядное:       — Мужик, серьёзно, петляй отсюда и не мешай мне работать, — где-то треснул пластик, или это чиминовы остатки ожидания? Блондин напротив смотрит настолько удручённо, как будто перед ним поставили стажёра и заставили обучать азам, о которых бестолковый воспитанник даже в справочнике в толк не возьмёт. Хлопает своими пуговками и не может отличить трубу от саксофона. О чем бы пошел разговор, спроси Шуга у него, учил ли он на лекциях расчёты уровня механизации производственных работ? Конечно, учил. Вчера только диплом вот заимел. Красный!       Чимин фыркает, но уйти далеко все равно не может из ограниченных возможностей. Он прячет руки в тёплых карманах, поджимает губы и кривит эту полоску в подобии усмешки, прижимая плечи. Подразумевает жестами, что просьба, по-факту, неисполнима, но частично – вполне реальна. Короткое: "Всё, не мешаю!", и Пак испаряется из основного зала, делая акцент на автомате с напитками. Казалось, от его назойливых лап попрятались все птицы в радиусе нескольких миль, заткнулся шум резвых машин и выбились из стен ошмётки насекомых. Теперь, в кромешной тишине слышна лишь работа блондина недалеко, однако потуги иметь с ним связь осталась в зале, вместе со сносной досадой.       Вендинговый автомат торгует в большинстве сладкой газировкой и кофеиновыми предложениями. Арсенал небогат, но подходящий для того, чтобы искупить жажду осушить горло. Внизу остались пару банок холодного кофе (современное извращение в паковых глазах) и единицы обыкновенной минералки, дефицит которой заставляет Чимина уставиться в толстый слой стекла. Следом достаёт помятую купюру из штанов, начиная осторожно совать её в механическую коробку. Он сомнительно относится к похожим вещам. Например, стоя у банкомата, он до сих пор переживает, что этот убогий кусок денежных поглощений однажды не вернёт карту, и там уже разрешено поднимать кипишь.       Далее перед ним задание со звёздочкой: номер напитка набрать легко, куда нажимать после – вопрос деликатный и даже слегка стыдливый. Он такими хитростями не пользуется в повседневной жизни, ему бы сперва разобраться с тем, каким боком на самом деле нужно предоставлять купюры, чтобы сенсор в банкомате с первой пробы принимал его зелёные. А здесь уже самим руководить, что ему и как подать несчастную банку с водой! Чимин стар для этих технологий, правда. Предоставьте ему обслуживающего, он доплатит и руку дружески пожмет.       Банкомат зашарудел, вроде настаёт момент эпичной истины, только пусть и дёргает того, будто стиралку на отжиме, а в ящичек ниже ничего не падает. Чимин терпеливо выжидает, мнётся и боится, что нажал не на ту кнопку, и теперь сбросятся к чертям все данные, только купюру не выплюнет не при каких критических обстоятельствах. Это ведь его работа – хранить свою ценность до прихода признанного хозяина. Чимин нервно заглядывает к месту выдачи напитка, буквально собираясь впустить в его системы свою ловкую руку. А та, будьте уверены, и в режим фазирования войдёт, и змеёй пролезет сквозь узкую щель. В общем, упорства в нём хоть отбавляй, проблема только в физике, что не граничит с идеями Чимина.       Пак хотел было попросить постороннего помочь решить его небольшой казус, как шумный грохот по автомату заставляет Чимина рефлекторно выпрямиться и испытать короткий стресс из-за внезапности. Сперва он испуганно смотрит на неожиданно появившуюся фигуру возле скамьи, но как только мозг разруливает ситуацию и возвращает чувство безопасности, Чимин важничает, довольно доставая готовую минералку. Шуга перед ним кажется совсем противоположным. Видно, прибежал на сомнительные звуки из улицы, уже зная, кто будет ждать его у порога. Улыбка в его положении будет неуместной, однако и негатива (не)знакомец тоже не услышит. Он лишь складывает руки на груди, заметно, что в более спокойном направлении. Или, скорее, Шуга вспомнил о надлежащей компетентности.       — Здесь предупреждение висит о недееспособности, — поясняет блондин.       Чимину, в первую очередь, неловко. Он осознает, что за последние несколько часов опозорился больше, чем за всю свою прежнюю жизнь. Пак потерянный, болтливый и ещё ряд нелепых качеств его поведения, которые не обусловлены ничем. Быть может, пытается этим чего-то избежать, что под кожей выедает, дразнит и глумится. Быть может, Чимин старается заглушить этот невзрачный тайфун потребности, подавить его разгрузочными поездками в мотосервис, пока он не обрёл стержень по плотнее. Ведь ему бессмысленно отрицать, что порядочное время просыпается и засыпает с идентичными мыслями на устах. Что перед зеркалом немыми разговорами с собой шепчет заученные наизусть реплики. Что Чимин, в конце концов, стоит у края острого обрыва и, в ужасе глядя себе под ноги, падает к земле – назад, лишь бы удержаться на краю ещё секунду. Страшно, адреналин бурлит по венам, а горло першит от накала паники в груди. Всё кажется уже знакомым: и голое дерево недалеко от пропасти, и бесконечная поляна, там, внизу, и горная река, возле которой сны особенно очарованы возможностью топить чиминово достоинство. Кажется, свалиться к тем цветам – перспектива тесно связанная из созерцаниями мужчины, но не когда он развалиться марионеткой, окрашивая луга в бордовый цвет.       — Не заметил, спасибо, — виновато признаёт Пак. Он садится совсем на несколько минут, отпивая содержимое банки. На механика не реагирует, да даже забывает отметить, что Намджун вернулся в основной зал, а значит беседа с Джином подошла к завершению. Чимин возвращается в аквариум, к своим лучепёрым рыбкам с острыми зубами. Они гостеприимно принимают мужчину, лелеют и лакомятся плотью, оставляя кости в память о его существовании. Это ли не интерпретация его жизни, о которой в детстве представление было совсем иное.       Наверное, он должен был плавать среди золотых рыбок, а не стаи хищных пираний.       — Чимин, поехали.       Да, Чимин, поехали кормить своих водных недругов.

***

       В квартире пыльно, мрачно и, как нигде больше, одиноко. В коридоре пустуют вешалки, в спальне болезненный порядок, ведь и погром там некому устраивать. Расставленные фотографии на полках кажутся некой галереей из особняка с призраками, а беспросветная тишина в округе лишь подпитывает общую атмосферу загробного мира. На кухне гнусные дизайны в светло-голубых оттенках, где он проводит основную часть своего пребывания. Там он готовится к смене, туда он приходит после долгих скитаний по городу. Чимин сюда совершенно не вписывается, по крайней мере, хочет в это верить. Здесь каждый угол наполнен горечью, а на скрипучем полу осадки грусти.       Он в стенах своего дома. С возвращением, родной.       Чимин стягивает с себя обувь, бросает ключи где-то возле зеркала и сразу подползает к холодильнику. Заведомо пусто, если игнорировать бутылку пива и пачку сосисок. Он мало когда ест дома, ему проще пообедать на работе, либо зайти за фастфудом с Хосоком. Поесть у самого Хосока вариант тоже допустимый, у него отличная еда, если закрывать глаза на горелое послевкусие.       Телефон, будто телепатически ощутив знакомое имя, отображает входящий звонок Хосока. Пак сперва хмыкает, когда вычитывает желающего с ним поговорить, и едва ухмыляется. Подобные совпадения всегда удивляли, и почти всегда это ставило под вопрос убеждения Чимина о паранормальных вещах. Точнее, об их отсутствии. Но ведь, а что если?       — Слушаю, — Пак прикладывает трубку к уху, прижимая её плечом и доставая пачку сосисок.       — Ты в порядке? — и вот, никаких шуточных уколов в сторону Чимина, ведь Хосок заметно обеспокоенный.       — Да, спасибо за помощь. Стоило сразу домой меня отвести. — На фоне шуршит упаковка, за ней звук открывающегося пива.       — Ты бы видел, в каком состоянии ты находился. Я бы тебя вообще в реанимацию отправил, только Сокджин предложил иначе, — в упрёке объясняет друг. — Приятного аппетита.       — Как там сестра? — Чимин контрастирует с Хосоком за счёт своего спокойствия и некой прострации. На самом деле, он просто рад, что вместо тихого обеда с самим собой слушает искренние переживания приятеля.       Чимин действительно благодарен, когда Чон переводит тему, увлекательно рассказывая за его родственницу и её диковинное пристрастие к чипсам с сыром. Он благодарен, когда Хосок заставляет его тихо посмеиваться от нелепой абсурдности и того, как плюется тот ядом в этот несчастный сыр; когда больше не упоминает о вчерашнем дне, разговаривая за настоящее. Когда Хосок смеётся звонко, голосно и заразно, отчего и в комнате, казалось, становится живее просто потому, что в трубке слышен родной голос. Чимин действительно ценит, словно это единственное, чем он дорожит и нарекает истинным светом. Некой надеждой в чаще затуманенного леса. Он его бережёт, поощряет и без раздумий поможет так же бескорыстно, как это делает Хосок. Они словно генетически предрасположены друг к другу, исторически заложена их дружба, официально подтверждая связь между соулмейтами.       — Спасибо.       — За что?       Чимин молчит, за чем и следует тишина в трубке. Хосок выжидает, будто понимает, что тому нужно время для сбора мыслей в один загон. Только, Чимин не думает. Он не пытается собраться, сгенерировать сентиментальную речь о его щепетильных беспокойствах или спеть внезапную серенаду о любви (боже упаси). Чимин позволяет им обоим насладиться тишиной.       Он не знает, чем в эту минуту занят Хосок: обедает ли он, или сидит до сих пор на работе. Возможно, наблюдает, как лежит недалеко его сестра, погрузившись в чтение, а может курит на балконе. Чимин же давно отложил упаковку сырых сосисок, он заменил её токсинами, дорожкой выведенными кредитной картой. Той самой, которую, бывает, боится потерять внутри банкомата. Конечно, боится, ведь сколько линий та отделила в жизни Пака, и сколько держала в себе долгов, что покрывал мужчина, работая нон-стопом. Держать её в своих руках – дело чести и личной нравственности.       Амфетамин перед Чимином, как родитель перед сыном. Это глушитель всех трудностей, что возникают из-за него же. Своеобразная дурная бесконечность, имеющая начало, но не конец. Чимин ещё раз снимает с себя оковы испытаний, не позволяя снять с себя доспехи аутсайдера. Выбирает момент, нежели остаток жизни. Чимин в будущее не смотрит — боится, зато охотно принимает пробегающий миг.       — Погоди, у меня вторая линия.