Близки к сердцу(вене)!

      Знаете, что тормозит бедствия, не позволяет внутренним антагонистам выползти из недр, потому что плотно прикованы цепью к батареям? Почему страх и рациональность так вовремя вытесняют жажду у многих смертных, не имеющих должную власть и смелость?       Ведь в силу совершенных нами поступков вытекают чередующие последствия, они записаны на бумагах каждого устава, подписью подтверждены человечеством, призывая к ответственности за свои действия. Чтобы мир следовал системе, не поддавался бесчинству и беспорядному хаосу. Они останавливают часть общества от необдуманных решений, предупреждают подумать ещё раз, прежде чем начать отвечать за каждую погрешность. Здесь правосудие – власть, а Бог – деньги. Чревоугодие, гнев и гордыню не вытравишь у священника под рясой. Чимин вполне себе послушный, ни на кого с топором не бежит, сломя голову, и все равно некоторыми огрубевшими привычками отличается.       Атмосфера в помещении угнетающая, наполненная тишиной, где на фоне слышно равномерное тиканье настенных часов. Неисправимая пытка, внутри которой проглотить ком страшнее, чем затаить дыхание и свалиться на пол от нехватки кислорода. Давит. Мужчина напротив давит своим тяжёлым взглядом. Вокруг пусто, за окном темень гремучая, а на разбитом экране смартфона отображается третий час. Вроде бы, пора уже домой, ложиться в свежую постель и иметь второй сон на своем счету, только нервы – точно натянутая струна – вот-вот порвутся. Сонливости нет ни в одном глазу, мелатонин не вырабатывается, а кортизол порит горячку дальше своих возможностей. Сидя за табуреткой, складывая стыдливо руки на колени, Чимин из-под лба осматривает место жестокой расправы, в которую прибыл десять минут назад.       Монохромные стены, забитые стендами с увешанными документами и пропажами, выглядят одиноко, будто их не обновляли с момента создания всей постройки. Серый стол, за которым сидит Чимин, отгородили небольшим ограждением того же тона, создавая впечатление индивидуальных бесед. Справа от него стационарный телефон, слева – недорогая лампа, чей свет мигает и лишь сильнее нервирует сознание виновного. Посередине, напротив мужчины, лист бумаги и шариковая ручка на подставке. Та интенсивно вырисовывает заключение, испариной отзеркаливаясь на висках. По углам стоят растения, чтобы разбавить удрученный вид, а металлические прутья рядом терроризируют своим присутствием. Каратель перед ним строгий, у него сдержанные взгляды, короткие реплики и угрожающий тон. От всего этого в желудке скручивает, а недавние закуски рвутся наружу, прося избежать неминуемого.       Полицейский участок Чимина ставит под прицел, вынося ему приговор за свой главный грех – Гнев.

***

За несколько часов до

      Чимин не сумел заснуть после второй дорожки; его тело ожидаемо взбудоражилось, пропитываясь энергией и крупным подъемом адреналина. За спиной словно выросли крылья, под ногами распласталась мягкая трава, а внутри поселилась временная эйфория. Фен* ему подарил уникальную возможность быть пригодным к заданиям нон-стопом, он плодовито подталкивал Чимина к действиям. Здесь не было места отдыху и здоровому сну, потому к рассвету Пак не сомкнул глаз, находя себе работу там, где её не было.       Ближе к пяти, после удачного часового дрёма, Чимина разбудил щекочущий след насекомых вдоль рук. Он кожей чувствует несколько тонких ножек, старательно пробегающих свой марафон жизни, и боковым взглядом хватается за тёмное пятно, если не за два сразу. Чимин сонливо мычит, сперва стараясь игнорировать крохотный табун, но с каждым приходом мелочь всё больше дразнит, и пытаться избежать их системными оборотами слева-направо становится невыносимо. Гадкие тараканы, пробравшиеся из щелей стен, толкают его к судорожному чесанию и попытками найти их, внезапно пропавших из поля зрения куда-то под футболку. Они раздражают кожу, влекут нетерпение и напористое развитие тревоги. Чимин немедленно стягивает свою футболку, поднимается в сидячее положение и до болезненного покраснения сдирает кожу своими ногтями. Пытается избавиться от гнусных ощущений, добраться до пидоров и размазать по ноге. Ещё через минуту он кусает губы, осознавая, что никаких насекомых с роду нет на его теле, это просто психоз. Все нормально. Живем.       Дневные рутинные действия выполняются едва ли не инстинктивно, а условия выедают глаза своим очевидным порядком. Ведь душ всё такой же холодный, будоражущий тело и смывающий последнюю честь на загривке; еда ожидаемо не вызывает аппетит и трепет в желудке; отклеивающиеся обои на углах скрывают пристанище дюжины пауков, от которых Пак никак не избавится, а квартира по прежнему кажется одинокой и унылой. Обитание внутри стен чередуют по устарелому сценарию, который вводит в апатию и чувство заметного застоя жизни. Чимин не пытается жаловаться. Его всё устраивает. А за окном солнечные лучи постепенно греют с каждым днем сильнее, подталкивая народ стягивать с себя слои тёплой одежды. Зимние куртки сменяются пальто и джинсовками, махровые подштанники оформляют отпуск до следующего нового года, а стильный образ романтиков выползает из своих домов, на фоне цветущей вишни, фотографируя закат. Всё набирает свежие обороты, ведь на дворе – начало апреля. Время интенсивнее готовится к экзаменам тем, кто доселе учится; находить пары для своих питомцев, чтобы порадовать их пубертатное обострение; доставать справочник по лучшим анекдотам и травить ими своих приятелей, ведь это так смешно – ежегодно отводить день для самого сочного пендаля своему другу. Сегодня, все-таки, можно! Сегодня по своей роже получить будет несправедливо!       Хосок, прибывший с первым пением бездомных сумасшедших во дворе, уже у порога вспомнил анекдоты своего покойного деда. Он, как сам сказал, бережно проносит эту традицию из поколения в поколение, заверяя, что его дети унаследуют этот потенциал. Чимин закатывает глаза и крутит у виска, но главное, что улыбка у Хосока продолжает трескаться. Единственный раз, когда Чимина засмеялся — это услышав о детях.       — Только если эта сокрлупа бездомная, — фыркает. — У тебя яйца уже давно прокисли, какие дети?       — Пошел ты.       К середине дня они болтают. То есть болтает Хосок, Чимин рядом скуривает одну сигарету за другой. Сначала он насчитал три, потом перестал считать. Хосок бряцал посудой возле плиты, пообещав утилизировать прокисшее молоко. Блинчики оказались ужасными, но Чимин ничего не сказал. Сам бы сделал ещё хуже. Чимину в принципе все равно, из чего ещё Чон захочет поэксперементировать, потому что Хосок начал рассказывать о новой любовнице драгдилера. Оказывается, у неё сифилис после него. Оказывается, она залетела. Как же на это отреагирует его жена? А как она будет вынашивать ребёнка, если не хочет бросать работу ради фантомной семьи? Она же эскортница... Всё это медленно, но уверенно гонит в шею стрелки часов, сменяя за окном положение солнца и движущихся по встречной пешеходов. Чимин смотрит на кастрюли, набитые едой, видит, как время подходит к вечернему и коротко благодорит Хосока за ужин.       — Может, все-таки закажем еды? — предлагает Чимин, оставляя окурок в пепельнице.       — Ты охренел? — Хосок смотрит на свой труд, потом снова на Чимина.       Бывают же вещи, которые природой не даны, так чего же лезть туда, где тебе не место? Хосок отставляет от себя незаконченную пародию свинных ножек в соевом соусе, по-хозяйски вытирая руки о фартук нелепого дизайна.       — Может, поедем сегодня напьёмся? — сдается Хоуп.       Чимин шлепает себя по ноге, выпрямляясь. Ну, они же спичка и порох, Шерлок и Ватсон, этанол и натрий! Чимин хочет его расцеловать. Он с самого утра собирался набраться подшофе и танцевать на барной стойке. Или просто тихо провести время вне квартиры.       — Позвони Юнвону, пускай подкинет пыли, — добавляет Хосок, вымывая всю шкоду, которую вытворил с посудой Чимина.       — Пыли? С каких пор ты юзаешь эту дрянь? — косится он, но в просьбе не отказывает, за телефон послушно хватается.       — Так ты теперь это называешь?       Гудки длятся недолго, абонент быстро реагирует на входной звонок, отвечая на знакомый тембр голоса. Диалог выдаётся коротким, все происходит по факту. Время и место обозначено сразу же, Юнвон предупреждает, что ценники возросли. Чимин сначала матерится в трубку и хочет сбросить, потом торгуется, в итоге соглашается и вешает трубку. Жаль, что наркота – не государственный продукт, а Юнвон всего лишь в наймах.       Район далековато от его дебрей. Хосок предлагает встретиться уже в клубе, парируя тем, что сперва ему нужно отвезти сестре продукты и парочку капризных хотелок. Он постарается не являться на пороге дома, пока не просохнет, а значит в первую очередь Давон нужно будет чем-то питаться и занимать себя. Сколько Чимин помнит Хосока, тот никогда не появлялся перед сестрой упоротый. Есть семья, а есть личная жизнь. Для Бетти Буп эти вещи никогда не соприкасались. Чимин его уважал в этом смысле и всегда поощрал.       Хосок из квартиры уходит первым, он оставляет Пака чистить зубы по второму кругу в полной тишине. Затем он принимается одеваться. У Чимина светло-серая водолазка обтягивает тело, а брюки плотно садятся на бедра, словно сшиты были изначально под заказ. Немудреный образ, украшенный дешёвой цепочкой, добавляет стиля, которым тот пользуется только, когда собирается кого-то впечатлить. Короче, блядовать идёт до талого. Он знает, что он классный, значит умеет нравиться, и этого достаточно, чтобы облизывать свое отражение ещё минут десять.       Накидывая на себя кожаную курточку, Чимин оценочно(еще раз!) смотрит на себя в зеркало и выходит, бездумно покручивая в пальцах пряжку ключей и занятно присвистывая по пути. Настроение отличное. Он почти с подскоком заворачивает на поворотах, здоровается с соседками, которые крестятся за его спиной и просят прощения у Господа. Сегодня отличная погода, она же отражается в хорошем настроении с недавних пор. С каждым наполненным вздохом Чимин почти поёт, признаваясь, в на ходу поставленной лирике, что ритм его эмоциональности настолько же непостоянный, как и фальшивая тональность голоса, ни разу не подготовленная для высоких нот.       От переулка, обстроенного квартирами по бокам, до остановки было относительно недолго, тем не менее с размеренной ходьбой Чимина могло пройти около пятнадцати минут, в момент которых он любознательно осматривался, будто видит всё перед собой впервые. Да, вид был не из самых чистоплотных, местами даже совсем безобразный, но Чимину нравилось. Всё-таки дворы были родными и сохраняли столько воспоминаний.       Автобус приезжает вовремя, синхронно пребывая к остановке вместе с Чимином. Внутри тьма людей. Все куда-то спешат, как будто умоляют водителя выжать тапок в пол до упора. Чимин неловко проталкивается в самый конец, параллельно напялив проводные наушники. Музыка успокоила социальное давление. Он опёрся телом об конец автобуса, иногда оборачиваясь, дабы наблюдать за движением. Маленький ребенок рядом толкает Чимина в ногу, прося внимание. Хочет что-то показать или сказать. Его мама быстро забирает, тихо причитая о чем-то. Предположительно о том, чтобы тот не докучал взрослым дядям. Чимин хмыкает, улыбаясь краем рта. Почти победно над ребенком. Не то чтобы он не любил детей. Вовсе нет. Просто оно само так получилось.       Через пару остановок расположен лес. Точнее, это был когда-то парк, но уже давно заброшен. Люди туда не ходят. Дворники больше не следят там за порядком. В социальных сетях уже давно висит законопроект про полную реконструкцию. Трава вокруг там больше не зеленеет, тропинки широкие, моментами заброшенные пластиковым мусором. Каждые сто-двести метров расставлены изношенные кованные скамейки, чьи доски держатся на последнем честном слове, а боковые узоры, покрытые монохромным лаком, обгажены птичьими презентами и пеплом от сигарет. Те же почки на деревьях едва набухают, ведь плодородность здесь практически сошла на нет. Сейчас это будка для наркоманов и бомжей. Хотя полиция туда тоже иногда заглядывает, это все равно намного безопаснее территория, чтобы забрать товар. Иногда Чимину приходили координаты, в остальном он предпочитал забирать при живой встрече.       Атмосфера по прежнему угнетающая, но не настолько дотошная, приди он в сумерках, когда с земли поднимается густой туман, а под ногами теплится крепчающий испуг.       — Давно не виделись, Пак, — улыбается кривыми зубами силуэт спереди.       Узнать Юнвона не тяжело за счёт насмешливого тона, хотя внешне он вполне сносный. Мужчина вечно в чёрных толстовках, ветровках и растянутых штанах. Он искренне прячется, этим привлекает своё чертово внимание. Его проблема в том, что он никогда не понимал: если он хотел спрятаться, достаточно было выглядеть посредственно. Юнвон по классике в натянутой кепке на голове, пряча лицо с рано появившимися морщинами и парой шрамов у щеки, а руки нервно спрятаны в карманы, закрывая вид на узловатые пальцы и неестественно выпирающие вены. Издалека выглядит, будто это прямая попытка покушения. Чимин хихикает себе под нос, отмечая, что Юнвон действительно похож на сумасшедшего, или хотя бы того, кто обменяет чью-то жизнь на два грамма.       — И тебе не хворать, — коротко отвечает, доставая из глубин бумажника заранее приготовленную сумму.       Юнвон подходит ближе за обменом, протягивая два небольших гриппера с порошком. Зрачки – точно у голодных псов – коротко окидывают вещество, прежде чем Чимин прячет его в карман. В тот же момент Юнвон получает сумму, сомнительно пересчитывая для достоверности. Сделка заведомо окончена, настаёт сцена, когда герои должны удаляться друг от друга в противоположном направлении, обещая ещё обязательно увидеться. Один пожелать повеселиться, второй – быть бдительным и не загреметь под срок. Или оба. Короче, неважно. Но они упорно стоят дальше. Чимин из глупого принципа. Юнвон — хрен его знает. Парень косится на него, как будто не зная, с какими словами закончить эту встречу. Но Юнвон открывает рот раньше.       — Ты мужик смышленный и умный, всё не пойму, как ты докатился до этого, — констатирует дилер, когда прячет деньги вместе с трясущимися руками в карман. Его бледная кожа походит на безжизненную, а хронический насморк толкает его систематически шмыгать носом каждые пару минут. Он словно держится за жизнь последней цепкой хваткой.       Чимин понятия не имеет, о чем с ним разговаривать. Он молчит, ведя бровью. Юнвон выглядит как человек, который не ищет ответов, поэтому Чимин не продолжает разговор. Брошенная фраза больше походит на укоризненную или, возможно, слегка разочарованную.       — Ладно, Пак, бывай, — усмехается. — С первым апреля тебя.       Чимин громко выругался, подобрав на полу камень. Бросил так, чтобы оставить Юнвону синяк на ноге. Тот откровенно угарает. Чимин хочет его отмутузить, но вместо этого разворачивается и уходит в противоположном от Юнвона направлении. Чёртов апрель. Хоть слову он может поверить сегодня?

***

За пару часов

      У сердца всегда есть причины порывисто содрогаться, у лёгких – дышать с затруднением, а ладоням предательски потеть от острых игл под кожей. Обычно Чимин старается заснуть к этому моменту. И, в большинстве случаев, у него ни хрена не получается. Иногда ему мерещится, что перед ним – настежь открытая парадная в ад, откуда встречают с протянутыми руками, настолько жаркими, что тело сгорает, рассыпается на части, не успев переступить порог. Чимин млеет то ли от того, что утонул в надёжных руках, то ли от высокой температуры, постепенно обугливающей тело и расстелающей среди сотни таких же трупов. Стыдно признаваться, что он совсем не против теплиться среди котлов и массы рогатой твари, ведь, даже если перевести их аналогию в жизненные обстоятельства, то заполненный ночной клуб – отлично выгравированное сходство. Здесь и бесы за барной стойкой распивают высокоградусный алкоголь, и безбожные нечестивцы разгоняют кровь по венам, благодаря их хаотичным танцам, и черты во главе — подсчитывают чаевые. Сегодня Чимин не крутит в руках шейкер и не промывает джиггер каждые две минуты. Он старается держаться от бара подальше и заказывать через официантов. Ему так проще. Он собирается сегодня держаться ближе к диджею и красивым девушкам.       Чимин знал, что смешает горечь с лучшим виски. Выпьет какой-нибудь «Sour‎» или «‎Б-52»‎‎‎‎‎‎. Расслабится. Чимин плыл. Он не шёл — он скользил, как по вспененной воде. Всё внутри него было облегчённым: ни тяжести в груди, ни голоса в голове, ни времени. Его тело двигалось само, точно в бит. Всё было под контролем — но без усилий. Улыбка легла сама, не как маска, а как результат. Мозг не жужжал. Мысли не свербели. Только лёгкое эхо где-то на дне сознания — приглушённое, как воспоминание о шуме поезда. Сейчас — была только музыка. Блики. Тела. Бар. Глоток. Глаза. Контакт. Смех. Ритм. Пауза.       — Этот трек? Это что, саундтрек к моему пубертату? — кричит Чимин какой-то девушке. Кажется, Сэми.       — Ты ведёшь себя, как будто клуб твой, — она смеётся.       Чимин поднял над собой торжественно стакан:       — Ну, я же умер в нём дважды и выжил. Так что можно сказать — почти наследство.       Девушка цокается своим коктейлем и хохочет, они разговаривают ещё недолго, а потом Чимин извиняется за то, что ему нужно уйти. Его типа ждут.       Хосок о чем-то говорит бармену. Чимин его не слышит — только замечает периферийным зрением. На их стеклянном низком столике расположено много вкусной закуски. Кожаные кресла на пятерых с низкой посадкой выглядят строго и несколько напыщенно, однако вполне гармонично. Сам клуб дышал. Стены светились светом, как кожа под лампой — теплая, гладкая, обволакивающая. Воздух был густой, как сироп — смесь дыма, сладкого алкоголя и чужих духов. Всё перемешано в ритм, всё растворено в пульсе. Каждая вспышка света не резала глаза, а касалась, как ладонь по затылку — мягко, весело, не по-настоящему. Чимин любил это. Он цеплялся за это. Он умолял, чтобы происходящее никогда не заканчивалось. И оно не заканчивается, потому что ещё даже не начиналось. Гриппер всё ещё в барсетке. Чимин помнит.       Он валится на одном из кресел, опрокидывая руку на спинку, будто вышел из дорогого сериала про незаконную мафию. Свободной ладонью придерживает стакан, внимательно испепеляя взглядом тень хосокового силуэта. Бетти Буп воркует с какой-то брюнеткой в татуировках, а в его руках два новых коктейля, которые он никак не донесет. Чимин фыркает себе под нос. Рядом замечает их администратора – Чонгука, а возле него, стоящего приятеля, если таковым можно назвать. Он скромно спрятал руки в карманах своих штанов, каждые десять минут поглядывая на наручные часы. У него домашний свитер постельных тонов, купленный в семейном магазине. Волосы словно искупались в краске цвета бордовой крови, а на лице нет ни тени бодрости. С такой усталостью, будто его вели сюда с заряженным пистолетом. Чимин отмечает, что у Чонгука друзья под стать ему самому. Они с Чонгуком, случаем, не братья? Потому что сходства типично огромные. Хосок на красненького так же взгляд задерживает, будто смотрит в глаза уже знакомому человеку. Он ему о чем-то говорит и сомнительно косится. Чимину, скажем, не нужны субтитры к их разговору, поскольку мимикой Чон говорит многое. Больше, чем словами, и доступнее, чем временами заплетающимся языком.

The Neighborhood — R.I.P. 2 My Youth

      Пак делает несколько глотков из своего стакана, когда Хосок, вспомнив о своем дорогом друге, возвращается за столик. Коктейли немного разливаются, когда он ставит их на стол. Хосок тихо бурчит, вытирая шкоду, затем надпевает с краев.       — Долго ты тянул. Я думал, ты сегодня по воде, — Хосок тянется за снеками.       — Просто хотел почувствовать момент. Без спешки, — Чимин пожимает плечи. — Сейчас — норм.       — Снюхаем? — он откидывается назад, ведя игриво бровью, на что чередует соответсующая реакция;       — Спрашиваешь. — Два гриппера в тот же момент валятся возле тарелок с овощными ассорти и мясными нарезками, а за ним звонкий удар кредитной карты. Чимин отставляет пустой стакан, нагибая туловище перед стеклянной поверхностью и опираясь локтями о собственные колени.       Порошок без специфического запаха высыпается на огрызок бумажки. Чимин с нетерпением выводит две дорожки, пока Хосок скручивает плотно купюру в форме трубочки. Музыка бьёт по ушам, развивая подъем энергии и возбуждения. Чимину нравится. Да. Так будет правильно. Он хочет поскорее покончить с этим и слиться с толпой. Стать частью ритма. Хосок был первый. Тот механически скользит, его тело давно двигается рефлекторно, а затем поднимает голову вверх, прикрывая пальцем нос. Не забывает осмотреться, чтобы на них никто не смотрел. Хотя те понимают, что сейчас они — последние, за кем будут наблюдать, Чимин мысленно одобряет его действия. Позже он повторяет за Хосоком. И всё. Кажется, что они доехали до конечной станции. Или задание выполнено. Или вопреки, Чимину кажется, что это начало.       Кончики пальцев приятно покалывает, а когда Чимин пытается перевести взгляд на Хосока, то замечает его постепенно будоражущее тело. Кажется, его организм подрывается быстрее, он точно запущенный двигатель: рычаги выбиваются с треском, освобождая в Бетти Буп сумбурную говорливость, постоянный смех и неумение уседеть на месте. Его начинает дёргать, а зрачки на глазах у Чимина увеличиваются, оставляя тонкую полоску цветной радужки по краям. Чимин удивляется так, будто наблюдает это впервые. Сперва Хосок сидит на месте, у него трясётся нервно нога под столом, а руки активно стараются за что-то вцепиться: будь то пустая бутылка виски или хруст пальцев. Из уст льются первые беспорядочные мысли, разбавленные шутками и комментированием своих действий, пока организм Чимина медленно, но уверенно достигает того же апогея. Чимину кажется, что они в фильме.       — По факту же, что жить – самая редкая вещь в мире. Большинство людей существует, вот и все, —бурчит Чимин, поднимаясь на ноги и выпрямляясь в полный рост. — Я иду жить.       — Это снова тот драматург с Оскаром? — повторяет движения Хосок, припрятывая в карманы пачку сигарет. Следом поправляет свои солнечные очки, больше подобраны для стильного образа, нежели попыток спрятаться от света.       — Оскар – это его имя, немощный, — заливисто смеётся.       Чимин хлопает его по спине. Затем он задирает руки вверх, сплетает их с друг другом под аккомпанемент изворотливого таза, двигающего в такт музыки. Ему ужасно приятны прикованные взгляды окружающих, их липкое внимание и шёпот на ухо. Их желание быть нужными. Точно так же, как Чимину. Он нравится, к нему тянутся, а эго безмолвно тешится. Непонятно, когда он танцует сам, а когда уже в компании с кем-то. Девушка? Девушка с парнем? Просто парень? Тогда Чимин совсем на секунду трезвеет, смирительно поднимая руки, мол, нет, он не из этих, спасибо, встретимся у бара за стаканом бурбона. Чимин не помнит, когда теряет Хосока из виду. Не то чтобы встревожен. Просто оглянулся, убедившись, что Хосока точно нет поблизости, и забывает. Какая-то блондинка просит угостить её.       Хосок на самом деле сперва мельтешил недалеко, хаотично меняя партнеров для танца, пока не добрался к угловой части зала. Там совсем другая атмофера: зона словно отделена красной линией, создавая небольшое пространство для обжиманий либо интимных бесед. Здесь и травку выторговать можно, и связей понабраться, и склеить кого-то. Всё оформлено мягкими диванами, где-то полукруглыми креслами, обтянутыми экокожей темно-фиолетового цвета. Свет приглушённый: настенные светильники с тёплым рассеянным светом создают интимную атмосферу. Иногда можно заметить плотные шторы, полупрозрачные перегородки и даже зелёные декоративные растения, отделяющие эту зону от остального зала. Музыка тут звучит чуть тише, благодаря звукоизоляции или продуманному расположению колонок, — Хосок не то чтобы сильно рассматривал. На низких столиках — пустые бокалы и меню коктейлей. В воздухе — аромат клубного дыма, парфюма и лёгкой драмы. Ему это место особенно симпатично. Здесь можно просто поговорить, не заставляя себя перенапрягать горловые связки, понабираться пару новых приятелей, точнее просто записать их номера на будущее. Хосок иначе бы не смог развить свой бизнес, он с самого детства в социуме – как сыр в масле. Хосок гордился быть экстравертом. И гордился тем, что умеет пополнять имена в памяти.       И Хосок никогда почти не оступался, но одну ошибку все же допустил. Он не бежал её исправлять. Вовсе нет. Это то, что делало его настолько привлекательным, насколько он есть сегодня.       Хосок вырос на предклубной площадке, как из земли. Отклеился лениво от стены, чтобы потянуться за сигаретой. Его очки всё спадают с глаз, вынуждая его механически поправлять. Мотоциклы ревут по нарастанию, тревожа его самоконтроль. Неоновая вывеская шумно мигает прямо над ним. Он не оставляет этого без внимания. Любое движение вокруг ощущается на коже, создавая этим небольшой дискомфорт. Хосок ещё немного и, чтобы успокоиться, начнет цитировать библейскую симфонию. Вместо этого пытается глубоко затянуться, пока не замечает, что та не подогрелась достаточно и быстро потухла. Шикает себе под нос, возвращая зажигалку. Дродащими руками, медленно пошатываясь, подобно осиновому листу на ветру, он держит сигарету меж губ и прикрывает её от ветра одной рукой, чтобы другой чиркнуть зажигалкой. Кажется, он запутался, что должен прикрывать: огонёк зажигалки или саму сигарету. В прочем, неважно. Ветра нет. Хосок хихикает себе под нос, как будто вспомнил глупую шутку. Затем делает глубокую затяжку и расслябляется — теперь хорошо.       — Ну и холод, — скептически кидает Хосок, затягиваясь сигаретой. Ветра нет. Просто холодно. Или он всё-таки есть?       — Удивительно, да? Вряд ли это потому, что ты стоишь в лёгкой одежде, — донососится сбоку.       Хосок дёргается, проглатывая испуганный женский писк. Сигарета едва ли не валится на асфальт, а за ней и взболмошенное сердце. Хосок почти перекрестился, когда, обернувшись, из ниоткуда увидел человека. Он громко выдохнул. Был бы он на три шага ближе, и Хосок бы от испуга ударился головой об стену.       Он узнаёт парня только благодаря выкрашенным волосам в вишневый цвет. Хосок заметно расслабляется. Не вспомнит имя, но знает, что это хороший друг Чонгука — коллеги Чимина. Короче, хороший друг хорошего приятеля его лучшего друга. Смысл он уловил и отметил, что парень выглядит точно так же, как Чонгук. Не зря все уважают пословицу «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты», потому что он отличное описание этих слов. Хосок пользуется тем, что в очках, поэтому рассматривает его ужасно неприлично.       — Так что ты делаешь здесь, сердечный? — с досадой спрашивает Хоуп. Так, словно ребёнок отбился от родителей. — Библиотека на соседнем углу.       — Развлекаю свою наивность, — хмыкает парень. — Привела меня в залупу, куда вменяемым не стоит соваться.       — О, значит, ты у нас философ, — любопытно констатирует и делает следующую затяжку почти демонстративно. Или насмешливо? — Или просто заблудился между туалетом и выходом?       — Скорее наблюдатель. Мне любопытно, как вы, местные, трансформируете маскарад уродов в харизму.       — Опасное заявление для новичка.       — Опасность — дело вкуса. А вкус, судя по твоей рубашке, у тебя специфический, — пробубнел парень, а Хосок оскорбленно опустил взгляд на свой прикид.       — Ты всегда разговариваешь, как рецензия на артхаус?       — Только с теми, кто пытается казаться умнее своих ботинок.       Хосок прыскает, отмечая, что характер не отличается от Пака, когда те только познакомились. Ничего, проходили.       — Слушай, может, выпьем? Ты явно слишком трезв, чтобы нести такую чушь уверенно.       — Я не пью, но спасибо за предложение.       — Не пьешь, не танцуешь, — перечисляет Хоуп, и замечает, что парень напрягся. — Реально идиот.       Кажется, парня оскорбило это. Но, чтобы попробовать скрыть это от глаз Хосока, он только выпрямился и спрятал руки в карманы.       — Я здесь, так то, не из искреннего желания. Я просто жду, — фыркает, видно уставший от этого разговора. — Что здесь можно найти интересного? Одинаковые биты и постоянные гости. Содрогаться в приступе под непонятный музон? Прекрасная перспектива.       — Может, дело не в новом. Может, просто приятно хотя бы на ночь стать тем, кем ты себя придумал.       — Хм. Ты сейчас случайно сказал что-то умное? — он выгибает бровь.              Хосок смеётся, махнув рукой:       — Да ну, просто бухать охота, — тушит сигарету об старую табличку «No smoking» и отбрасывает бычок подальше. — Всё. Исчезаю. Ты слишком серьёзен, как для клуба, и недостаточно интересен, как для вечности.       На этой несуразной ноте он складывает руки на груди, стараясь себя согреть, и двигается с места, обратно к клубу. Парень рядом стопорится и цепляется потупленным взглядом в Хосока, так и не докурив сигарету – та успешно испепелилась прямо между пальцев, пока младший провожал взглядом. Хосок услышал только, как сзади кто-то шикнул и содрогнулся.       — Меня, кстати, Тэхён зовут! — кричит вслед, а потом с чего-то резво сбрасывает бычок, задавливая его подошвой и спеша забежать следом в клуб. — Ким Тэхен!       Хосок возвращается за столик, где уже растянулся Чимин, воркующий с незнакомкой. Он скривился, отметив, что у Чимина настолько упоротый взгляд, что, наверное, он даже не видит её лица — только нижнюю часть. Не то чтобы он удивлен. Не то чтобы его это волновало. Просто Чимин такой Чимин, что ему остается только увалиться рядом на диваны, поздороваться с брюнеткой и не забыть коротко представиться. Та отвечает тем же, недолго уделяя ему своё внимание. Затем возвращается к Чимину. Хосок занырнул в телефон.       — Слушай, я вот думаю... может, мы с тобой гении, просто никто ещё не заметил, — отвлекает Чон.       Чимин быстро отвлекается от девушки, кажется, больше будучи незаинтересованным в ней. Единственное, его рука по прежнему покоилась на женской талии.       — Конечно гении. Только у нас с карьерой не сложилось, поэтому мы греем сиденья в клубе, а не на TED Talk.       — Ну хоть тут свет мигает, а не в голове.       — Вам нормально вообще всё это время сидеть и просто трепаться? — смеется она, перенимая алкоголь со столика.       — Ага. У нас и так, считай, вечеринка на двоих, просто остальные случайно попали в кадр, — говорит Чимин, ущипнув её в бок. Та встрепенулась, вдруг шлёпнув его по руке, а потом сладко рассмеялась.       — Это не вечеринка, это как... как сериал, который ты уже три сезона смотришь, но сюжет не помнишь, — лениво добавляет Хосок, окинув коротко толпу людей. Затем он наполняет стакан виски.       — Зато музыка нормальная. И кресла мягкие, — подначивает Чимин.       Клуб давно вошёл в свою пиковую фазу ночи: свет рубленый, как случайные мысли в голове уставшего человека. Стробоскопы дергали пространство, превращая лица в кадры немого фильма. Музыка давила на грудную клетку, но уже не раздражала — наоборот, становилась частью фона, как пульс или дыхание.       — Вам вообще по кайфу просто сидеть и наблюдать, да? — не унималась все-таки девушка.       — Мы исследуем социум. В полевых условиях, — исправляет Хосок, указывая на неё пальцем.       — Хотя иногда кажется, что социум исследует нас, — брюзжит Пак.       — Вот это уже звучит как проблема, но не сегодняшнего вечера, — сразу переводит палец с девушки на Чимина Хоуп.       — Да-а. Сегодня проблемы проходят фейс-контроль.       — Значит, я прошла? — девушка вдруг встрепенулась маниакально.       — Ты VIP-гость, — почти шепчет Чимин ей на ухо.       — Господи, тупее ты не мог ответить? — кривится он.       — Мог. Но решил оставить немного достоинства.       Воздух был густой, усталый кондиционер работал за всех. Хосок давно не дышал кислородом, только духами. Особенно от девушки. Шлейф был настолько насыщенным и тяжелым, что готов был посочувствовать Чимину сидеть впритык с ней. Свет вокруг отражался от бутылок за барной стойкой, рассыпаясь цветными бликами по полу. Красиво. Чон хотел бы запечатлеть это на фото, но телефон разряжался. К сожалению.       Чуть позже его начинает мучать необъяснимый дискмфорт. Сперва он игнорирует его, оправдывая тем, что блондинка ему не самый приятный компаньон, однако еще через долгие пять минут он начинает оглядываться. Издалека, если подождать, пока разойдется толпа от барной стойки, очень упрямо прожигает взглядом парень с улицы. Ну, который друг друга его друга. Хосок напрягается, потому что он, точно сумасшедший, внимательно преследующий цель и готовый наброситься. Или ему просто так кажется. Хосок сперва немеет, не понимает, что с ним не так, даже кивает в его сторону и пытается ему что-то объяснить на пальцах. Затем смотрит на свою одежду — вдруг испачкался. В итоге просто разражается смехом, отворачиваясь от него. У коллекционеров на глубокие цитаты всегда реакция одна – пренебрежительная, но здесь Тэхён преуспевает, в зрачках чётко видны немые крики, некий восторг или четкое: «Ты совсем придурок, я смотрю».       А рядом с ним стоит Чонгук, чей взгляд стеклянный, словно его лишили всех полученных наград. Он смотрит на своего друга, пожирая, и неизвестно, почему так безнадёжно выглядит аура вокруг.