Близки к сердцу(вене)!

      Чонгук чувствует, как раздражение бурлит в котле и комом оседает где-то в пробоинах рассудка. Середина смены проходит очень сложно. Его руки устало крутят ручку между пальцев, а глаза сморённые, словно и не в клубе работает администратором, а шахтером с полуразбитой киркой, нежными ладонями и тонной ископаемого за согнутой спиной. Присесть за стойку, расслабив брюхо, он оставляет на утро, поскольку на повестке вечера остается только бегать из угла в угол, контролировать недовольную официантку, пьяных гостей, и самое важное — уборщицу без тормозов.       — Молодые люди, пройдите на выход, — сдержанный, но требовательный тон Чонгука сперва игнорируют, однако два массивных охранника за его спиной быстро обращают внимание двоих мужчин, чей лексикон вызвал друг у друга захмелевшую ярость.       — Да ладно, мужики, мы уже закончили, — капитулирует первый, примирительно поднимая руки. — Правда же, Дживон?       — Да…       Чонгук на это коротко кивает в сторону новой партии сорванцов. Охране хватает одного короткого сигнала, чтобы выйти вперёд и начать блокировать брыкающих посетителей, оперативно выгружая из клуба. Они выбрасывают их на асфальт прямо у парадной, отмечая про себя, что успели сбиться со счета в ходе нарастающих проблем. Отряхивают деловито свои ладони, глядя сверху вниз на болезненно скулящих мужчин, пока за их спинами стоит администратор со своим стержневым лицом и сложенными руками на грудях.       — Да ну бросьте, не будьте вы мудаками! — завопил «друг» Дживона, медленно поднимаясь на трясущихся ногах.       Чёрт, это всё очень утомляет Чонгука.       Токсичные замечания рекошетят от стен и потолков всю ночь. Постоянно стреляют на поражение, этим создают скандалы. Все тесно связывается с выпивкой и бестактными подстрекательствами. Нейтрализовать всю бестолковую часть посредственной толпы занимает длительное время, однако существенное количество уже вне клуба – пинают агрессивно пластиковые бутылки под ногами, скрепя зубами в сторону охраны. Тут страдают не только гости после тяжелой работы, но и стафф: между короткими перекурами успевают подраться со здешним промоутером прям посреди отдыхающей зоны. Чонгук спешит собрать своих бугаев в портупеях поверх строгих костюмов, чтобы раскидать всех по углам.       У Чонгука прямая обязанность пинать свой персонал для хорошего настроения. Так сказать, бей своих, тогда чужие будут боятся. Или просто работать нужно нормально, не ронять стаканы и бутылки гостям под ноги, стóит ему отвернуться ненадолго. И не материть, и не замахиваться, если бейджик не снял с груди, и так по списку можно очень долго. Чонгук не то чтобы себя возвышал, но без него придурки устроят бойню насмерть, а не заработают себе зарплату.       Да, Чонгук не всегда справляется. Чтобы уследить за всеми и сохранить в себе человека ему стоило бы пожить еще лет так двадцать, поднабраться опыта в жизни, то есть стать стабилизированным и терпеливым. Тем не менее, Чонгук либо зарабатывает достаточно здесь, в постоянном беспорядке, но большой прибыли, либо за копейки тем же администратором в каком-нибудь тихом кафе. Еще и работать руками за остальных.       Работать умом, а не руками – безоговорочно отличная пословица, но никогда не упрощала существенно задачу. Такое строгое разграничение имело всегда условный характер, похожий на два писания с разными историями, но одинаковой моралью. Любой выбор усложнял Чонгуку задачу до нервных ковыряний пальцев, вызывал звонкий свист в ушах и невыносимо клейкие осадки стресса. Даже если он категорически устойчив. Даже если усталость тесно сдавливает горло, а виски настолько болят, что Чонгук ощущает тяжесть головы на плечах. Он искренне старается балансировать, однако переутомление не заставляет ждать – приходит вовремя, сжимает мышцы в заботливую охапку, этим мешает банально думать. Вдоль кожи просачивается раздражение и нетерпеливость.       Чонгук по мере своей успеваемости отвлекается в перерывах к барной стойке, спешно оставляет пометки шариковой ручкой на бумаге. В такие смены больше всего хочется выпить, оставить эту утонченную прослойку изнеможения где-то на дне пустой стопки вместе с выжатой долькой лимона, чтобы продолжить раздавать пинки всем голодранцам. Только вместо высокоградусного удовольствия его навещает нечто более редкое и приятное, чем спиртное. То самое недостающее его трепетной душе, что отсвечивает на всех ярких прожекторах.       — Выглядишь ужасно, — комментирует парень, зябко скрывая свои пальцы в рукавах свитра.       Тот пристраивается рядом возле стойки, туловищем опираясь о прохладную поверхность. На лице красуется знакомое недовольство от посторонних липких взглядов, потных запахов и режущего шума, что скоро начнёт перекрывать мощные басы музыки.       Тэхён пришёл не по причине выпить и расслабиться – он парень принципиальный, лишний раз не выпьет, тем более не курит, со всем остальным разговор короткий. В его размеренной жизни, полной учёбы и книг, место только для чашки чая и, совсем редко, безалкогольным клубным коктейлям. Парень приходит сюда только чтобы навестить товарища, встречи с которым найти тяжелее, чем связаться с Президентом.       От постоянного навала сессий, долгов и плотно распределенного графика – Чонгука не выловить возле супермаркета с утра, не найти в кабинете посреди лекции и не дождаться ответа в мессенджере ближайшую неделю. Их дружба держится на регулярных звонках друг другу, понимания со стороны Тэхёна и его инициативы добраться к Чону собственными порывами, которые случаются не так часто, как могло бы быть.       Они видятся редко, когда Ким больше всего нуждается в живом общении, выбираясь из съемочной квартиры на встречу к единственному человеку в Сеуле, чьё присутствие не вводит в режим ненависти всего человечества, а наоборот – позволяет ощутить себя миролюбивым. Ведь Чонгук не бесперспективная молодёжь, которой нужны вечеринки и короткие романы, длительностью в одну ночь. Чонгук работает, учится, развивается в единственный свой выходной и жертвует сном ради того, чтобы успеть выполнить последние проекты для университета. Он погружен в реализацию своих целей, дорожит каждой потраченной минутой и преисполняется со следующим утром всё больше. Тэхёна это восхищает, он гордится им и находит в приятеле нацеленный объект для подражания. Чон для него – пример, мотивация не опускаться на землю, когда крылья обрывают острыми языками, точно спицы, врезающиеся в спину. Когда тяжесть мнения кровных людей подталкивают его сдаться и принять свои неудачи как знак Господний, предлагающий всё бросить и пойти по родительским путям. И пусть внешне Ким остаётся для Чонгука невозмутимой глыбой с саркастичными уколами, оба понимают, насколько сильно нуждаются друг в друге.       Присутствие Тэхёна словно ранний снег посреди осени – нечто неожиданное, малость созерцательное, выветривает остатки апатии и оседает пеплом на подоле наступившего спокойствия. Тэхён тоже способен заставить Чона обомлеть, стоит ему появиться сзади, привлекая парой однообразных глаз. Они не врут, как говорят философы, но и не рассказывают, хочет добавить Чонгук, когда в бесчисленный раз заглядывает в глубины, стараясь рассмотреть ту небольшую состовляющую, что ведёт за собой мудрость в сердце.       — Как ты только нашёл в себе силы прийти сюда? — слабо улыбается Чонгук, замечая за Тэхеном дискомфортное мешканье.       — Отчаялся я совсем, — отвечает, прежде чем сделать заказ у бармена. — Мы давно не виделись, вообще-то. Я успел соскучиться.       Чонгук опускает голову к бумагам, невольно расширяя усмешку и обнажая свои кроличьи зубы, от которых Тэхён, кажется, никогда не перестанет забавляться.       — Шкет, только не выдумывай себе лишнего, — сразу добавляет, скрывая побуждение отзеркалить довольный вид за цокающей реакцией. — Просто пришёл узнать, как ты тут выживаешь. Я ненадолго.       Чонгук млеет от услышанного, проглатывает уточнение, что Тэхен порадовал его своим визитом ненадолго. Он в любом случае будет упиваться сполна: эмпирически исушать бокал тэхёновой энергии до дна. Он дописывает ручкой необходимую информацию в таблицах, и оборачивается туловищем обратно к усевшимуся Тэхёну. Руки складывает на грудях, а губы в предвкушении кусает, пока дожидается, когда приятель напротив отлипнет от трубочки из-под безалкогольного мохито.       — Ты меня сейчас проглотишь, отвернись, — очередное замечание Тэхена, оно проходится разрядом по самолюбию. Он лениво вертит трубочкой в руках, высматривая из дна стакана остатки плавящегося льда.       Тэхен всегда такой. Он только упрекает, бурчит, скрывает этим свою искренность. Сперва от них хотелось злиться, оскорблённым мальчишкой защищая свое эго от Тэхёна, всего на год старше Чонгука. Присутствующее стремление доказать свое достойное величие в годы первого курса подталкивало Чонгука чаще обращать свое внимание к тому, кто, в свою очередь, не подавал дружеских жестов, но увлеченно смотрел в сторону брюнета, цепляясь острым взглядом за кроличью улыбку. Чонгук всегда ловил эти невербальные посылы. Возможно, не отвечал по причине простой бессмысленности в ответе, или, бывало, чистосердечной неловкости, однако из раза в раз находил запомнившуюся пару темных глаз, настырно выжигающих на спине Чонгука собственное имя. Он бы соврал, сказав, что ему не льстил этот интерес, что излучал парень неподалёку, фактически ничем не прикрывая его, но и язык не поворачивался признать, что он с удовольствием согласится пялиться в ответ, исследуя уточенный вид его строгого костюма. Тэхён заметно централизовал их стычки вокруг клешированного образа – сравнил с пушистым зайцем, предлагая перейти с мучного на морковь и зерновые травы.         Возле Тэхёна всегда в наличии был небольшой стаканчик чая, а одинаковые брюки и рубашка для учебы срослись с его собирательным образом. Приелись до того, что, после первых адекватных проб поговорить, а там уже и подружиться (чудо в совершенстве), Чон рассеял все неверие, признал вишнёвый цвет – вполне приличным для парней, а неординарную улыбку квадратной формы крайне обольстительной. Стремление на почве горькой обиды медленно перетекало к стремлению быть ближе – узнать больше. С каждой следующей встречей приноровиться и изучить стиль дружбы удавалось легче, а с каждой новой открытой эмоцией Тэхёна, кроме усталого притворства, на душе становилось парадоксально хорошо. Сердце чаще пропускало трепетный удар, завлекая следом необоснованное переживание, когда взгляд мог уловить зрительный контакт; когда тот мог наконец позволить себе разглядеть цветовую палитру радужки и утонуть в зеницах безотказно.       Чонгук сумел пробраться этим настроением волос вишневого оттенка, распробовать на вкус имя и полюбить в полном объёме острые шипы, тесно обвивающие его горло. Так безоговорочно, душевно, бескорыстно. В конце концов, не взаимно.       Он питал себя этим едким фактом на завтрак, обед и ужин. Глотал каждую порцию, пусть и не всегда охотно, но огромной ложкой, не успевая пережевывать. Бывало, блевал в избытке, склонив голову; приняв удар бессилия как должное, избежать которого равно бесконечному континууму. Кьеркегор считал, что не быть любимым – несчастье, не любить – большая беда, и когда Чонгук ощутил первое, вторым довольствоваться время не пришло (придёт ли?). Он так и продолжает таять под вниманием Тэхёна, не откажется от выбора и под прицелом самых страшных приговоров, только кинжалы в теле менее больными не становятся, а сердце всё по-прежнему оставляет ощутимость пропасти, что медленно, но смело поглощает изнутри, пока не схлопнется вместе с Чонгуком, будто гравитационная дыра. Она испаряет всю массу, искривляет пространство перед собой с намеченного центра и вызывает очередной приступ тошноты, после которого внутри не то, что пропадает завтрак – Чонгук становится гуманоидной формы, будто видимый периферийным зрением.       Это его личное право действовать по установленным решениям, несмотря на навязчивую потребность в ком-то.       Это его особая автономия, несмотря на зависимость.       За каждой улыбкой Тэхёна всегда стоит громадная тень истины, всячески маневрируя неподалёку и напоминая, насколько Чонгук жалок в своих чувствах; в своём непоколебимом страхе, скрупулезно оправданом. Тэхену не нравятся мальчики. Чонгуку довелось добывать ответы пробами долгих наблюдений и скользких вопросов между делом, когда Тэхен больше всего развязан в диалоге. То есть, когда сама пандора готова открыть свой секрет. Чонгук всегда слушает двумя ушами и глазами, рассматривает как шевелятся непрерывно губы, как регулярно тот пробегается языком вдоль ряда зубов в моменты коротких пауз. Всё доносящееся из уст отпечатывается отдельной папкой, словно лекция, подготовленная к скорому экзамену; согласный пересказать подробно и через неделю после встречи, а описать свои неподдельные эмоции, клокочущие под дыхом – с удовольствием, только не тебе, Тэхён, прости уж.       — Не хочешь на днях сходить в караоке? — бездумно выдаёт Чонгук, будто и нет всех тех трудностей типа работы, лабораторной через пару дней, сессии завтра, и так по списку дальше.       — Два парня пойдут в караоке, — театрально задумывается Тэхён. — Про нас точно не то подумают.       — Но ты же согласен.       Тэхён прыскает легким смехом, проговаривая очевидное:       — Конечно, я согласен, — признается, отставляя бокал и поворачиваясь туловищем навстречу к Чонгуку. — Слушай, Чонгук, когда ты в последний раз в универе был? Ты вообще знаешь, что о тебе говорят? — устало вздыхает.       Он чертовски прав. Чонгук давно не следит за студентской жизнью и новостями внутри их округа. Чонгук совсем забыл, что такое несерьёзный трёп между парами и бутылки алкоголя с общажными соседями перед началом сессии. Ему не хватает этой юношеской свободы. Но пока плотный график будет давить его затылок к сырой земли, а голова гудеть от приступов зачастившей мигрени – вряд ли он сможет проснуться довольный потому, что из планов две пары и очень вкусный ужин. Он пообещает себе, что, как только заполучит эту клятую неделю безделья – то есть отпуск, это будет самый торжественный марафон. Соседка Ливон из его блока ему будет не соперницей. Гивон со своими вписками будет искать с Чонгуком(теперь наставником!) встречи.       Да, не особо шумной компанией, вероятно, больше, чем Тэхёна никого не будет. Но кто сказал, что они не умеют быть оторвами? Сумеют. Чонгук и не такое может.       Да, ведь Чонгук тоже ещё совсем молод, ему позволено.       Иногда он задумывается, в какой момент все его окружение так или иначе начало сводиться к одному единственному Тэхёну. По своей сути это нечто непостоянное, то, что приходит и уходит, порой, быстрее, чем Чонгук успевает опомниться. Кажется, вот же они – та приятная компания из пяти человек, с которыми так легко он смог найти общий язык. Породниться. Его приняли почти что сразу, точно блудного сына, что вернулся спустя долгие годы на порог дома. Чонгука ценили за слаженный ум и большое сердце, заботы которого равномерно хватало на всех. И он тоже никогда не сомневался в своих друзьях: дорожил каждым отобранным воспоминанием в голове, уважал общие ценности, честность и взаимную тесную связь, сомневаться в которой поводов никогда не возникало. Чонгук не ощущал себя лишним ни тогда, ни когда жизнь подкидывала новых людей. Тем не менее, несмотря на все убеждения в долголетней и крепкой дружбе, все заканчивалось: ценности менялись, честность заменялась предательским лицемерием, а тесная связь понемногу сгорала, будучи скомканой и выброшенной в старинный камин. Чонгуку не приходилось биться в агонии от разочарования, впадать в глубокое безразличие и стремиться абстрагироваться ото всех в порывах жгучего неверия, что всё, что было запланированным и обещанным – жалкая ложь; пустословие, которым лелеяли себе слух. Чонгук лишь принял это как этап, который следует пройти, чтобы выйти к новому. Ведь это правильно. Ведь в гробу мы покоимся одни. Но должен же быть кто-то, кто будет идти рука об руку до самой старости, выезжать с Чонгуком на рыбалку и распивать соджу в гараже возле старенького автомобиля? Не знает, не хочет предполагать. Сейчас, когда Тэхён единственный, кто держится возле Чонгука ближе остальных, Гук боится рушить эту связь своими чувствами. Боится упустить, остаться наедине с собой и всепоглощающей бездной, исходящей из желудка.       Когда Тэхён единственный, кто разделяет статус друга и объекта чонгукового обожания – Чон разрывается на части, не может отпустить и сделать шаг вперёд. Тупо стоит на месте и буравит его спину, выжигая теперь уже собственное имя на чужих лопатках.

***

      Чимин отчётливо помнит девушку с мягкими очертаниями лица и широкой улыбкой. Она была красивой, даже очень – слишком уж неземной как для той, кто обратила свое внимание на такого раздолбая, как молодой Чимин.       У неё был курносый нос, покрытый веснушками, и тонкие губы, всегда блестящие под солнцем из-за нанесённого блеска со вкусом каких-то ягод. Она была достаточно высокой, со стройным телосложением и длинными, волнистыми волосами. Те всегда были собраны в небрежный хвост. Её глаза были яркими, голубыми, в их глубинах можно было заметить цветные кораллы, на деле же – зелёные пятна, гармонично располагающиеся в радужке девушки. Выразительная европейская внешность придавала ей особенности перед Чимином, он находил её уникальность со всех углов, которыми довелось полюбоваться. Её самонадеянный характер никогда не соответствовал ангельскому образу, тем не менее эта изюминка была завершающей, по которой пленили его трепетное сердце. Она была удивительной, чертовски привлекательной. Ровно столько же, сколько и опасной.       За вратами её личной поднебесной таились ураганы – бушующие вихри, с ног сбивающие тени постороннего визита. И Чимина тоже завлекало в этот непрерывный поток ветра, ведь в груди предательски щемило, призывало идти в самый эпицентр бури и обуздать весь хаос, от которого по ночам всхлипывала девушка. Её горькие слезы, скорбящие по прошлым пережиткам и вселяющие тяжесть сожаления были последним, что хотел бы видеть Чимин. Он бережно вытирал большими пальцами заплаканные щеки, готов был выцеловывать тропинки из скатывающихся капель, лишь бы подарить ей ту улыбку, которой она озаряла утро. Чимин садился на колени перед разбитой на осколки девушки, в охапку подбирал её в объятия, усмеряя болезненные вопли. Шептал о бессмысленных вещах, отвлекал этим от навала мыслей; улыбался для неё самой тёплой улыбкой, которую только мог видеть её расфокусированный взгляд. Она дрожала, словно осиновый лист, Чимин помнит это по сей день. Возможно, она не была такой уж слабой. По крайней мере, так было днем, когда солнце было ещё высоко, а её голова трезва и полна непреклонной дерзости. Она умела жить, научила этому и Чимина, показав, что означает быть воистину свободным.       Она пыталась показать ему, что значит летать, не имея крыльев.        А потом она доставала гриппер с белоснежным порошком, выводила дозы в две дорожки, скручивала мелкую купюру и вдыхала пыль с такой неприкрытой жаждой, будто голодный пес, впервые за долгие недели получив свой ужин. Для Чимина всё это было в новинку, нечто донельзя дикое, от которого бросало в жар. Он растерянно устремлял сомнительные взгляды в сторону студентки, крепко сжимая в руках лямку рюкзака. Опасливо относился к её действиям и сжимался до того, что было страшно. Почему же страшно? От того, что разбавленный наркотик за дешёвую цену попадает в слезистые её аккуратного носа? Или потому, что это именно она – та сияющая девушка, чья ослепительная улыбка и безбашенная голова увозит старшеклассника куда-то в поле посреди учебного процесса. Знакомит его с окраинами города, наблюдает такое детское, однако искреннее восхищение, от которого ей всегда хотелось заливисто смеяться и трепать младшего по голове. Чимин не выделялся уже тогда ощутимой прилежностью ученика: брался за сигареты, открыто флиртовал с девчонками и посещал первые клубы. Но у Чимина все равно были принципы, некоторые табу, которым он соблюдал. А студентка перед ним была другого мнения. Она опрокидывала голову в экстазе, сидя вместе с Чимином на заброшенных развалинах старого здания. Вокруг всё исписано в неумелых граффити, непристойных рукописах, разбросаного мусора и камней от опавших потолков. Девушка сидит в потёртых джинсах на полу, прижав одну ногу ближе к телу. На большом камне рядом выведена ещё одна дорожка, которой та любезно угощает вопреки смятению Чимина. Здесь воняет смесью дерьма и сырости, где-то неподалёку, вероятно, сдохло животное, и мальчишка больше всего хочет сбежать из этого места, вернуться в стены родной спальни и запереться на хорошие несколько суток, чтобы забыть все увиденное. В какой-то степени он ловит себя на том, что его тошнит от запахов и неприятных ощущений под ногами. Он, кажется, наступил на использованный шприц, а рядом валяется грязный презерватив.       Это всё так мерзко. Так чертовски неправильно.       — Ну же. Ты что, струсил? — с вызовом кидает девушка, обнажая свои зубы от широкой улыбки.       Чимину от этого не по себе становится.       — Вовсе нет, нуна.       — А в школе такой плохой парень, что все девочки писаются кипятком, — гримасничает она. — Что же это получается? Трусишка?       Чёрт.       — Господи, перестань нести эту чушь, — Чимин щёлкает языком, прежде чем отбросить свои страхи и уступить гордости, которая велит ему не портить репутацию.       Нуна довольно измеряет взглядом Чимина, пока тот в последний раз сдавливает свои лямки рюкзака и отпускает их вместе со своими принципами. Снимает груз за спиной, опуская рядом с покоившимся телом девушки. Сам же присаживается на корточки, поднимая в руки скрученную купюру. Задерживает взгляд вместе с дыханием, когда обдумывает напоследок, точно ли ему это надо. Этот риск. Способность летать, которая совсем не окрыляет, зато бурлит в крови.. Чимину, на самом деле, не так уж это и надо. Он думает, что после первого раза проблем и не возникнет, а сейчас это все лишь для того, чтобы не упасть в глазах цвета океана. Чимину важна его репутация, потому что сейчас для него это означает показатель решительности. Потому что это означает, что он уже взрослый, а значит ничего не боится.       Да, банальный юношеский максимализм, на котором формируются его ошибки, опыт и мировоззрение. Его выборы весьма специфичны и совершенно приземленные, они не связаны ни с чем полезным, осуществляются в ходе попыток добежать до собственного удовольствия. Он здесь и сейчас, а что будет завтра он еще не планировал.       — Ты меня портишь, нуна, — тихим, ровным голосом подмечает Чимин, тяжело сглатывая.       — Может быть, — хмыкает. — Но разве ты сам не позволяешь мне портить тебя?       Она права.       Чимин издаёт тихий смешок. Она права, а он и не против. Чимин облажался ещё в тот момент, когда согласился протянуть одну из своих сигарет красивым веснушкам, чьё иностранное похождение зацепило так же молниеносно, как и короткий диалог. Чимин не мог тогда не попросить номер, заверяя, что они ещё встретятся. Обязательно встретятся, и не по случайности. Ведь Чимин настроен так решительно, что смех нуны вызвал у него румянец.       И всё же, он так любит её смех.

***

      Что может быть более очевидным, чем теснящиеся девушка с мужчиной в одной кабинке грязной уборной ночного клуба? Для Чимина, впрочем, ничего. Он все ещё накачан хорошей дозой кокса, а незнакомка перед ним пусть и не имеет ничего общего с веществами, сама по себе просто глупая дура, которая растеряла остатки своей чести, поэтому спешит подцепить первого встречного ради дешевого коктейля за чужой счёт.       У Чимина голова заметно кружится, его положение спасает крепко державшаяся рука о стену. Это позволяет удержать вес и не свалиться на пол, сгибаясь пополам. Он плотно стоит на двух целых, раставив те по боках и едва припадая плечом к поверхности сбоку. Чимин, признаться, был совсем не в том расположении духа, чтобы отказывать в женской услуге, когда та, тесно прижавшись к уху, шептала развратные песнопения, не реагировать на которые было буквально невозможно. Возбуждение хотелось снять ещё в первый час после принятия, внизу живота ныло болезненно, выпрашивая долю внимания. Потому сейчас он в той выгодной ситуации, когда все быстро заканчивается, а девушке много трудиться не приходится. Недолгих пять минут, и она быстро справляется со своей обязанностью, похабно касаясь наманикюренным ногтем краешек своего рта, прежде чем отстраниться от Чимина.       — Может, дашь мне свой номер? — спрашивает она развязанным тоном.       — О, нет, прошу, — тяжело вздыхает мужчина, на скорую руку застегивая ширинку и выползая из кабинки, где осталась сидеть незнакомка. — нам обоим это не нужно. Это было круто, удачи.       Чимин останавливается возле зеркала, оценочно высматривая свой помятый вид. Спешно ерошит копну розовых волос, поправляет воротник водолазки и опускает лицо под струю холодной воды, чтобы разбудить хоть немного его ориентиры и координацию. Стоять действительно вызывает некоторые затруднения: Пак, бывает, шатается из стороны в сторону, ведь алкоголь в тылу наркотика оставаться не собирается – бьёт в голову вовремя, выбивая землю из-под ног. И без того ватные ноги немеют в самих пальцах, а передвигать ими приходится словно в замедленной съёмке. Ему эйфорически хорошо, это правда, но споткнуться о чью-то ногу и разбить нос в полёте – не то, за чем пришёл сюда Чимин.       Мужчина задирает довольно подбородок, окидывает в последний раз спутницу и ретируется из помещения.       — Мудак, — заключает тихо девушка, когда дверь в уборную все-такие захлопнулась.       Чимин вываливается из туалета в прямом смысле этого слова: рывком толкает дверь за ручку, встречаясь с обдающим жаром музыки и запаха алкоголя. Приглушенный бас теперь сотрясает под мужчиной пол, добирается до самого ритма сердца, усиливая его грохот в ушах. Танцпол возвращает Чимина в ту какофонию звуков, от которых саднит голова, а уста непроизвольно поднимаются вверх. Мужчина, на самом деле, сперва опешил от навалившегося шума, начиная растерянно чесать затылок и осматривать помещение, но когда дверь напористо начала двигаться обратно в сторону Чимина, заставляя его сгибать постепенно руку под напором и глупо потупиться в сторону ручки, тот в последний момент оклемался и отскочил от двери с такой опаской, будто сейчас придавят носком ботинка мелкого жука.       — Что за на хрен? — недовольно шипит Пак, хмуря брови.        Из-за двери виднеется рукав косухи и, до отвращения вычищенные, кроссовки. Видать, мужчину придавило ненароком, пока Чимин в порыве дезориентации и экстаза пнул дверь нараспашку. Он от этого облегченно вздыхает, согласный коротко извиниться и вернуться к Хосоку за их столик.       — Прошу прощения, я не хотел, — виновато хихикает Пак.       — Бывает, всё нормально, — отзывается ровный тон без тени раздражения или прочего веселья.       Ровный басистый голос, звучание которого откликается в смутных воспоминаниях, но не может позволить себе такую роскошь, как реставрация забытого образа. Чимин действительно слышал эти нечитаемые ноты, которые не рассказывают ничего, кроме вечной угрюмости. Он помнит это как белый день, потому бестактно вытягивает шею, стараясь высмотреть (не)знакомца у стены.       Белые, уложенные волосы первые дёргают нити паковой памяти, они же и становятся отправной точкой. Стоящий перед ним мужчина одет в классический прикид в виде чёрных оверсайз чиносов, белых высоких носков и простой свободной футболки поверх байкерской косухи. Совсем, кстати, не подходящей под его стиль и статус. Она его вообще? Взгляд его кажется сдержанным, тем не менее знакомо колким, оценочно исследующим тело оппонента. Он оперативно пробегается по одежде Чимина, и его лицо почти что смягчается, пока тот не доходит до пары глаз, замечая, как плотно зрачки заполняют цветную радужку. У блондина губы едва уловимо кривятся, что не может не упустить из виду все ещё довольный Чимин.       — Сокджин, какая встреча! — поёт Чимин, растворяясь в довольной неге.       — И правда, — отвечает Джин.       — Не ожидал тебя здесь встретить.       — Скорее я не думал, что ты здесь ещё раз появишься.       — Почему бы это?       — Разве на ошибках не учатся? — блондин укоризненно усмехается, будто понимает, что задел Чимина, раз уж он всем телом напрягся, меняясь в выражении своего лица.       У Чимина улыбка пропадает. На языке вертятся объяснения, которые на самом деле расскажут только о том, насколько Джин прав и как сильно оскорбился Пак. Намного больше, чем он готов признать.       Чимин проглатывает замечание. Он сдавливает кулаки, опустив руки по швам. Стоит как первоклассник на последнем звонке. Не будет лгать, хочет треснуть, и не впервые, значит не в новинку, но это так бесит, что Чимин кичится. Он старается, но кокаин своим психостимулирующим воздействует на него. Развивает в нем воина — куда там, самурая! Позвольте только достать свой меч, капитан.       Его до дрожи пробирает несправедливостью, пока чья-то рука не падает на его плечи, а рядом не наклоняется туловище, обдавая жаром своего дыхания и, что более важно, перегаром.       — Кого я вижу, Ким, давно не виделись, приятель! — над ухом прозвучал удивлённый тон Хосока.       Чимин дёргается от неожиданности, ошеломленный внезапным появлением Хосока под боком. Он прочищает горло коротким кашлем, медленно возвращая взгляд к белокурому мужчине.       — Здравствуй, Хоуп, — кивает Сокджин при виде его коллеги.       — Ты все-таки начал увлекаться байками? — интересуется Хосок, приметив новый образ: — Или этот прикид – позерское дерьмо?       — Я не один, — Ким слегка жмурится: — Юнги возится на улице со своим металлоломом.       Хосок прыснул смехом, сжимая крепче плечо Чимина.       Атмосфера вокруг тяжелеет. Пак почти что кожей ощущает липкий взгляд Джина. Хосок, прикрыв свои глаза очками, перемещает внимание по неизвестной траектории, не прекращая держать товарища за плечо, будто контролирует этим Чимина, знает, что он подобно оголенному проводу, и ему нужно успокоиться. Улыбка Хосока по прежнему широкая, не дрогнувшая ни на сантиметр, Чимин по мере увиденного старается избавиться от напряжения. Сокджин, очевидно, не в восторге от их встречи, это видно по сдержанному выражению лица и сложенных руках на грудях. Тем не менее, воспитанность не позволяет отвернуться от начальника. Потому что видно — Хосок не спешит прощаться.       — Не хотите выпить? За наш счёт, — спрашивает Хосок.       Что, прости?       Чимин в шоке. Нет, он охуел. Его голова с хрустом разворачивается к Хосоку. Чимин смотрит на него как на предателя. Как на идиота. Или на того, кто впервые заговорил. Честное слово, он кричит своим молчанием, начиная от вопроса: «Меня спросить не забыл?», — и заканчивая: «Ты сам будешь оплачивать каждую рюмку, тупая скотина».       — Мы не собирались оставаться здесь надолго.       — Да ладно вам! Пару стопок и к детскому времени вернётесь.       Чёрт.       Хосок открыто игнорирует сигналы закрыть свой рот. Видно, что настроен серьёзно, и искры, что отправляет ему Чимин, совсем не вызывают у него и мысль о том, что самое время вспомнить об их балансе на счету – ещё две морды не прокормят. Хосок только по-дурацки улыбается, из раза в раз толкая средним пальцем переносицу солнечных очков.       — Раз уж вы угощаете, — ухмыляется краем рта Сокджин, обращаясь больше к Чимину, нежели Хосоку.       У Чимина, кажется, дымят уши. Его ведёт только от того, насколько щедрый(легкомысленный) бывает Хосок, когда вынюхает дозу пыли и запьет это бутылками спиртного, а при открытой насмешке Сокджина, который заметил, как кичится Чимин, тот готов был бы раздробить череп себе или первому, кто попадётся на рожон. Однако всё, что он может под давлением сдавленного плеча рукой Хосока – это шипеть под нос и зыркать в его сторону, надеясь, что захмелевшая голова товарища запустит первые шестерёнки на пути к здравому просветлению.       В водолазке становится ощутимо душно. Горло кофты словно сдавило шею Чимина, а спина намокла насквозь, истекая беспрерывно потом. Вероятнее всего, с виду это даже не заметно, лишь тяжёлое дыхание и дискомфортный вид выдаёт положение мужчины, но Пак готов поклясться – его тело будто полностью окатили ведром горячей воды и поставили на всеобщее обозрение, как главный экспонат сезона.       — Мне надо подышать свежим воздухом, вы пока идите, — сдаётся Чимин и, отвечая на взгляд Сокджина притворной ухмылкой, освобождается от хватки Чона.       Хосок победно улыбается, и когда Пак пропадает за парадной дверью клуба, он оборачивается обратно к блондину, приглашая его театральным низким поклоном и указывая направление рукой к их столику. Чимин ставит руку на отсечение, что первый, кто пожалеет об этом поступке – будет Хосок, который сияет сейчас ярче, чем дневное солнце.       От прохладного воздуха, кажется, что наутро мужчина сляжет с простудой. Ветер остужает горячее тело, к которому намертво прижалась потная кофта, и очищает лёгкие от смеси пестрых духов и запаха алкоголя. На этой улице не дождёшься свежего кислорода, от которого будет по-настоящему приятно дышать – выхлопные газы и канализационные люки недалеко создают свой особый привкус, к которому, живя в каменных джунглях Сеула, со временем привыкаешь. Чимину бывает, хочется время от времени ездить куда-то подальше от цивилизации, куда подлая рука, набитая пачками денег не добралась, дабы перестроить её под свои идеалы. Где кислород чистый, а природа вокруг живёт своим чередом – она неприкосновенна, и у неё ты – гость, а не хозяин. Он бы пропал где-то в этих лесных лабиринтах, лишь бы напомнить себе, что они живут в действительно прекрасном мире, где нет бессмысленных установок и постоянного гнёта.       Где нет людей.       Стоя под навесом клуба и опираясь спиной о стену, Чимин лениво наблюдает за пешеходами и выкрашенными женщинами в броских нарядах, чьи аккуратные пальцы держат тонкие сигареты и ритмично преподносят к губам. Мужчины средних лет разного достатка регулярно обращаются к ним, своими руками касаясь там, куда им – животным, лезть нельзя. Они разбрасываются своей манерой и отвратительным поведением, после которого получают либо сумкой по шее, либо грубый толчок охранников. Среди них, на фоне, затесался блондин. Он выкуривает свою сигарету, пиная ногой мотоцикл рядом, будто проверяет прочность деталей.       Черный массивный спортбайк с оранжевой расцветкой на фоне клуба сильно выделялся, привлекая внимание проходящих мимо людей. Сам владелец не бросался так в глаза, как Suzuki GSX-R, стреляющий своими литыми колесами из алюминиевого сплава, лёгкой приборной панелью со встроенным таймером круга и прочих индикаторов.       Сам блондин, к слову, одетый ожидаемо скромно: свободные светлые джинсы, футболка и кожаная байкерская куртка, на спине которой красуется эмблема с черепами, крыльями и остальной рокерской символикой. Безвкусная мода, вышедшая из трендов уже около десяти лет назад.       Неудивительно, ведь Шуга, как показывает практика, по жизни не знаком с чувством стиля. Он оперативно докуривает свою сигарету, тушит её носком ботинка и, ещё раз взглянув на стоящий мотоцикл, заходит внутрь помещения.       — Юнги возится во дворе со своим металлоломом, — ответил тогда Сокджин.       — Юнги, значит, — шепчет Чимин, поджимая губы и вытягивая их в лисьей ухмылке.