Близки к сердцу(вене)!

             — Нуна, это и есть твои крылья? — вздохнул школьник.       — Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния, Чимин, — девушка заботливо опускает тонкие пальцы в копну чёрных волос. — Разве мы делаем что-то плохое?       — Эта свобода порой угнетает меня.       Нуна приподнялась рядом на локтях, встречаясь взглядом с Чимином. Её спавшие волосы закрывали вид на веснушки, но хитрую улыбку парень всегда мог ощутить едва ли не кожей, ибо та была для него особенной: от неё исходило тепло и некая печаль, о которой никогда не излагали, которую хранили под слоями смеха и которую всячески старались погубить дозой стимулирующего. И сейчас, отдыхая среди высокой травы и полевых цветов, грея ноги на летнем солнце, её личная правда была стёрта в порошок и спрятана через скрученную купюру где-то в углах нервной системы. Чимин тогда лишь нервно сглотнул ком в горле, переживая, что его слова были неуместными.       — Не думай об этом, — прошептала нуна. Она коснулась губ младшего своими, будто стараясь утешить этим его цветущее бремя на плечах.

***

      Освежаться на прохладном воздухе было хорошим, но не самым разумным решением из всех тех, что принимал сегодня Чимин в силу своей распущенности. Температура низкая, погода – настоящий рассадник вирусов, поражающих организм на мучительную ангину к восходу солнца. Для Чимина, стоящего в лёгкой водолазке, это отличный шанс обзавестись спреями для горла и отбором приторных сиропов, которые он всегда терпеть не мог, ругаясь точно капризный ребенок на родительские проповеди. Сейчас же, его блестящее игнорирование таких простых вещей, с гарантией завели бы в холодную постель со строгими порядками, но, черт возьми, долго находиться в одиночку было бы наглым преступлением.       Ведь пока он стоит здесь, бесцельно всматриваясь в ночное небо, за кирпичной стеной толпится просто тьма людей, с восторгом готовые к знакомству; над ними горит зеркальный диско шар, который отбивает свет, лучами пробивая наливной танцпол. Здесь вечер продолжается, буквально продлевает апогей своего веселья, чем обдает тело мужчины новой волной решительности и жара. Такие мысли заставляют Чимина вздрогнуть, якобы очнувшись от задумчивой неподвижности. Он старается не реагировать на остро выраженное возмущение под сердцем в адрес Хосока, когда довольная улыбка его коллеги враз касается воспоминаний, вытесняя артиллерию контраргументов на свой взрывной заряд негатива. Чимин старался притупить обиженный сигнал ребёнка в голове, который сохранил забытые крупицы здравомыслия. Точнее быть, понимания ценности финансов, которые у них отнюдь не резиновые. Вдобавок чувство гордости, с которым Ким играется, искусно вырывая из собранной уверенности кусочки колебаний. Так, чтобы постепенно от Чимина остался лишь связанный клубок ненависти. Вопреки этому, Чимин примирительно подал добрый жест, вышел на чистосердечный компромисс, стараясь переубедить себя в обратном, мол, вот же, Сокджин – простой взрослый с примитивными идеалами и предвзятым отношением. И раз уж Хосок проявил к нему уважение, вероятно, у него есть лишние пару сотен вон, чтобы оплатить расходы своих приятелей. Ведь так всё получается, правда, ребята?       — Да где я провинился перед тобой, Сокджин? — вторит в пустоту каждый раз Чимин, когда ловит себя на мысли, что всё ещё напоминает оголённый провод. Прикоснись – убьёт от напряжения.       Он тяжело вздыхает.       У Чимина как по установленному правилу разгорается желание оставить болезненный след на лице блондина больше, чем он готов себе признать. Дали бы ему тетрадь и ручку, чтобы записать имена, которые выводят его истеричный характер из себя последние полмесяца – все те страницы были бы исписаны с одинаковой ухмылкой и белокурой гривой перед глазами. Но поскольку такого удовольствия ему никто не предлагал с роду, Чимин через недолгих десять минут обуздания демонов на своих плечах вернулся к столику, где скромно обустроились трое мужчин. Двое из них устроили колоритные дебаты касаемо этического вопроса, оживлённо жестикулируя руками в дополнение к объяснениям, конец которым, казалось, дождаться невозможно будет. Их захмелевшие головы (у одного почти что словившая белку) теряют планомерность темы, Хосок совсем не слышит самого себя, цепляясь за каждую оговорённость как повод выиграть спор. Оба не замечают, как прогибается диван под ними, как Чимин берётся за стакан с текилой и в спешке перемещает взгляд по дуновению их криков.       Джин, как мог заметить Пак, успел набраться пару стопок, от которых голова расслабилась, а настроение поднялось на две фазы вверх. Рядом с Хосоком он и смеяться успевает, и ошибаться в выражениях так беспристрастно, будто никогда прежде и не вёл себя как претенциозная мегера. Здесь, с шатеном, он другой – весёлый. Чимину хотелось верить, что, познакомься они при других обстоятельствах в других условиях, быть может, они бы тоже сейчас заливисто смеялись и обсуждали второсортные темы как нечто важное и обязательное. У них есть шанс вообще исправить это недопонимание?       — Всё равно, активная эвтаназия – ужасно и аморально, как это можно легализовать? — взвыл Хосок.       У него, как морального человека, имеется чёткое представление добра и зла, правильного и неправильного, на которое сортируется всё его жизненное движение, пускай моментами немного скошенной дорогой. Ибо механизм не строится на идеальном ладе, человеческое сознание не запрограммировано на чистую невинность, которую те проповедуют в религии. Хосок может раскаяться у алтаря, очистить себя от собранной грязи под ногтями, быть убежденным, что прошлое удачно смылось с его жизни. Он может начать всё с чистого листа, показать своему отражению пример настоящего благополучия. И только головная боль по вечерам будет напоминать о том, какой поступок он принял за спасение. Оно не перестанет быть его личным искушением, закованным в железные кандалы, скрепленные цепями на сырой поверхности. Он заменит свою тяжесть новым влиянием, однако первую не выбросит – не выйдет.       Потому что человек никогда ни от чего не отказывается, он заменяет одно удовольствие другим.       — Господи, Хоуп, да плевать, когда в нашей стране принято только введение больших доз опиоидов. Это выбор самого человека, понимаешь? — в тон ему ответил Джин.       — Где чёртова гарантия, что это в стопроцентных случаях было решением самого пациента, а не слабохарактерного врача либо авторитет хорошей взятки? — не унимался он. — Это гребаное убийство!       Гул продолжался, сопровождаемый звоном бутылок алкоголя. Чимин поглощал стакан за стаканом, утратив счёт выпитому и забыв, что его желудок имеет свойство отвержения принятого. Тот факт, что он до сих пор способен вливать в себя остатки спиртного на столе – вопрос времени, которым он любезно пренебрегает, оперируясь своим хорошим состоянием.       Чимина уже мало что волнует, перед ним пейзажи кружат вверх дном, а голова держится на кокаиновом подъёме сил, иначе бы он, будем честны, валялся давно тряпичной куклой между Хосоком и тихим Шугой. Пак поднимает телефон перед собой, размытым зрением стараясь собрать воедино цифры на экране блокировки, которые под воздействием разделились по трое и пляшут в своём ритме. Раздражённо шипит, прежде чем взглянуть на Юнги рядом. Его поведение за весь прошедший вечер не объясняет ничего, что могло бы вызвать убеждение: да, черт, он отрывается! Он всё это время бесшумно потягивал один стакан, внимательно наблюдая за своим братом, будто личный надзиратель, следящий, чтобы его подопечный не начал буянить. Он не выпускает из своих рук смартфон, рефлекторно реагируя на каждое уведомление, а голова словно и не расслаблялась с начала приезда сюда. То ли от наваленного дискомфорта, то ли это естественное отношение Юнги к клубным посиделкам. У Чимина возник только один вопрос, который хочется задать, видя, насколько отрешённо ведёт себя младший брат Сокджина.       — Зачем ты сюда приехал? —спрашивает Пак, отпивая оставшийся алкоголь в стакане.       Юнги обращает внимание с приподнятой бровью и прищуренными глазами. Чимину от этого кажется, будто из него сейчас пытаются сшить дурака.       — Мне правда нужно отвечать на этот вопрос? — отвечает он. — Выпивать.       Пак сперва молчит, прислушиваясь к шуму на фоне и упорно стараясь сконцентрировать внимание на лице Юнги, черты которого уловить совершенно не удаётся. Чимин словно понимает, что диалог с ним войдет в список тех, которых он и не попытается вспомнить на утро, предпочитая оставить их короткую дружескую связь вместе со всеми присутствующими здесь. Юнги видится Чимину настолько мутным и расплывчатым, что, в какой-то момент, тот ловит себя на мысли, насколько сильно ему хочется вырвать от переизбытка алкоголя в организме; насколько сильно ему все-таки дерьмово от количества выпитого. У него скапливается рвотный рефлекс, который тот старается унять, убежденный, что всё обойдётся и без неприятных извержений. Головная боль увеличивает свое давление, оказывая большее влияние на виски, а слюна начинает постепенно скапливаться так часто и в таких объёмах, что, казалось, парень скоро начнёт захлебываться ею. Для Чимина заведомо праздник подошел к концу, но понять это ещё труднее, чем рассмотреть татуировку Шуги на фалангах пальцев. Вот почему, чтобы отвлечься от наваленных ощущений, Пак всё же прерывает их тишину заторможенным смехом, игнорируя не только толстый шлейф сарказма в интонации собеседника, но и собственное состояние, развитие которого понемногу приближало к соответственной развязке.       — Давно они начали спорить? — первое, что приходит на ум, спрашивает Чимин, беря бутылку алкоголя, дабы долить в стакан Юнги.       — Должны уже заканчивать, — отвечает мужчина, принимая уважительный жест со стороны Пака.       — А ты кажешься совсем не воодушевленным, — парирует он. — Не пьёшь толком, ты умеешь отдыхать вообще?       Юнги пропускает комментарий мимо ушей, чем вызывает у Чимина самодовольное фырканье, за которым следует короткое задумчивое мычание. Пак откидывается назад и опрокидывает локти на спинку дивана, не переставая собирать пазл в образе лица Юнги. Он никак не может рассмотреть его глаза.       — Сухарь, — итожит разочарованно Чимин. — Впрочем, вы с ним похожи, — он бросает короткий взгляд на Сокджина, чьё поведение стало более спокойным и близким к тому, с которым он щеголяет в повседневной рутине.       — Да ладно? — усмехается краем рта Юнги.       Блондин делает сдержанный глоток спиртного, якобы прочищая горло. Он стал расслабленнее, чем десять минут назад, это слышно по смягченному тембру голоса, который до этого был пропитан некой циничностью. Чимин не может разглядеть реакции для подтверждения своей мысли, но он отменно может слушать, ведь, благо, хотя бы что-то у него, да функционирует идеально.       — Серьёзно, — отвечает он.       — Может потому, что мы братья?       Чёрт, ведь поспешил.       Где-то в пробоинах рассудка трескается убеждение о зарождении дружелюбия внутри Юнги, который теперь уж, видно, что воспроизведение своего старшего брата. Чимину доселе хочется узнать, где то уважительное настроение, которое он заметил в их первую встречу. Или всё, что происходило тогда – сплошная иллюзия, не имеющая ничего общего с ним настоящим? Может, это и не он был вовсе? Чимин обознался? Но разве есть ещё в Сеуле карликовый блондин с безвкусным стилем и утомлённым взглядом? Чимин бы точно не стал кого-то так оскорблять.       — Боже мой, — закатывает глаза Чимин и шумно вздыхает, — тебя так трудно вывести на нормальный диалог.       Пак останавливает своё внимание на руках блондина, где чёрной краской высечены узоры вдоль проксимальной кости пальцев и заканчивается на костяшках. Чимин не может разглядеть детально, но рисунки моментами выходят за пределы, – на тыльную сторону запястья, – будто перекрывают нечто, от чего стараются избавиться или хотя бы скрыть от своего же взора. Паку хотелось бы рассмотреть татуировки лучше, ближе, ему с неподдельным интересом всегда нравилось искусство перманентных нанесений, которым часто наделяли смысл, или которые несли свою историю: забавную или печальную – неважно, Чимин ценил и ценит по сей день символику таких работ, поэтому сам имеет всего пару сделанных татуировок, скрупулезно подобранных или несущих свои истоки перед созданием. Хотелось бы поинтересоваться: Юнги тоже наделяет особым смыслом то, что так старается увековечить на своём теле, или они лишь причина его эстетического удовольствия? Ведь, насколько помнит Пак, татуировки у Юнги не заканчиваются на пальцах, они идут выше, вдоль левой руки, обвивая своими чернилами.       — Ты задал странную тему для разговора, — отвечает блондин.       Чимин отрывается от рук собеседника, поднимая на него недовольный взгляд:       — Что, правда? — язвит, сморщив свой нос. Он поверить не может, что за те старания, на которые он не получал элементарной взаимной инициативы, слышит настолько громкое замечание. — Тогда что тебя привело к фанатизму по мотоциклам?       Юнги, как по умолчанию, некоторое время молчит, смачивая полость рта коротким глотком алкоголя. Словно даёт себе время на подумать, отобрать личное от общего, сформулировать в одну реплику и перейти в наступление. Отвести Чимина от разговора о себе и перенаправить в иное русло, если быть точным. Юнги возвращает пустой стакан на столик, отвечая лаконичное:       — Наверное, они синоним слову «свобода».       — Свобода? — переспрашивает Чимин.       — Ты глухой? — ведёт бровью.       Господи.       — Кретин, — шепчет себе под нос, уже оскорблённый чужими ответами. Блондин нервирует его больше, чем редкие рвотные рефлексы в горле. Чимин хватается за шпажку с канапе, проглатывая нарезку с таким стремлением, будто и не вырвет его с минуты на минуту. Просто потому, что если не едой, то кулаками придётся удовлетворять свой импульсивный характер.       За время их беглого диалога с Мином, Хосок вместе с Джином успели прийти в чувство, найти компромисс, победителя или просто забили на тему, Чимин давно перестал слушать их, поскольку его внимание целиком и полностью было приковано к Юнги, инициатива которого была спрятана за монотонным выражением лица, забита в щели поневоле либо обоюдному согласию с сознанием. Будто закрытый механизм, снаружи которого, как у дверей прилавка, указано «тяни на себя», и только внутри будет дополнено «толкай». В тот момент, когда Чимин активно стал бегать глазами по помещению, включая бодрствование и прилив сил, он подмечает рядом Хосока, сияющего улыбкой во все тридцать два, не прекрающего прятать свой маниакальный взгляд под имиджевыми солнцезащитными очками из нейлона и пластика, выполненные в прямоугольно-квадратной форме. Хосок всегда, на память Чимина, дурел от стильных и неординарных аксессуаров, которые не по наслышке будто созданы были для того, чтобы он скупал их в свою широкую коллекцию. Хосок по существу само олицетворение стиля и нестандартности, начиная от черт его лица и заканчивая тонким чувством вкуса. Чимин восхищался этой изюминкой, будто наблюдал процесс художника и его натюрморта, малость недопонятого или, вероятно, непризнанного обществом, но тем не менее, как никто другой чуткого к своему созданию. Джин напротив, был скорее элегантным, если не обращать внимание на сегодняшнюю куртку, которая, очевидно, была сворована у брата. Весь его вид, начиная от излучающего настроения господства и заканчивая стилем то ли модерна, то ли классицизма объяснял напускность его особенностей характера. Чимина она отталкивала, тщеславное бесподобие Сокджина привело к открытому презрению, к слишком высоко вздернутой голове, чтобы видеть камни под ногами. Для Пака, перебирающего каждый камешек на тропе своего существования, выстраивающего их в ряд так, будто играет в детской песочнице, такие принципы оказываются не то, что чужими – он готов спорить о них сутками, будучи уверенным до последнего, что прав. И раз уж в Джине заложены такие качества как остроумие и гордыня, наследственно подаренные предками, они изначально являются нейтральными при рождении, а значит, Чимин взглянул обратно на Юнги, поджимая печально губы.       И все-таки, он тоже трансформировал преданное во что-то гнусное и тошнотворное?       — Ты ездил когда-нибудь на спортбайках? — внезапно продолжает диалог Юнги.       Чимин приятно удивлён.       — Нет, — отвечает он.       — Ветер рассекается под давлением бешеной скорости, — начинает блондин, опираясь локтями о свои колени и сгибая туловище ближе к стеклянной поверхности. — Дыхание захватывает до того, что вздохнуть становится почти что невозможно. Кварталы меняются настолько быстро, что пейзажи становятся одной цветовой палитрой, и ты не успеваешь опомниться, как находишься на другом конце города. — Чимин замер. — Ты становишься зависим от адреналина, который испытываешь, обгоняя автостраду. Ты, черт возьми, летишь, не боясь разбиться.       С интересом слушая тихую речь Юнги, его низкий тембр голоса, ни разу не вписывающийся в стены клуба, парень не сразу обратил внимание на проведенную параллель, которая так не вовремя, но тем не менее знакомо отражается в воспоминаниях через несколько секунд.       Пак сглатывает, застывши, будто секундой ранее его огрели тупым предметом по голове или разорвали цепочку между завтра и сегодня, отправляя куда-то в царство шеола в поисках самого себя. Чимин по виду напоминает памятник: такой же неподвижный, с холодными руками и нечитаемой реакцией, по ту сторону которой отпирается парадная, якобы приглашающая в своё поместье.       — Я научу тебя летать, Чимин, ты веришь мне? — девушка тогда хитро улыбалась, схрещивая руки на груди с тем вызовом, с которым горели её глаза, как будто планы грандиозного масштаба, а Чимин без задней мысли уверял, что ей можно доверять.       Сейчас это токсичной желчью отравляет всю подноготную мужчины, вызывает не столько скорби, сколько ярости к себе, к своей подростковой мании и уязвимости перед девчачьим сердцем, оставившим гниющую дыру перед уходом. Довольно времени прошло, чтобы не бросаться в жар от неудачной попытки стать счастливым, но недостаточно, чтобы перестать встречать в кошмарах, чтобы вспоминать в моменты редких, но случающихся передозировок, или когда просыпаешься в белых простынях и запахом лекарств, или когда чувствуешь приступ невыносимой ломки и нехватки денег, или когда лежишь обнюханный в уже остывшей воде в ванной недалеко от плесени и пустых бутылок с гелями для душа на полуживых полках. Когда тебе хочется нырнуть в самые низы, чтобы избавиться от кислорода, стать на одном уровне с отчаянием и подумать о той свободе, за которой гнался, сбивая юные колени. Чимин только тогда прикрывает свои уставшие глаза, грея на устах единственное имя, а в голове собирая малость забытый образ весенних веснушек на щеках и голубых глазах с зелёными отливами.       — Я бы тоже хотел летать, — спустя считанные минуты заключает Пак, глупо улыбаясь краем рта.       Юнги поджал губы, оставив без ответа немой сигнал. Чимин тогда выполняет то же действие, бросая бездумное:       — Может соберёшь мне когда-нибудь байк, а, Юнги? — он начинает хихикать от своих же слов.       — Тебе это дорого обойдётся, — уточняет без тени взаимной улыбки, но видно, что в хорошем настроении.       — А по новой дружбе? — не унимается он.       — Забудь об этом.       Чимин засмеялся. Не слишком громко, но достаточно, чтобы привлечь внимание остальных двоих. Его глаза стали подобием полумесяцев, а улыбка была такой широкой, что щеки непроизвольно заболели. Конечно, пусть он и не претендует на тот байк, ведь не знает элементарных азов, но укоризненный ответ Юнги, который слетел с губ без раздумий, отсекая все наигранные надежды, вызывает заливистое веселье и, самую малость, оскорбление. Настолько ожидаемое, что реагировать на него нет надобности.       — Если бы это была и правда цена свободы, я отдал бы тебе все свои деньги, — вскоре добавляет Чимин, когда приступ прекратился, возвращая в спокойным ритм их беседы.       — Ты несчастлив? — поинтересовался Юнги.       — А кто счастлив?       Прошла минута или около того, перед тем как тишина снова прекратилась:       — Стало душно, — подмечает Хосок, видимо, слушая чужой разговор. — Вы расслабиться сюда приехали или обмывать философию? Выглядите как жертвы апокалипсиса.       — На вас смотреть больно, — добавляет старший блондин.       Чимин выпрямляется в своём положении, беря ещё одну шпажку с канапе и приковывая внимание к двоим мужчинам рядом. Оливки здесь, конечно, тот ещё мусор, но выбора ему особо не предоставляют.       — Отвалите, дебоширы, — с тяжёлым вздохом возникает Чимин, меняясь в лице прямо на глазах. — Что это был вообще за бесполезный спор?       — Мы дискуссировали, а не спорили, — поправил Джин.       — Дискуссировать – это обмениваться знаниями, а вы устроили здесь скандал с криками хуже музона, — отвечает он.       — Кто же знал, что твои нежные уши не переносят такой высокий уровень децибел, — огрызнулся выпивший Ким, видно, развязанным языком.       Чёрт.       — Мои уши не переносят долбоебов. Сечешь, белобрысый?       Джин с вызовом выпрямляется, ведя бровью так, будто услышал нечто настолько оскорбительное, которое никогда прежде не прилетало ему в свой адрес. Как минимум от таких, как Пак – потерянных амфетаминщиков с остатками стойких амбиций. Чимин не упускает из виду меняющуюся ауру вокруг блондина, чей ассоциативный цвет из красного сменился во что-то густое и бордовое, смешанное с коричневым и оттенками зелёного. Глупо отрицать, что его это не тешит каким-то образом, ведь в действительности всё совсем наоборот. У него невольно расцветает довольная ухмылка на лице, подпитывающая напряжённость между ними, усиливая заряд до того, что, кажется, искры вот-вот взорвутся и подпалят помещение, либо те взлетят на воздух, в полёте убивая всю округу. Чимин хотел было добавить что-то коронное от своего лица, лишь бы припереть дряблое тело Джина, пронизанное большим количеством спиртного, но горло неожиданно сдавило, пропуская горький ком и позывы вывернуть заждавшуюся пищу наружу. Последняя шпажка закусок, как оказалось, не лезла ни в одни ворота, потому не задержалась долго в организме – потребовала необходимый выброс съеденного и выпитого за раз в ближайший туалет. У Чимина оперативно скапливается слюна на языке, его живот так тянет и крутит во все стороны, будто минутой ранее бросили на ярмарочную карусель без подготовленной уверенности. Он понял, что игнорировать и доводить до апогея его выдержки скоро послужит кэшбеку без процентов, чего не оценил бы ни Хосок, ни Шуга, ни уж тем более Сокджин. Ему следовало скорее опорожнить желудок, лишь бы продолжать на легке хватать воздух в лёгкие, которого теперь стало ощутимо не хватать.        — Секунду, — выводит указательный палец перед собой Чимин и прикрывает рот тыльной стороной ладони. — Я скоро вернусь.       Джин хмыкнул. Оставаясь недовольным и крайне эмоциональным, чем был при всех старых встречах, мужчина долил себе алкоголя в стоящий рядом стакан, делая характерные глотки перед уходом Пака.       Чимин подрывается с дивана и спешит пробиться сквозь толпу, расталкивая перед собой самые разные силуэты с соответственной реакцией: от испуганной до импульсивно-яростной, которая заканчивалась в рамках оскорблений, поскольку Чимин семенил без оглядки – лишь бы только справиться и дотерпеть до уборной. Ведь, как правило, чем ближе к цели, тем больше предвкушение, тем сильнее тебе хочется, тем лучше ты осознаешь, что время поджимает, что еда уже стоит в горле, сдержанная Божьим словом и твоими последними стараниями. Вместе с тем, образы перед собой у него расплывчатые, Чимин точно не может разглядеть, куда идёт, кто перед ним и сколько метров осталось до дверей, он двигается скорее интуитивно, опираясь на свою удачу. Под бит музыки ударяются чужие бедра в спину, они толкают Пака, собранная координация которого вновь нарушается, его мотает по направлению потных тел. Скопление людей почти что выплевывает Чимина из своего тандема, как изгоя, который не смог вписаться в ритм их страсти. Он с трудом хватает воздух ещё раз, набираясь смелости и сосредоточенности, дабы помочь себе собрать пазл из того, что способен разобрать. Мигрень постепенно возвращает давление в висках, а шум становится настолько отдаленным, словно вакуум, отгораживающий Чимина от того хаоса, от которого пухнет голова и развеиваются все мысли, оставив опустелый лист. Он опирается рукой о стену, прижимаясь ребром и понимая, насколько ноги ватные под ним, насколько язык не чувствуется так же выразительно, как было до, когда он кусал его зубами, чтобы проверить степень безнадежноти своего состояния.       — Чёрт, где это дерьмо? — единственное, что хочет спросить себя Чимин, когда не может нащупать дверную ручку пальцами.        Раздражённо фыркая, он едва ли достигает цели, собираясь надавить на ручку, как изнутри грубо толкают дверь, вываливаясь из уборной с лицом, которое, увы, Чимин не успел увидеть. Он и отреагировать должным образом не успевает. Металл бьёт его по лбу, заставляя отшатнуться на полтора шага назад и схватиться рукой за место ушиба, а как только он ловит себя на мысли, что за спиной не может отыскать опоры, валится на пол, успевая выставить свободную ладонь на уровне плеч. Из уст первым делом вылетают маты, которые позже привлекают внимание виновника.        — Это что, блять, бумеранг? — заныл Чимин, поднимая уставший взгляд на незнакомца.       Брюнет сперва не замечает, но когда прикрывает входную дверь, моментально меняется в лице, излагая неловкое:       — Ой, извините, — стушевался парень, резво начиная дёргаться и помогать подняться Паку. — Сильно задело?       А ты как думаешь?       — Да, да, — бурчит Чимин, стараясь выравниться и унять боль прижатой ко лбу ладонью. Стоило ему ощутить почву под ногами и очередной рвотный рефлекс у полости рта, от которого сердце падает в самые пятки, тот отталкивает от себя прилипшего незнакомца, предъяив недовольное: — Боже, отвали уже от меня, или ты из этих?       И сбегает.       — Необязательно, конечно, было хамить мне, — спокойно и с какой-то обидой пробубнил парень вслед, оставаясь на месте и провожая взглядом Чимина.       Пак попадает в уборную, едва удерживая равновесие тела, сгибаясь пополам и хватаясь рукой за умывальник. Он на пределе. Чимин поверить не может, что концентрат всего, что поступило в организм может настолько мучительно отдавать болезненные сигналы, словно сжимает органы с такой же свирепостью, как сжимают шею жертвы. Это заставляет его преодолеть себя и в последний раз выпрямиться вопреки круговоротам, которые он видит. Чимин двигается на эмоциях, в спешке, считая каждую секунду как последний миг перед выстрелом на поражение. Дёргает поочерёдно каждую ручку кабинки, реагируя на её неподатливость и восклицание по ту сторону двери, пока не добирается до крайнего отдела, настежь толкая на себя. Чимин шумно падает на грязный кафель, обхватывая руками ободок унитаза и опуская голову как можно глубже, дабы выпустить наружу всё, что накопилось за прошедший вечер. Надрывая горло он чувствует облегчение и изнеможение одновременно, с каждым следующим позывом наворачиваются слезы, пеленой укрывая глаза и закрывая вид на извергающуюся субстанцию.       Черт, ему так дерьмово.       Сейчас он готов себе пообещать, что больше никогда в жизни не возьмёт в руки алкоголь, не будет переедать или вообще придёт добровольцем в стационар, чтобы пройти полное лечение и жить размеренную жизнь без всей той дряни, которая вошла в отдел нынешней рутинности.        Но это будет наглой ложью, вызванной его отчаянием.       И все же, ему так непозволительно дерьмово.       Захлебываясь слезами, Чимин опирается о свои руки лбом, что окольцевали грязную сидушку. Старается вбирать как можно больше воздуха, выдыхая через открытый рот, чтобы успокоить ритм сердца и зашкаливающий пульс. В ушах стучит, Чимин фактически ничего не слышит кроме учащенных ударов сердца, а помутневшие глаза от потока горячих слез с трудом могут сфокусироваться. Он терпеливо ждёт следующего приступа, а если быть точнее – надежды, что на этом все закончилось, ведь рвать ему уже и нечем, вся еда и алкоголь давно смылись в унитазе. В его желудке такая жгучая пропасть, сжирающая организм, что ни разу не вызывает аппетит. Исключительно желание отключиться на ближайшие несколько суток, чтобы дать оправиться телу и прийти в норму. Тем не менее, Чимин уверен, что максимум, что он получит – трехчасовой сон и неприятную боль в горле следующие пару дней. Он не жалуется на печальную судьбу, которую сам себе и уготовил, потому что знает, что в предстоящем выборе он бы все равно пошёл по уже знакомой ему дороге.       Ведь Чимин привык, что ему всегда дерьмово.

***

      Он вернулся за их столик.       — Тебе полегчало? — обозвался Хосок, наблюдая, каким измученным вернулся его друг.       — Да, спасибо за беспокойство, — ответил он. — А тебе, Джин, полегчало?       Чимин знает, что нарывается, но кто сказал, что он не хотел бы размять свои кулаки? Особенно, когда дело доходит до встречи с Кимом.       — Тебе стоило бы называть меня хен, сорванец, — указывает мужчина, ткнув в его адрес шпажкой. Он стал более спокойным за время отсутствия Чимина, что заставило второго расслабиться и усесться за своё прежнее место.       Черт возьми, как он может говорить об уважительных формах обращения, когда сам все ещё не научился называть Чимина по имени?       — Хен, — отозвался уставший тон Юнги рядом. — Не создавай нам проблем.       Воцарилось молчание, основанное на внезапном обращении Юнги к старшему блондину с замечанием, которое, казалось, способно свести с ума такого ярко-выраженного нарцисса как Сокджин. Чимин приподнял брови, проследив за тем, как брат брата успокаивает ровным тоном, за которым не тянется цинизм или насмешка, или, хотя бы, упрёк в сторону родственника. Джин всего лишь хмыкает, будто его отчитали, точно капризного ребёнка. Он оставил в тарелке последнюю пустую шпажку, в кучу к остальным, что Юнги расценивает как примирительное согласие с его словами. Он отпивает из своего стакана обычную воду, которую, по-видимому, он попросил у персонала, и вернулся к равномерному диалогу с Хосоком, кивая на каждое высказанное мнение так, будто секундой ранее ничего и не случилось.       Чимин приоткрывает рот в удивлении, бегая взглядом от одного белокурого к другому. Ведь он ни хрена не ослышался, и глаза его уже способны рассмотреть каждую морщинку на пьяных мордах, а уж заметить такую явную податливость работы много не занимает. Весело присвистнув и сложив руки на грудях, Чимин признается, что ему безусловно понравилось увиденное, не прокомментировать которое было бы издевательством. Поскольку, черт, это нечто новенькое, что способно вызвать у него изумление, стоит ему сопоставить отличия и сложить воедино.       — Джин-хен, да твой братик тебя на поводке держит? — хихикает он.       С виду и не скажешь, что Юнги способен успокоить старшего бугая с натренированными руками и подтянутым торсом, ибо младший за телосложением далёк от накаченных спортсменов, своим ростом на полголовы ниже, а что уже говорить о его характере? Чимин поджимает губы. Юнги бывает саркастичным на язык, но ни разу не опасающим. На него посмотришь – жалко станет, хочется лишь предложить выспаться.       — Что за чушь ты несёшь? — вздохнул Сокджин. Он вальяжно откидывается на спинку кресла, опираясь виском об руку и внимательно осматривая хитрого Чимина.       — Юнги, он всегда такой? — отвернулся Чимин, с интересом пытаясь выцепить взгляд блондина.       — Он неплохой человек, — ответил Юнги.        Чимин вздохнул, ибо что ещё мог ответить любящий брат о брате? Наверное, разве что достал бы массивный детский альбом, полный пыли и объёмом в «Суперкнигу», чтобы детально рассказать, насколько сильным тот был говнюком, когда отбирал горшок ровно в тот удачный тайминг, когда младший собирался сделать своё мужское дело.       И Юнги, все-таки, не поддержал идею зрительного контакта, будучи увлеченным открытым диалогом с Хоупом. Чимин разве что закатил глаза, зеркаля позу старшего блондина.       — Братская любовь – это всегда так мило, — пропел Пак скорее ехидно, чем искренне.       Чимин начинал ощущать себя понемногу лишним в этой тусовке, что вызывало у него открытое недовольство, написанное на лице посредством скучающего настроения. Пока Чон объяснял Шуге об отличии его товарных продуктов от остального китайского низкого пошиба, которое продают по той же цене, и которую клиенты выбирают чаще за счёт более распространённого маркетинга, Джин достаточно налакался из последней бутылки, чтобы вызвать сонливость от безделья. Один только Пак, не видящий сна ни в одном глазу, не имеющий возможность влиться в диалог, ибо не зная темы – не поддержишь её идеи, – судорожно дёргает коленом, стараясь унять активную необходимость быть в движении. Он закусывает свою губу, взглядом бегло осматриваясь, будучи уже готовый вернуться на танцпол и бросить приглашённых Хосоком гостей. Вместо этого Чимин, неожиданно для самого себя, слишком резко дёргает головой в сторону Кима, болезненным сигналом отдающим в позвоночнике, что остаётся игнорировать, отделавшись тихим шипением.       — Джин-хен, — обращается снова Чимин, — позволь спросить.        Когда-то это должно было проясниться, он прав?              — Что такое? — мужчина приоткрывает лениво глаза.       — В чем твоя проблема?       Вопрос позволяет проснуться старшему.       — Что, прости? — переспрашивает он, ведя бровью.       Он прав. Это действительно должно было когда-то расставить все точки над и. Чимин долгую минуту молчит, собираясь с мыслями, чтобы изложить порывистое:       — Тебе пришлось вынужденно помочь мне, за что я тебе всегда был благодарен. Однако, твою мать, что я сделал, что ты ко мне как к дерьму относился и относишься до сих пор? — говорит он. — Я где-то проебался перед тобой? Или тебе деньги нужны в качестве компенсации, или где твоё чувство такта?       Беспокоящий вопрос дёргал Чимина регулярно, стоило ему услышать уже знакомый голос, эхом отдающий в сознании с непозволительно обидчивой реакцией.       — Ты мне не нравишься.       И все?       Не нравится?       Чимин по-дурацки улыбается, будто не смог переварить услышанное. Сокджин действительно слишком пьян, или почему потребность ударить его в подбородок удвоилась в несколько раз?       — Ты ребёнок, что ли? — истерически засмеялся Пак. — Это твой ответ?       — Ты не уважаешь себя, зачем мне уважать тебя?       — Что за бред ты говоришь? — прикрикнул Чимин, поздно осознав, что начинает закипать от примитивности ответа.       Джин отвечает не сразу. Как для начала он пытается сфокусировать свое зрение, поджимая губы и улыбаясь тем посылом, которое могло бы объяснять всю лёгкость и непринуждённость его мыслей. Что сейчас он прост и достаточно прямолинеен, чтобы рассказать о своём отношении в чистом её виде.       — Ты реально неудачник, — начал было Сокджин, — ты неспособен сражаться самостоятельно, поэтому единственное, что ты можешь, это находить допинг или своё счастье в наркоте, — вздыхает он. — Ты всего лишь слабое звено, которое оправдывает и жалеет себя, вместо того, чтобы собраться и жить нормальную жизнь. Не уважая самого себя разве можно ожидать уважения от окружающих, Чимин?       Чимин стиснул челюсть, не спеша делиться реакцией. Его колено перестало содрогаться, вжимаясь в пол настолько сильно, насколько сильно дают газу на гоночной полосе. Внутри что-то шумно треснуло, развалилось намертво, превратившись в одни ошмётки, среди которых завалялась оборванная бумажка вокруг одного единственного слова, что держалось в этой скромной ёмкости, запечатанной и спрятанной не так уж далеко, чтобы её не могли никогда найти.       Он в гневе. Потому что, находя кем-то чужим спрятанную тобой истину, первое, что освобождается после изумления – это ярость; это горечь, которая стремится разрушить неопознанное лицо, нарушающее личное пространство и с любопытством отпирающее запертый сейф. Чимин ненавидел, когда его читают. Чимин не книга, чтобы открывать его содержимое, чтобы пересказывать мотивы и ценности, которые, порой, он сам найти не может. Чимин не сложный по существу, однако это никогда не означало, что его тернистые лабиринты необходимо расшифровывать. Чимин это ненавидит, он не слаб, он всего лишь потерян и, пока что, не способен разобраться. Чимин не слаб, ему всего лишь нужно время.       Чимин не слаб, но он всё ещё ищет оправдания своей ничтожности.       Так, когда же ты начнёшь меняться, Пак Чимин?       — Какая тебе к черту разница, какую жизнь я живу? — вскочил Чимин, готовый разорвать Сокджина.       Хосок с Юнги притихли, обернувшись на резкий шум.       — Никакой, — пожал плечами блондин. — К мусору и отношение соответствующее, понимаешь?       — Джин, прекращай, — пригрозил Юнги первый, затыкая этим возмущённого Хосока рядом.       — Он сам спросил меня, — невиновно подал старший, в примительном жесте поднимая руки. — Я был честен с ним.       — Это было блядски грубо сейчас, — указал Хосок.       — Да ладно, ладно, — шуточно хихикнул Джин, переведя взгляд обратно к Паку. — Прости, Чимин, я сболтнул лишнего, — ухмыльнулся.       Добил.       — Блять. Может тогда выйдем и поговорим нормально, а, Ким? — громче, чем хотелось, рявкнул парень. — Я тебе на пальцах расскажу, где ты и твоё узколобие не правы!       Ярость стыла в жилах, контролировать которую Чимин, как оказалось, был не в состоянии. Когда вообще он мог сдержать порывы ввязаться в драку и выйти из неё проигравшим по молодости? Конечно, время шло, опыт набирался, терпение и снисходительность малость возрастала, с годами кулак окреп, а гордость не сломалась – стоит независимой птицей и рвётся отмыть свою запятнанную честь.       — Поумерь свой пыл, — отказал сперва старший блондин.       Чимину этот ответ ни хрена не понравился.       — Пошли, иначе опробуешь прочность этой стеклянной поверхности своей башкой! — пнул тот ногой по краю стола, заставляя сотрясаться стаканы, прежде чем выйти из-за его места и направиться к выходу.       Хосок подорвался следом, начиная в спешке смотреть на троих.       — Так, чуваки, мы что-то засиделись. Праздник окончен, давайте лучше по домам? — неловко улыбнулся, похлопав по своим бёдрам.        Джин поднялся со своего кресла, разминая шею и, проигнорировав речь Чона, ретировался по направлению Чимина.       — Джин, куда ты, сука, пошёл? — сердито прикрикнул Юнги, поспешив за ними.       Хосок остался в одиночку, таращась в пустые кожаные кресла, где осталась только чиминова джинсовка. Какие-то считанные секунды он так и находился неподвижным, пока не закинул голову назад с протяжным и усталым вздохом.       — Гребаные придурки, — пробубнел Чон и сорвался вслед за остальными.

***       

      На улице по-прежнему прохладно, но недостаточно, чтобы заставить съежиться. Как минимум, горячему Чимину, чей гнев из кратера растекается, сжигая каждый прорастающий организм сквозь дыры старого асфальта. Он терпеливо ждёт Сокджина на выходе. Возле курилки, где стоял ещё час назад. Сейчас же около двух ночи. Улицы опустели, на парковке единицы машин, сигарета между пальцев тлеет быстрее обычного, или это восприятие Чимина искажает время под влиянием нетерпеливости. Всё же, если бы ночной клуб был не тем местом, где работает Чимин, и откуда его с лёгкостью выгонят после устроенного хаоса, он бы, честное слово, разбил Сокджину голову на месте. Но имея последние крупицы здравомыслия, он находит в себе силы дойти до улицы.       Однако, черт возьми, Чимин не на свиданку идёт. Какого хрена его ноги передвигаются так медленно?       Если это был жест доброй воли – собраться с силой, или жест личных намерений – довести до точки кипения, то второе получается успешно, у Пака скулы играют от подавленной агрессии. Долгие пять минут скитания слева направо дают свои плоды: дверь из клуба со скрипом открывается, пропуская спокойного Джина, чей шаг в развалочку переступает порог, хватаясь за собственные руки от ударившей прохлады. Он начинает мелко подрагивать, съеженным клубком подойдя к стене, дабы опереться. Чимин недовольно фыркает, откидывая третью по счету сигарету куда-то за бордюр. Атмосфера, накаляющаяся по ходу сверкающих острых глаз Пака, казалось, быстро согревало остывшее тело Сокджина.       — Ты что, время тянул, или какого хуя так долго? — почти что сразу задал вопрос Чимин.       — Я никуда не спешу, — ответил он.       Чимин щёлкает языком.       — Да ты что? — язвит, прежде чем незамедлительно преодолеть дистанцию между ними в два быстрых шага. Чимин торопливо берётся за воротник кожаной куртки, притягивая лицо ближе к своему, нахмурив брови с такой дерзостью, словно весь небосвод наградил его богатырской силой, чтобы сейчас, на территории лукавого пекла, полного грешных поступков, свободным кулаком успеть сделать неожиданный для Сокджина замах и въехать прямиком в челюсть, заставив его отвесить голову вбок и вкусить привкус металла на языке.       — Это за то, что мамаша твоя манерам не научила, подонок!       Чимин давно хотел ощутить удар на своих костяшках, которые приятно побаливают от столкновения. Он приподнял краешек рта в удовлетворении, когда встряхнув Сокджина, заметил его скривившееся мускулы, отбор матов на фоне болезненного шипения и едва слипающийся взгляд. Блондин грубо отталкивает от себя Чимина, которому приходится отойти на несколько шагов, чтобы не потерять равновесие, и прижимает тыльной стороной ладони место удара, словно это помогло бы избавить его от боли.       Их драка изначально была вопросом времени, поскольку ни Чимин, ни любой другой гордый человек из южной окружности не стал бы игнорировать то беспантовое обращение, непозволительное даже к аутсайдерам. Джин, может, не знает, но живя в южной части Сеула, в районе Ансан-ёк, за язык без костей ломают хребет и оставляют возле самосвалов кормить щуплых собак. Джин, наверное, не знает, но на районе, где живёт Чимин, за косые взгляды бойся вилки, один удар – четыре дырки. Джин, возможно, не привык, живя недалеко от Инсадонга, что остроумие не всегда приводит к авторитету, если в драке ты бессилен. Чимин же давно стал частью уличных правил, осведомленный обо всех их тонкостях посредством долгого лечения ссадин и переломанных рёбер в самых укромных проулках его улиц. Чимину вынужденно пришлось научиться отстаивать свою гордость, пусть и прибегая к физическому давлению, потому что по-другому у них не научили. И если Джин не отличается ловкостью рук и техник, посещая спортзал по причине современного тандема, Чимин с удовольствием выбьет из него всю дурь.       — Ты реально ебнутый, — цедит сквозь зубы Сокджин.       Наливаясь оттенком гнева, пропитывающим всё тело и размывающего границы, Пак издает смешок:       — Ничего личного, честно говоря я уже давно думал о том, как бы зарыть тебя носом в землю, — ответил он.       Чимин летит на него повторно, целя замах под дых, но перестав быть той неожиданностью, которой он мог воспользоваться в первый раз. Сокджин это учёл, вовремя среагировав и перехватив кулак выставленной рукой всего на мгновение, прежде чем пнуть коленом того в живот, заставив согнуться пополам. Пронзающая боль выбивает воздух из лёгких и скручивает в узел органы, для которых такая внеплановая встряска оказывается весомым поводом стошнить ещё раз. Импульсы постигают Чимина быстро, он не успевает откликнуться на них, как цепляется рукой за грудную клетку, с напором вжимая, якобы это поможет справиться с рвотными позывами при пустом желудке. Он уже настолько заебался от переворотов в своём организме, что это заводит ещё больше.       — Ты в ноль, боже мой, — расхохотался Джин, впуская фаланги пальцев в копну волос. Его дурацкая улыбка, оголяющая зубы и вызванная увиденным абсурдом, когда-то будет жрать дерьмо под своими ногами, Чимин хочет обещать, а он мало когда даёт обещания.       Он задумывался, что его отличает от Хосока, такого же убитого токсинами, накачанного до риска передозировки. Задумывался, почему тошнотворные комментарии слышал только он, почему эта несправедливость так задела его достоинство. Те вопросы, которые до сих пор теплятся на языке, но которые не произносятся в состоянии аффекта, возможно, уже и не будут когда-либо заданы в диалоге. Чимин успел найти быстрое решение по ходу ухудшающейся связи между ними, оно как минимум то, что было намеренно вызвано подстрекательствами Кима, потому его уже поздно возвращать вспять по времени, клацнув кнопкой компьютерной мышки. Будучи обозленным на недопонимание, на Джина, на его скверный характер и на каждую встречу с ним, Чимину хотелось мобилизовать надежду, что у него есть шанс либо изменить с ним отношения, либо перестать пересекаться вовсе. И в тех замах, которые чудом достигали лица Джина, искривляя его физиономию, укрепляли за собой вторую версию исхода.       Наверное, это был неверный тайминг, чтобы обсудить щепетильный вопрос. Возможно, Чимин самую малость облажался, когда дал волю забитой справедливости. Сейчас уже единственное, на что способны его мысли – это искать плюсы – иголку в стоге сена. Чимин считает, что это самая откровенная правда, которую он мог услышать от Сокджина, и она неоспоримо лучше, чем тот напыщенный сарказм и масса уворотливых моментов в трезвом рассудке. Он готов отдать конечности на отсечение, что лучшей искренности больше не услышал бы. Это должно было бы огорчить Чимина, будь он в других обстоятельствах.       — А это за то, что ты лезешь не в свое дело, дерьма кусок! — проревел Чимин, оставив чередующий отпечаток на губе после ответного удара в ребра.       Джин пнул его, заставив упасть на пол, больно ударившись задом. Это уже второй раз за сегодня? Дыхание сбилось, в отличии от Кима парень получает видимое удовольствие от происходящего, глаза горят даже несмотря на боли в теле, на изнывающие кулаки и учащенный пульс. Напрочь отбитый чувством адреналина, гоняющийся по венам со скоростью рекреационного наркотика, Чимин быстро находит в себе силы подняться на ноги, планируя закончить разногласие одним ударом. Уставшая, тем не менее задорная ухмылка на лице у Чимина принципиально не сползает, наоборот – тянет свои уголки шире, заявляя, что Джин не победитель, чем вызывает неоднозначное замешательство и недовольное хмыканье. Пак разминает шею, совсем не затекшую и не больную – лишь бы выебнуться перед старшим, прежде чем сжать пальцы плотнее и перейти в финальное наступление.       Периферийным зрением он не успевает заметить мелькающие силуэты, да он и перед собой едва ли различить объекты может в движении. Измотанный Сокджин перед ним выглядит крайне разъяренным, собирающийся больше не давать форы, а вырубить гиперактивного проблематика с одной руки. Сам стоит на месте, приняв оборонительную позу, словно придерживается принципа битья пасхальных яиц: тот, кто с размахом бьёт – позорно разбивается, а стоячий остаётся победителем. Вот и Сокджин копит ультимейт для выброса энергии.       Чимин выполняет замах, оставаясь в двух шагах от старшего и чувствуя, как со следующим вздохом слизистые улавливают концентрированный запах свежесрезанной древесины и некого мускуса, реагировать на который он толком не успевает – влетает в подставленное плечо перед Сокджином и перехваченный собственный кулак. Ким остаётся совсем рядом, Пак успевает разве что пнуть его в живот ногой, когда как резкая скованность в действиях порывает дёрнуться, словно рыба в сетке, поскольку заблокированный доступ вызывает чистосердечное недоумение. Он хмурит брови, оборачиваясь к мужчине, выступающий живым щитом.       — Ты его сейчас с ног сломишь, вы не наигрались? — кинул замечание стоящий между ними Юнги, мельком окинув взглядом сгорбленного в моменте Джина. Он просто чудом появился здесь, не привлекая внимания доселе и вовремя встревая.       — Умоляю, Юнги, ты ему мамка? — огрызнулся Чимин, не снимая напряжения в теле.       — Он слишком пьян, чтобы дать тебе сдачи, имей совесть, — тот сжимает чужое запястье, намекая, что пора действительно закругляться.       Пак скрипит зубами, невольно вздыхая. Ему не хватило секунды, чтобы треснуть, и это раздражает ещё больше, чем поведение младшего блондина, так назойливо оберегающего своего взрослого брата. Он и по телосложению крепче, разве не наоборот должно происходить? Парень облизывает губы, стараясь отвлечься от насыщенного запаха одеколона, дразнящего его нос. В первую очередь, хочется чихнуть, Шуга использует слишком большое количество брызгов на тело, как для запаха, который, насколько может ощутить Чимин, должен чувствоваться менее резким. Теперь он может чётче разобрать вкус: травяное сочетание свежего кедра, мускуса и ели, над которыми доминирует основной запах древесины, влажной от утренней росы. Выбор довольно примитивный, но для Юнги в самый раз. Только в меньших количествах, честное слово, Чимина и без того тошнит.        На фоне послышался протяжный вой, вырывающий землю из-под ног.        — Какого они здесь забыли? — прохрипел сзади Сокджин, медленно следя взглядом.       — Да ну пиздец, — едва слышно прокомментировал Юнги, в таком же ритме устремив уставшую пару глаз.        Летят виртуозы своего призвания на скорости сто километров в час. Сперва двое братьев ошеломленно наблюдают маршрут легавых, замерев в тех позах, в которых были парами секундами ранее. Чимин это берет во внимание, его больная голова не в своём уме, он чувствует, как хватка мужчины на его запястье постепенно ослабевает, как вся сосредоточенность переключается на белое авто с сине-желтым окрасом и страшным ордером на капоте, которое сейчас не навлекает на него никакой опаски, только превосходную жажду к одному потребству, чем он и руководствуется в следующее мгновение. Не оценивая объективно своих шансов, Чимин использует оцепенение обоих как возможность отпихнуть с силой Юнги. Только тогда, когда ему приходится отойти на два шага, чтобы удержать равновесие, Мин осознает свою оплошность. Потому как добраться он не успевает, Чимин шустрее – он впивается в воротник Сокджина, незамедлительно пиная коленом в то место, куда прилетало совсем недавно его ногой.       — Ну что, полудурок, я все ещё неудачник, а? — крикнул Чимин, отбрасывая того на землю. — Скажи это ещё один гребаный раз, и я тебе Богом клянусь, травмпункт станет твоей родной будкой!       — Блять, тебя повяжут сейчас, ты осознаешь последствия? — взревел Сокджин, из-под лоба встречаясь со взглядом Пака.       — Нужно убираться отсюда, — Юнги начинает поднимать Кима, придерживая под руку, пока Чимин безвольно стоит на месте, наблюдая спешку двоих блондинов. Словно тот и не здесь вовсе, а смотрит от третьего лица, и это не он, накаченный ещё на следующие сутки рискует быть привлечённым к ответственности за общественные драки и употребление.       На душе вроде и камень с плеч должен свалиться, только всё по-прежнему остаётся тягостным. Чимин не может выбить доказательство об обратном, он может только подтвердить сказанное. Потому как, разве можно убедить в том, во что сам не всегда веришь?       — Руки за голову! — прозвучал предупреждающий голос патрулирующего.       Занавес, пожалуйста.       Для Чимина дальше всё происходило как в тумане. Приглушенные голоса, крики, недопонимания, столпившиеся люди и наведенные камеры телефона. Будто впервые наблюдавшие задержание, они любопытно суют свой нос на приличном расстоянии, чтобы по случайности их не перепутали с участвующими в драке. Руки Пака грубо заламывают за спину, толкая к машине и прижимая животом к двери, чтобы щёлкнуть холодным металлом на запястьях. Усталость мгновенно настигает тело, оказываясь тяжелой ношей для передвижения, потому его приходится толкать и направлять к сиденью. Тем временем напарник взрослого шатена, по виду возрастом за сорок, берет краткий протокол у Юнги, потому что стоящий рядом Джин вымученно прикладывает к губе какую-то влажную тряпку, понимающе преподнесенную второстепенными лицами, не пытаясь проронить и слова. По его виду и без пояснений можно определить всю тяжесть нанесенного вреда, детальные основания для которого полицейский будет узнавать уже в участке. От лица задержанного, чей нрав подобен малолетнему хулигану.       — Какого хуя? — кричал Чимин, полон несправедливости.        — Да ты обдолбанный весь, — констатировал тогда очевидное полицейский. — В участок едем.       — Я ни хрена не сделал! Это было чертовым подстрекательством, как вы не понимаете? — хотелось объяснить ему, да кто послушал бы уже.       — На месте разберёмся, — легавый хлопнул дверью заднего сиденья, куда бросили тело Чимина.       Машина тронулась через пару быстрых минут. Пак разочарованно поднял голову перед собой, в лобовых стёклах замечая прикованный взгляд Юнги к полиции и опущенные веки его брата, сидящего на срубленном пеньке, означающее полный крах этого вечера. Чимина это улыбнуло на секунду, упиваясь помятым видом и разбитостью, а уже в следующий момент он ударился затылком о спинку кресла, закрыв глаза для совершенного покоя.       Хосок выбежал из помещения, когда толпа разошлась, оставляя ребят одних. Весь запыхавшийся, придерживаясь рукой о стену и едва держа ровную осанку, он осмотрел улицу.       — А где Чимин?       — Допизделся твой Чимин.

***

      Что же все-таки тормозит бедствия, не позволяет внутренним антагонистам выползти из недр, потому что плотно прикованы цепью к батареям? Почему страх и рациональность так вовремя вытесняют жажду у многих смертных, не имеющих должную власть и смелость?              Так, почему же?       Чимин на самом деле не знает, потому что он сначала делает, и только потом думает. Потому что Чимин не «семь раз отмерь – один раз отрежь», а «ты главное отрежь, а там посмотрим». И теперь, когда на разбитом смартфоне отображается три ночи, а первое апреля уже давно осталось во вчерашнем дне, он судорожно вздыхает в полные груди, набираясь кислорода, чтобы унять мелкую дрожь в коленях. Ещё со школы ведь обещал себе, что один в поле не воин, что не по Сеньке шапка – бросаться в самое пекло, откуда он будет единственный получивший по своей нетронутой ремнем (от любимой матушки) заднице. Что удача в генах не заложена, а вместо этого подарены горсть мании величия и первородства над своими младшими, теперь уже не поддерживающими связь, но научившие в свое время быть главным правосудием на кухне. Посему гордость теперь во всю твердит постоянно обратное, ибо не даром же говорят: «Под лежачий камень вода не течет». Значит, либо с ноги обидчику, либо свингом, пока не среагировал. А там, как воля Божья объясняет: рождённый бегать – пиздов не получит. Это с возрастом разве что малость подкосило, и в итоге его совсем немного трусит от напряжения, сопровождаемое равномерным тиканьем циферблата на настенных часах и тусклым светом в помещении. Понемногу оно выводит из Чимина всех бесов и рассудок заодно.       Потому как в пустом здании, где кроме него и некого Чан Ына – так звали мужчину напротив – никого нет. Чимину действительно жутко, даже больше, чем готово признать его возвышенное достоинство. Аура тут никогда на его память не выделялась добродушием, она собиралась в представлении антонимом к понятию защита, потому что Чимин никогда не искал здесь помощи, в единичных случаях приезжая с заломанными руками, на модной разукрашенной Тойоте, за рулем которой мечтал в детстве посидеть как мощнейший парень на старой площадке, а сейчас выходит с наручниками на запястьях как главный неудачник месяца. Не по своей воле помнит одинокие стены здешнего изолятора, взаперти которого находиться было настоящим деспотизмом. Особенно, если рядом тебя ждёт сосед с враждебными намерениями и продырявленными сапогами, чей резкий запах пота вперемешку с тухлой рыбой избавляет тебя от всякого нарастающего голода. Как сегодня помнит ту полукривую улыбку из выразительно желтых зубов, которые по пьяни спутал с чистым золотом. В настоящее же время, изводить молчанием и регулярным стучанием стержнем шариковой ручки по листку бумаги – осведомленно подлый трюк, хотя успешно играющий на шатких нервах. Ожидание неприятное на вкус, Чимин не выделяется терпением, но лишний звук быстро напомнит о его затруднительном положении, что и приказывает смирительно молчать, бегая взглядом по потолку.       Ведь полицейский участок Чимина ставит под прицел, вынося ему приговор за свой главный грех – Гнев.       — Что ж, — начал было полицейский Чан, — Пак Чимин, значит, двадцать шесть лет, — он оценочно посмотрел на Чимина из-под лба и уткнулся в бумаги обратно. Далее мужчина протянул короткую паузу, означающую, что диалог будет для Пака долгим. — Молодой ещё.       Чимин тихо хохотнул такому скромному комплименту. Он начал смекать, что Чан Ын прямым текстом старается наладить атмосферу, чьё давление буквально душило горло, испариной отображаясь на висках у задержанного.       — Ну что вы, Господин участковый, — отшутился он, —  поясницу водит уже, а колени на дождь крутят. Определённо чувствую себя на старые сорок лет, — тот приподнял ладони в сдающимся жесте, широко улыбаясь, отчего глаза стали подобны двум полумесяцам. Он действительно старался быть расслабленным, как это бывало с ним обычно, однако скребущее чувство не покидало тело.       Чан Ын необъяснимо долго смотрел в глаза Пака, не выражая реакции, чем заставил обратно съежиться, вернув бдительность и ровную осанку, а после, прочистив горло коротким кашлем, резко отложил бумаги, сложив руки в замок перед собой и взглянув по-новому за этот короткий для них вечер.       По ироничному.       — Мне сорок пять, — вытянув в неудачном подобии ответной усмешки, озвучил полицейский, склонив набок голову.       Пак сглотнул, приоткрыв рот и следом же закрыв, имитируя немую рыбу на суше ещё несколько раз. Да, возможно, стоило молчать дальше, не привлекая лишнюю беду, например такую как прямое оскорбление легавого.       — Это мой специфичный юмор, не обращайте внимание...       — Пак, вы знаете, что за хранение запрещённых веществ вас могут привлечь к серьёзной ответственности? — проигнорировав слова Чимина, подметил мужчина.       — У меня с собой ничего нет.        — Суд вам выведет срок, — он равнодушно откинулся на спинку кожанного стула, — а ведь в вашем возрасте нужно как раз начинать первый бизнес, жениться наконец-то, завести первого ребенка, — тот оперся виском о руку, локтем стояющую на подлокотнике. — У вас есть девушка?       Чимин отрицательно помотал головой, избегая поначалу зрительного контакта.       — Если Вы, господин Пак, расскажите о своих поставщиках, вам заведомо сбавят тюремный срок до минимума или выдадут испытательный, — добавляет участковый, возвращаясь в прежнее положение, уже более серьёзно.        — Без адвоката? — парень выгибает бровь.       — Вы можете мне доверять.       Последовала минута тишины. Чимин упорно молчал, и неизвестно, кто действительно испытывал на прочность, потому как мужчина напротив в последний момент был настолько внимательным и сдержанным, что невозможно было упустить из виду его сжавшиеся кулаки. Он определённо должен был вселять доверие?       — Ну что за дешёвый трюк, — шумно выдохнул наконец Чимин, теперь уже он, откинувшись на спинку грубого стула, — такое даже в фильмах больше не транслируют, вы серьёзно пытались меня надуть этим? — он едва расхохотался, подняв взгляд на Чана намного более расслабленный, чем у него. — У меня нет наркотиков ни с собой, ни дома. Вылижите весь дом — пожалуйста, только двери закройте за собой. А то ходят там разные, ну, сами понимаете.       Чимину стало проще. После небольшой оплошности участкового, так глупо недооценившего недалекого парня, его голова хоть немного, но прояснилась, а груз стресса с плеч свалился, оставляя все вероятные последствия на десерт. Пак же не зря смотрит криминальные фильмы по вечерам, а реальность, насколько он успел заметить, временами пересекается и совпадает во фразах, таких же жалких и ошибочных, будто играющих на исключительной удаче: а вдруг задержанный реально сдрейфит? Базованные эти реплики в участке, или это Чан Ын такой до боли примитивный – любой из вариантов у Чимина вызывает лёгкую насмешку, выразить которую он не спешит по мере осторожности, но заметно успокоиться и взбодриться перед надлежащим диалогом успевает.       — Я не буду ничего говорить без своего адвоката, — отрезал Пак, схрестив руки на грудях.       Легавый поджал губы в линию, понимающие кивнув на заявление. Так, словно ребёнок, сообщающий о своих правах и посягательствах, напрямую не имеет к ним никакого отношения, но он это попекает, ведь «чем бы дитя не тешилось», правильно? Он игнорирует вновь хмурый взгляд задержанного, облизывая пересохшие губы и проверяя телефон, перед тем как отзеркалить положение рук Чимина, озвучивая лаконичное:       — Четыре-восемь лет.       — О чем вы?       — Столько ты будешь гнить на зоне без дозы, испытывать ломку и, в лучшем случае, подставлять свою задницу мужикам за два грамма, потому что тем, кто сидят там более десяти лет уже давно плевать, кого натягивать на свой вонючий хер. В худшем же, тебя запинают до смерти, потому что это тюрьма, Пак, и это игра на выживание.        Чимин скривился на секунду, когда донесенные слова по ходу проецировались в голове, помогая парню сообразить в том красочном смысле, в котором описывал Чан Ын, придерживаясь той же нотки непринуждённости, заявляющей, что всё зависит напрямую от Чимина, и это ему, в случае чего, гнить в оранжевом костюме, доедая объедки за блатной кастой. Спокойная манера совсем не подходит настроению сказанного, становясь чем-то болезненно жутким и осязательным в широком кругозоре событий. Информация и подача воздействовала на Пака лучше, чем хотелось в это верить ещё десять минут назад. Он без задних мыслей понимает всю пагубность вскрывать карты (номера) торговцев; понимает, что ни хрена ему не скинут в сроках, особенно, когда рядом нет защищающего его права. И тем не менее, оказавшись там, за решёткой, не попробовав ничего для того, чтобы избавиться от наказания, выглядит ещё ужаснее. Выглядывающая тревога не может не щекотать пятки, а паранойя в моменте подступает за спиной, взбудоражив организм, тем более, когда разговор заходит за дозу пыли, жизнь без которой несомненно превратится в череду страданий, изводящей нервную систему на ее полную мощность. Чимин не готов к такой ответственности, но он, удивительно, молчит, проглотив язык и потупившись озадачливым взглядом.       Участковый, сперва ожидающий определённых действий, в итоге хлопнул руками по поверхности. Он поднялся со стула, обойдя его письменный стол и, тряхнув Чимина под руку, вынудил встать, выпрямившись в полный рост. Тот первое время косится, задает короткие вопросы, ответы на которые не прилетают, что совсем не огорчает – очевидная реакция. Они преодолевают несчастные пару шагов к металлической решётке, за которой никого нет – исключительно голая скамья и белые стены, ожидающие любезно своих гостей.       — В обезьянник? Серьёзно? И долго я тут просижу? — Чимин схватился пятерней за волосы, понимая, что каторга запустила свои первые шестерёнки.       Ключи оперативно открывают дверь, приглашая в свои покои. Пак смотрит брошенным щенком на легавого, якобы спрашивая немым вопросом, не смогут ли они договориться, и тем не менее заходит внутрь, потому что сердитый взгляд Чан Ына не требует в детальном толковании.       — До утра, а там уже решим, что с тобой делать.       — Охуеть просто, — вздохнул парень, растягиваясь на твёрдой скамейке и подкладывая под голову правую руку. — Хотите, я спою вам гимн Южной Кореи?       Чан Ын многозначительно промолчал. Чимину не нужен был ответ.       — Пока не высохнут воды Восточного моря, пока с лица земли не сотрется Пэктусан, — в пол тона завыл болезненно Чимин спустя время, глядя в потолок. — Бережёт Господь наш народ...       За окном, кажется, постепенно светлело. Раздался первый рокот мотоцикла вместе с пением горихвосток, что означало, время бьет около четырёх и более утра. Участок больше не казался настолько заброшенным и безлюдным, а старый ремонт выглядел простым и довольно таки практичным, ведь потолок ещё не сыпется, а стулья не ломаются. Когда освещение больше не зависит от горе-лампочки, периодически мигающей, и настольной лампы возле участкового, Чимин мог рассмотреть лица разыскивающих, безвести пропавших или тех, кто уже как несколько лет найдены и живут личную жизнь, просто стенды не обновляются, сохраняя некую эстетику их общей профессии. Всё это, в один момент, показалось Чимину очаровательным.       — Три тысячи ли прекрасных рек и гор покрыты цветущим гибискусом.        Былой страх и негатив испарялись, обиды скручивались в щели сознания, забиваясь до следующего импульсивного обострения, а веки тяжелели, невольно помещаясь во мрак. Наркотик из организма Чимин не вытравил, он удивлён, что ловит себя за тем, как ощущает несносную сонливость. Убежденный, что первое апреля обошлось действительно мучительным, он израсходовал так много своих сил, что, как бы мышцы не сократились на икрах во время его утреннего дрема. Тот факт, что спит он реально очень мало в стенах дома, а здесь, на твёрдой скамейке из пыльного кирпича готов отдаться на добрые четыре часа – совершенное чудо, отвергать которое он не имеет права.       — Великий корейский народ, не сворачивай с Корейского Пути!       Наверное, после сна его ждет ряд тяжёлой ответственности, а сейчас, как вековая сосна на горе Намсан сопротивляется ветрам и снегам, непреклонен наш дух. В наших верных и стойких сердцах высокое безоблачное осеннее небо и яркая луна. С таким духом и такими сердцами мы верны Родине и в скорби, и в радости!

***

      Удар металлической ограды о связку массивных ключей создаёт противный лязг, который в помещении отдаёт дополнительным эхом. К ним подключается диалог участкового ко второму человеку, чей голос звучит намного более редко и незаинтересованно. Расслышать разговор не удаётся, да и не возникает необходимости, ибо сознание частично варьируется с реальностью, на котором не акцентирует своё внимание. Вместо этого оно отдалённо ловит рев мотоциклов, вереск капризной детворы, отказывающейся идти на поводу у замечаний их родителей, и звуки сирен экстренных служб, что знаменуют о критичных происшествиях на разных уголках города. На повестке дня, кажется, уже полдень или около того, потому как свежий воздух и отдалённый шум кипящей жизни точно так же доносится издалека, с каждой минутой все чётче воспринимаясь на слух. Это дразнит сновидения Чимина, но не принуждает к действиям. В самом участке никого всё так же нет. Может, ушли по кабинетам, а может давно разъехались на свой патруль. Так или иначе, прежняя тишина внутри стен сохранилась в своём почти не отличающимся виде, если вычесть одну из появившихся недостатков.       Вся гадость в окружающей эстетике в том, что Чимина намеренно выводят из пелены сна, приказывая вернуться к минувшим суматохам, результативность которых ни разу не хочется предполагать, однако, чем дольше он упирается и игнорирует, отказываясь открывать глаза, тем громче шумит участковый, доселе стоящий по ту сторону изолятора.       Его суровый взгляд можно ощутить и будучи повернутым лицом к стене, потому что аура у него такая – недоброжелательная и свирепая.       У Чимина, начинающего понемногу отходить от отдыха, ломит тело на бетонной поверхности, кости словно прошли через дробилку или подготовку юных кулинаров, закинувших его в миксер на высокой мощности. Такая милость, исключившая надуманных клопов на теле, или бессонницу, или, что еще интереснее, неуравновешенное поведение, всё же неплохо успокаивает Чимина. Он с мучительным мычанием переворачивается на спину, придерживаясь одной рукой за плечо, якобы это поможет ему расслабиться, и разминает мышцы, шумно реагируя на махинации. Следом поднимается в сидячее положение, медленно осматриваясь по сторонам и причмокивая губами, ибо во рту все пересехло, перед тем как сфокусироваться впереди себя на силуэте его личного надзирателя.       — Салют новому дню, родная стая, — прохрипел вымученно Чимин, слабо улыбнувшись, — а у вас будет чем горло смочить? У меня запланированное дерьмо-похмелье.       Чан Ын, как и прежде, нечитаемым положением осмотрел Пака, будто совсем нехотя его приволокли к решётке, заставив отпереть замок. Его образовавшиеся синяки под глазами говорили сами за себя – класть хер на всё, кроме постиранной постели его любимой женушки, дожидающейся дома с горячим завтраком; а стаканчик кофе, неизвестно какой по счету, уже успел остыть возле той документации, которая осталась незаполненной. Чан Ын еще допьет его несмотря на холодный привкус мочи, но бумагам придётся подождать до следующей смены.       Их совместное молчание продлилось не больше, чем несколько секунд, для которых парню в обезьяннике показались даже меньше – мгновением. Он ещё плохо соображает для таких быстрых ответов на его пробуждение.       — Выглядишь лучше, чем я думал, — откликнулось за спиной участкового.       Но это малость не то, чего он ожидал услышать.        Чимин опешил, растеряв сонливость под ногами. Он в моменте успел возмутиться, налиться оттенком недовольства, шокироваться и вспомнить несколько старых анекдотов относительно ситуации. Он в одном флаконе смешал сумбурность стольких эмоций, но только одна оставалась в приоритете с самого начала – грёбаное замешательство, веселящее его, заставляющее истерически хохотать, когда более естественным для Чимина сейчас было бы впиться пальцами в решётки, прижавшись всем телом и, дыша агрессивно через нос, разбрасываться ядом, не успевающим формироваться на языке; сплевая слюну, в порывах которой оказалось чересчур много. Он бы не особо отличался от бульдога, скованного цепью. Однако, оставаясь сдержанно вдавливать тазом скамью, будто получится проломить её, Пак дёргает бровью, поднимая угол губ выше, вырисовывая этим насмешку и скрывая за ней бушующий ритм сердца.       — Ты потерялся, что ли, чухонь белобрысая? — ехидничает Чимин.        Сокджин сидел ровной осанкой за столом, там, где несколько часов назад отсидел психологическую каторгу Чимин. Он приехал прилично одетый в свой классический прикид, подобрав преимущественно белые оттенки, зализав волосы так, словно языком по ним прошлись несколько коров, с брелком-ретрактором в руках от припаркованной машины и свежим настроением. Джин олицетворял букет белых нарциссов, напрямую означающих обманчивые надежды и эгоизм, напоминающие ледяной холод и зимние сны. Он был статным, только медицинский пластырь на лице и рассеченная бровь нарушала опрятный вид, словно поставленная клякса на чистом холсте.       — Это во всяком случае лучше, чем реальная причина, — отчеканил Ким.       — А ты умеешь интриговать! — в тон своему настроению парирует мужчина.       Участковый дернул ручку дверей от клетки, со скрипом отпирающейся нараспашку и прерывая этим энтузиазм к разговору – взгляд и внимание привлечено к его необъяснимому поведению. Чимин поджимает губы, когда не видит в руках стакан воды, о которой он просил, следом начиная перебирать волосы на затылке, доселе находящиеся в ужасном состоянии после сна. Это был необходимый для него ритуал, отвлекающий от возникающего стресса при виде открытого доступа к выходу, который можно было интерпретировать и как начало наихудшего, и как конец наилучшего. Чёртова развилка с одним исходом. Чимину достаточно наобещали, чтобы сейчас сомнительно искать своё спасение в каждом её проявлении, пытаться ухватиться за любой ответ, выискивая в нем отраду(надежду), придумывая заранее для себя объяснения, каким удивительным образом он несколько лет подряд находит закладки в одном и том же месте – потому сторчался, не знал никогда в лицо барыг, и вообще далек от этих связей или, пересчитывая сбережения копейками для профессионального адвоката, надеясь, что кредит потом затянется, главное выиграть возможный суд. Чимин просто смотрит стеклянным взглядом на Чан Ына, вжимаясь в скамью дальше, пока не слышит абсурдное:       — Пак Чимин, свободен.       — Че? — вылетает из уст прежде, чем он сам понимает, что ему сказали.       Участковый многозначительно смотрит, а Чимину большего и не надо: отпускают. Отпускают после того, как дал пачку по морде невинному, будучи напрямую связанным с гадюшником* и обдолбанный пылью до состояния глубокого раскумара. Газонув спиртного больше, чем съел, и, державшись в шаге от комы, чтобы выйти прямо сейчас сухим из воды, не вложив и пяти вон за шанс дышать в полные груди, вместо того, чтобы знакомиться с кастой и учиться быть в рядах мужиков, а не петухов – все это надуманное за прошедшую ночь вопреки исходу вынуждает Пака отвесить челюсть, потупившись на легавого. Быть может, он в прошлой жизни спас человечество от пришельцев, и все это – вознаграждение Божие, первое и последнее? Шанс уверовать у алтаря?       — Я жду на выходе, не поторопишься – будешь чесать пешком до самого дома, — заметил Ким, хлопая по бедрам и поднимаясь со стула.       Или это Джина припекло на своей тачке, во второй раз демонстрирующий свое волонтерство.       — Господин участковый, что произошло? Этот придурок вам угрожал? — Чимин вылетел из изолятора, подойдя к письменному столу, за который упал мужчина. Полный смятения и вопросов, не успевающий обдумать ситуацию, но по-хозяйски ударяя ладонями о стол, в последствии чего дрожит поверхность, пугая участкового и роняя холодный кофе на его брюки. Чан Ын резко отъезжает на своём стуле от стола, опуская взгляд к штанам и, утомившись окончательно, шумно вздохнул, поднимая недовольно голову:       — Административный штраф за умышленное нанесение насильственных действий и употребление наркотических средств без назначения врача оплачен потенциальным участником происшествия, вы свободны, Пак, в следующий раз будете сидеть полный срок ареста. Я лично прослежу.       Нет, не то чтобы Чимин когда-либо выражал неблагодарность или ощущал характерное оскорбление от протянутого предложения помочь, всегда руководствуясь идеей «дают – бери, бьют – беги», и тем не менее, результат такого события не порождает в нем желание пропитаться чувствами и жалостью, переосмыслить свой поступок или задуматься о том, что он виноват. Единственное, что ему кажется, так это то, что надо было лучше вмазать, может тогда он не смог бы элементарно физически добраться до участка. Потому что Сокджин, должно быть, на голову отмороженный, раз внёс залог за то, что его запинали прилюдно, называя дрефлом за бездействие. Если унижать финансовым достатком и возможностями – его потолок, Чимин задумается еще раз, кто реально конченный подонок, а кто жертва обстоятельств. А пока он неспешно выходит из участка, прощаясь с его изолятором и ужасными ортопедическими условиями, после которых он пообещает себе меньше сутулиться, чтобы не жаловаться на больную спину. Он морщится от падающего на лицо солнечного света, прикрываясь от него рукой и находя авто Кима. Тот стоял у открытой передней двери, оперевшись на неё рукой и занятно набирая текстовое сообщение в телефоне. Чимин, сплюнув на бордюр и нахмурив брови, подошёл ближе.       — Сокджин, что это за богодельняя шняга? Ты прикалываешься надо мной?       Блондин сразу заблокировал телефон, подняв взгляд искреннего замешательства:       — О чем ты?       — Не строй из себя альтруиста, ты блядски плох в этом, — огрызнулся Пак, но все же дернул ручку передней дверцы.        — Наверное, мне стоило написать на тебя полноценную заяву, чтобы ты подумал там о своём поведении, и подбросить несколько грамм в карман для ужесточения наказания. Верно? — Джин садится следом в салон с шумным хлопком.       — Это было бы больше похоже на тебя, — признается он.        — Успокойся, Чимин.       — Может ты ещё мне в ноги упадёшь и начнёшь молить прощения за то, что я избил тебя?       Чимин закипал мгновенно, и это было видно даже невооружённым глазом, что не скажешь о спокойном Джине, до которого добиться выразительных эмоций можно только, когда тот подшофе. Наверное, потому это была одна из основных причин раздражения первого. Совокупность такого объёма цинизма с полным равнодушием не позволяло Паку ощутить себя хотя бы немного духом сильнее, выше на полголовы.       — Обойдемся тем, что Юнги слишком отвратительный, когда жужжит об одном и том же, и диктует, что мне надо делать, а что – нет, — блондин повернул ключ, заводя машину.       Один второго дополняет.        — Юнги попросил погасить штраф? — выгибает бровь Пак. Их семейное древо по совместно являются либо гордыми птицами, решающими вопрос деньгами, либо наглухо отбитыми, которым давно пора лечиться. Как скоро ждать их маму на пороге с хлебом, солью и объяснениями, что они не хотели доставлять трудностей?       — Да.       О, как здорово.       — Впрягается, как будто это к нему как-то относилось, — комментирует он.       — Спасибо, кэп, за прописную истину, — саркастично добавил Джин.       Чимин фыркнул, отвернувшись к окну со своей стороны:       — Умоляю, едалы свои стули и поехали.       Авто двинулось с места, стремительно набрав скорость. Чимин уткнулся в боковое стекло, опираясь о него виском, спрятав руки в карманы и расфокусированным зрением разглядывая, как меняется палитра цветов перед глазами. Повисшее молчание Ким компенсировал включённым радио, медленно перетекающим из новостей в музыкальную паузу. Подобие некого джаза, похожего на «California Soul» за счёт своего ритма заставлял Чимина невольно дёргать коленом в такт, едва слышно пропевая моментами мотив. Это была какая-то лёгкость, романтизированное чувство американской поездки на кабриолете вдоль шоссе, вдыхая морской бриз и жарясь под горячим солнцем в гавайской рубашке и солнечных очках. То, что не совмещается с холодными улицами Сеула, его испачканной одеждой, стывшей в венах усталости, потребности во сне и душе, со спальным комплексом простых панельных домов за окном и воплощением унылости будних дней, временами разбавленными проблемными происшествиями. Чимин иногда спрашивает самого себя, почему он не родился где-то, где пальмы скрывают от высокой температуры, а экзотические коктейли можно пить круглосуточно вместо воды. Где можно достать доску от серфинга и, напевая английскую песню под носом, убежать покорять океан. Чимин часто спрашивает себя о многом, и ведь это было бы чертовски здорово.        Сейчас же, здорово только то, что он едет домой, что его ждёт теплая ванна и мягкий матрас, где одеяло тёплое и приятное на ощупь, а подушка позволяет провалиться в своём одеянии. Да, это не укрощать волны и не пить «секс на пляже», цепляя женский взгляд, однако это то, что более реально, и что не менее приятно. Чимин признает, что если бы не Ким и его лояльность к требованиям Юнги, то было бы всё иначе.        — Так-то я благодарен тебе, — тот посмотрел в склонное зеркало на лобовом стекле, чтобы выцепить взгляд Сокджина.       Тот сперва молчал.       — Не меня благодари, мне было откровенно плевать, сколько ты там проспишь, — ответил он, выруливая авто на повороте.        — В худшем случае тяжёлые восемь лет, представляешь? — шумно выдохнув, проговорил Чимин.       — С какого перепугу?       — За хранение наркотиков и прочую ерунду.       — Боже, Чимин, — Ким закатил глаза, — они тебя тупо запугивали. У них нет никаких оснований и доказательств сажать тебя, это было предназначено для того, чтобы ты сам им во всем признался.       Младший сжал кулак в кармане. Да, манипуляции были более, чем очевидные, и он сперва это прокусил, отсекая чёткую позицию, однако позже давление со стороны оказалось внушительным, потому как участковый заведомо знал о тех слабых точках, которые играют подлую роль в убеждениях. Те, что хотя бы заставят усомниться в своём выборе и натолкнут на тревожное состояние, разбудить которое проще, чем двигать мышцами. До того оно хрупкое и эфемерное после долголетних издевательств над организмом пачками токсинов. Чимин всего навсего поддался страху, которое по существу всегда являлось сильнейшим у человека. Боязнь последствий, неизвестного – все это способно вытравить из тела здравомыслие, забывая о справедливости и совести, принуждая возбужденный мозг искать решения, наплевав на степень их аморальности.       — Я предполагал это..       Джин кивнул.       Остаток пути они проехали в прежней тишине. Блондин высадил Чимина у супермаркета, находящегося недалеко от его дома, и коротко попрощался. Пак хотел было съязвить, как это бывало в прошлые их встречи, или напросто проигнорировать, потому что таким игнором Ким его одаривал, одаривает и будет одаривать, если эти встречи предвидятся (к сожалению) на далее, но вместо этого, перед тем как захлопнуть дверь машины, Чимин поправляет свою помятую одежду, повторно проговаривая:       — И все-таки спасибо, реально, — и подняв руку в прощальном жесте – уходит, гордо для себя решив не оборачиваться.

***

      Иногда складывается впечатление, что жизнь Чимина состоит из череды унижений: всюду стараются принизить, показать, что он недостаточно хорош для своих лет либо вовсе запустил своё существование в тартары, а ведь она дана одна, ты не кот, Чимин, девять попыток не получишь. Но, понятное дело, все вокруг будут переживать за это больше, чем он сам. Они всячески дёргают его, поучают ребенка, как будто во всей остальной своей жизни Пак поцелован Господом, ну только тронь – рассыпется.       Давно не секрет, насколько плох он в создании своего семейного гнезда, карьерного роста, бизнеса и межличностных делах, давайте теперь поговорим о том, насколько он любит иногда послушать музыку в наушниках, лёжа где-то в парке. Однако сейчас, опустив виновато голову и сложив руки перед собой, он выслушивает нотации от своего начальника, который, в лучшем случае, должен был просто уволить с работы за халатное отношение и некомпетентность, но взамен посчитал удобным случаем рассказать о подлинности бытия и почему Чимину самое время взять быка за рога, в корень поменяв свою жизнь. Это тот удобный случай, когда хочется в ответ топнуть ножкой и сказать: «ну мам», а получается только: «да, Господин, такого больше не повторится», и разве можно жаловаться?       Директор, стоящий у своего письменного стола за спинкой кожаного стула и держась за него руками, с самого утра был в расположении духа: на нем виднелась лёгкая усмешка, приодетый вид, который зачастую ограничен простой футболкой и штанами, толика поддержки для работников, дескать, чтобы сегодня не унывали, ведь за окном чудесный вечер для новой смены. Это дарит всем небольшое удивление и мотивацию, потому подготовка к началу смены проходит в отличной обстановке.       Джексон мало когда таким заглядывает в клуб, в основном это собранный и сдержанный набор отрепетированных реплик, узнающих об основных новостях, и издержки в диалогах, соблюдая расстояние директора и простого стаффа. До него можно достучаться только в кабинете, либо когда звонит администратор, – Чонгук редко пользуется такой дерзостью, убежденный, что и сам способен справиться с порядками во время его отсутствия. Именно поэтому Джексон сразу реагирует на внеплановые звонки, они всегда означают, что в клубе реальный беспорядок, с которым справиться уже не в состоянии.       Потому что всем известно, как работает система клубов. Всем известно, что у Джексона это не единоственный доход — их целая сесть, расположенная по всему Сеулу, некоторые точки продвигаются дальше - в Пусан, Кёнджу, даже Кванджу. И так по списку. Последним его достижением было вывести свою власть за границу — у него получилось расставить два своих клуба в Осаке и Иокагаме. Джексону важны обороты, клиенты и лояльность полиции. Он этого добивался долго.       Его близкие менеджеры контролируют персонал, договариваются с поставщиками алкоголя, закрывают глаза на мелкие сделки под столом — если это выгодно. Их задача — поддерживать репутацию и доходность. Они знают, кто что продаёт, кто с кем спит, кто кому должен. Не вмешиваются — пока всё работает. Бармены — почти актёры. Хороший бармен — не просто наливает, а чувствует публику. Иногда — посредник между клиентом и дилером. Часто знают больше, чем все остальные, и могут быть как ключом к выживанию, так и началом конца. Поэтому Чимина не увольняют. Потому что он хорош. Он из тех, кто закрывает глаза. Иногда участвует сам, иногда просто подыгрывает.       Джексон всегда хотел забрать Чимина в клуб, который продвигает в центре Сеула. Туда, откуда он уносит основной свой доход. Это не их уровень, где устроился Чимин, там — модное, мрачное место с неоновой подсветкой, полуразваленными диванами и VIP-зонами за занавесками. Там тусуются "все свои": модели, блогеры, барыги, драг-дилеры. За фасадом гламура — настоящий подпольный рынок. У завсегдатаев есть "свои" бармены, через которых можно заказать "особый коктейль" — с добавками. Джексон отправлял туда только самых доверенных. Несмотря на то, что по всем его точкам балуется наркота, там торгуется самая чистая, тяжелая. Здесь же — средний класс.       — У тебя больше нет права на ошибку, Чимин, я надеюсь, ты это понимаешь, — уточнил мужчина, строго глядя на своего работника.       Чимин едва поднимает брови, в неверии, что он ещё вернётся. Джексон к нему слишком снисходителен, такая доброта неблагодарна для Сеула.       — Да, конечно, — отчеканил тот. — Ни капли в рот, ни сантиметра в жопу!       Директор тяжело вздохнул, присаживаясь за стул:       — Просто выметайся, это невыносимо, — он потёр переносицу, закрыв глаза и опустив голову.        Чимин благодарен.       — Я не подведу! — на выходе бросил Пак и хлопнул дверью со внешней стороны.       Он ещё вернётся.       Уже на улице, выйдя через чёрный вход, Чимин сделал глубокий вдох в полные груди, зажмурив глаза и прочистив мысли от ненужного беспокойства. Наступила некая лёгкость, теплом разливающаяся под ребрами – возле сердца. Так он ощущает ушедшие проблемы, заканчивающиеся на позитивной ноте. Больше нет ни планов, ни переживаний, ни головной боли. Словно искупление, после которого лист бумаги переворачивается на новую, чистую сторону. Чимин просто рад, что все закончилось. Он торопится выйти из тёмного переулка на главную дорогу, где начинаются рынки и большой ассортимент торговых центров, вдоль которых хотя бы не так печально, как здесь, куда не падают лучи солнца и не проходит и доля света. Кромешная темнота, сопровождаемая круглосуточно горящим фонарём, временами гаснущий из-за перегоревшей лампочки. Чимин не любил эту местность в силу того, что сюда вечно сбегаются желторотые щеглы с набитыми карманами украденных денег либо остальной материальной ценностью, сиротливо отбирая необходимую сумму для обеда. Ни охранникам, ни любому другому нет дела до них, и Чимин понимает, почему: те всего лишь жертвы родительской бедности.       Через недолгих пяти минут парень вышел на тротуар, откуда неприятно слезились глаза из-за ясной погоды. Он слабо оглянулся, заметив, как большинство взрослых и подростков целенаправленно двигаются в одном направлении, будто этому есть общая причина, например, праздник или мероприятие, о котором Чимин, удивительно, не наслышан в своём же районе. Ведя бровью, тот проследил ещё немного, а после отвлёкся на включенный телефон, разблокировав главный экран и зайдя в контакты. Он нажал на вызов, приложив трубку к уху и вернув внимание к взрослым мужикам в косухе и полных татуировок, занятно обсуждающих что-то между собой, пока следуют за другими.       — Слушаю, — прозвучало по ту сторону трубки.       Хосок звучит безразличным или, скорее, занятым.       — Что ты там, бродяга? — спросил Чимин, улыбнувшись во все тридцать один при звучании родного голоса.       — Ты на хрена звонишь мне, я на работе, — в том же тоне отвечает Чон, а на фоне сплошной шелест бумаг.        — Ты мне, кровному братишке, предъявить хочешь? Я соскучился, — парирует первый. Чимин заворачивает к небольшому прилавку, дёргая за ручку, на что реагируют дверные китайские колокольчики, сигнализирующие, что у них посетители. Продавец моментально откликается, отрываясь от своего кроссворда и вытягивает неестественную улыбку, знаменующую лишь о желании закрыться пораньше и уйти домой.       — На понт только не бери, что тебе надо?       — Иду после работы, дай, думаю, позвоню любимому другу, а ты меня хуями кроешь с порога, — жалуется он, коротко кивая женщине и проходя дальше к стеллажам с продуктами.       — Как директор тебя на той работе не подвесил за яйца вместо своего пальто? — чисто сердечно удивляется Хосок.       — Он был в хорошем настроении, прикинь?       — Ты чертов счастливчик.       Ещё какой.       — Этот же счастливчик предлагает тебе сегодня вечером выйти в беседку с пивком и колбасками, — ухмыляется Пак, оперативно сравнивая цены на стеллажах с более крупными магазинами.       Он берет бутылку минеральной воды, прихватывая заодно батончик по скидке со вкусом каких-то ягод и подходит к кассе. Доброжелательная продавщица пробивает товар, доставая название озвученных сигарет и добавляет к покупке. Чимин останавливается, оценочно окидывая её домашний вид, ибо видно, что продуктовый не славится известностью, а значит и покупателей здесь редко встретишь. Небось, сводят концы с концами.       — Очень мило с твоей стороны, — Хосок неохотно хохочет, — но у меня здесь запара. — И Паку кажется, что он там уже держится руками за свои волосы, готовый выдрать их под корень.        Его это забавляет.       — На выходные тогда ты весь мой. — Парень оплачивает наличными, забирая сдачу в образе несчастных монет и прощается с женщиной, словно ещё когда-то вернётся в прилавок с завышенными ценами.       — Забились, — коротко соглашается Хосок, сбивая трубку прежде, чем Чимин прощается.       Кретин.       Спешно спрятав телефон на дне карманов его спортивных чёрных адидасов, Чимин там же задержал и свои руки, продолжив медленно шагать вдоль витрин, внимательно оглядывая товары, денег на которых ему хватит только после, минимум, трех смен работ без еды и прочей необходимости. Здесь были красиво расставленные женские платья рядом со строгими мужскими костюмами, украшенные букетами и декоративными подарками вдоль стеллажей; многочисленные виды аксессуаров, привлекающих девичье внимание, ведь те сияют на вечернем солнце, отдавая приятной эстетикой для глаз. Там же можно было заметить антикварные прилавки с историческими статуэтками, сезонные наряды, гармонично подобранные стилистами, и много забегаловок для быстрого перекуса, куда Чимин был бы не против зайти. Главное дойти до конца улицы, ведь там продавщица давно знает Пака по мере частых посещений после работы. Подобные магазины постепенно сменялись на что-то более тематическое или профессиональное, вроде центров продажи запчастей для транспортных средств. Рассматривать подобную ерунду, в которой он никогда не разбирался, да и не планирует, стало неинтересным, потому, выпрямившись, Чимин вновь заметил, как компания юных ребят спереди, на не сильно большом расстоянии от него, заворачивают коллективно за людьми немного дальше, в проулке между магазинами, и резво направляют пальцы вперёд, широко улыбаясь. Наверное, они пришли.       Чимин вытянул вопросительно бровь, словно это ему предназначена была реакция или он имеет хоть какое-то отношение к их разговорам. Ну очевидно, ибо когда ещё он не задавался любопытством в тех вещах, которые его не касаются? В силу тридцатиминутного терзания о мысли, куда сбежались все массивные мужики с банданами на голове и чёрным сердцем на плече, одетые в косуху-безрукавку, видно, собственной доработки, и майках с черепами, интерес о мероприятии и желание тоже посмотреть в один момент сдал бы позиции в своём бездействии. Конечно, помимо есть среднестатистические подростки и взрослые, которые, казалось бы, вырвались с офиса на несчастные два часа, и девушки, по стилю не особо отличающиеся от тех бугаев, разве что телосложение более хрупкое и изящное. Во всяком случае на них смотреть приятнее (и безопаснее).       Взъерошив выцветший цвет розовых волос, который пора было бы давно обновить, Чимин все же не решается прибавить скорости в ходьбе, принимая за лучшее непринуждённо достигать поворота дальше.       Проулок не отличался особо от того, по которому Пак ходит после работы, лишь солнечный свет освещает дорогу, поскольку сверху не виднеется крыши. По ту сторону этого перехода был слышен доносящийся шум музыки, а стоило пройти чуть дальше между магазинами и кирпичными стенами – Чимин сумел рассмотреть подробно картину: на открывающийся перед ним площади ограничена бóльшая половина территории мобильными ограждениями, на входе и выходе которых стоят по два охранника и женщина в официальном костюме, та сидит недалеко за билетной кассой, обородуванной внутри торгового шатера. Люди охотно проходят в середину празднования, оснащённые большим количеством белых небольших стендов, на которых стоят самого разного вида мотоциклов. Рядом находятся обладатели и прочие квалифицированные работники с пропускными бейджами на шее, означающие, что они сюда либо по приглашению, либо по собственной инициативе в качестве разнообразия услуг. К ним постоянно обращаются с интересующими вопросами, наводят на них камеры ради селфи либо благодарно жмут руку, не переставая о чем-то без умолку тарабанить. Так же есть те, кто седлает мотоциклы, трогая их за рычаги и смакуя комфортными удобствами, так, словно позже задумается о покупке, а на деле спускается с транспорта и, неловко улыбаясь, говорят, что не их модель, в гараже стоит получше.       При виде такого активного движа, который, кажется, ещё не собирается заканчиваться, Чимин не смог сдержать провокационный свист.       — Ничего такие крали стоят, — комментирует себе под нос.       — Да, вы правы, особенно та новая YAMAHA в самом углу, — поддержал рядом незнакомец, стоя с рабочим кейсом в руке, толстой оправе очков и намертво затянутым галстуком на безвкусном сочетании синей рубашки с тёмными брюками. Видно было, что мечтательная улыбка таковой и останется. — Я бы на такой...       Чимин сперва отскочил на два шага назад от неожиданности, потому что появление мужчины почти над ухом неплохо так пощекотало нервы. Он секунду таращился на его лицо, пока не сообразил смысл сказанных слов.       — А... Ага, — равнодушно добавил после Пак, печально обернувшись обратно к паре прилично одетым девушкам, — я бы с такой тоже...       Мужчина, проследив за взглядом Чимина скривился, видимо поняв, что прикид абсолютного подворотнего отморозка соответствует поведению. Только ведь Пак совсем ничего, это потайные желания, подло подслушанные посторонним. Он действительно не животное, чтобы бросаться на нацеленный объект, будто половое созревание по мозгам ударило. Вместо этого, как благородный человек со стадным инстинктом тот проходит к шатру, откуда издалека уже наблюдается очередь.       Люди толпятся, желая быть ближе к женщине в униформе, вытягивая руки с купюрами вперёд, лишь бы быстрее получить билет и пройти на празднование. Чимину эта потная толкучка не импонирует, он вальяжно подходит ближе, оставаясь в пары шагах от очереди и поднимает взгляд на прикреплённый лист сверху с ценами. Нарисованные с головы цифры, требуемые взамен на разрешение войти не сразу доходят до его ведома, но как только парень проморгался после расфокусированного отдыха, то вывалил громкое:       — Восемь с половиной тысяч вон?! — округляет глаза Чимин и наклоняет голову.       И на него все оборачиваются, включая переведённое внимание кассира. Они этим ещё больше добивают его ошеломленность.       — Совсем недооценивают свой труд, — более тихо добавляет Чимин, настолько серьезно, насколько ему это удается, прежде чем отойти немного назад.       Теперь Пак ютится недалеко от входа, раздумывая о том, стоит ли это того, чтобы отдать неблагодарную сумму и посидеть на мотоцикле, поговорить с производителями об их лучших моделях, сделать, может, фотографию, чтобы потом удалить по причине забитой памяти на телефоне, и в итоге забыть о мероприятии ровно так же, как и о пропавших деньгах. Тех деньгах, на которые прямо сейчас можно накупить продуктов либо отложить на более важную встречу. Это заставляет Чимина тяжело вздохнуть, потирая свою переносицу. Он слишком экономен в силу своей небольшой зарплаты и огромных требований для спокойного проживания рутинных дней. Для него копейка рубль бережет, а рубль голову стережет, – отцовские слова, отпечатанные в памяти и отскакивающие от зубов при любом финансовом вопросе. Является ли это заложенное качество в нем положительным? Возможно. Доставляет ли это ему удовольствие? Не всегда, но да. Жалуется ли? Конечно, кто запретит то?       Несмотря на это, он сам для себя понимает, что не пойдёт за билетом, ведь этому нет ни одной причины, ему только нужно убедиться в своей правоте, наблюдая всю плачевность обстановки со стороны.       Поэтому, бесцеремонно высматривая в толпе стоящие мотоциклы, оформленные вроде и в разном стиле, но на общей ассоциации не отличающиеся друг от друга, Чимин внезапно цепляет периферийным зрением знакомую макушку, маячащую в толпе. Совсем на мгновение он смог её увидеть, как ту зажевало человеческими телами в свою пучину, откуда рассмотреть уже, казалось бы, нет шанса. Парень отталкивается от стены, выпрямляясь в полный рост и целенаправленно выискивая нечто болезненно похожее, да только ничего, кроме незнакомых глаз и улыбок тот не замечает. То ли простая галлюцинация, то ли Чимин спутал кого-то со своим знакомым, однако эта мысль теперь упрямо акцентирует свое внимание на столпотворении, перебирая каждое лицо и смеряя их своим орлиным глазом. Это все равно, что искать иголку в стоге сена – настолько дело кропотливое, но не невозможное.       Он ещё несколько раз пробегается по головам, убеждаясь, что никого не знает, и шепчет тихое:       — Показалось, — констатирует увиденное, устало выдыхая.       Стоило ему признать поражение, расслабившись и намереваясь развернуться к проулку, из которого не так давно вышел, парень сталкивается с аккуратным профилем лица на довольно огромном расстоянии, заметить которое довелось буквально чудом. Его глаза прикрыты свисающей светлой челкой, однако взгляд еще реально выцепить: та пара темных крохотных глаз внимательно сконцентрирована перед собой, а закусанная нижняя губа говорит о том, что одна ошибка будет стоить ему всей зарплаты. Юнги, нагнувшись к механизму новенького мотоцикла, под чужим наблюдением рассматривает нечто, что не может рассмотреть Чимин, да и это его не столько волнует, сколько факт их случайной встречи, приятно удивляющей и вызывающий ироничный хмык.       — Не показалось! — заключает победно он, скрещивая руки на груди.       Юнги недолго стоит в неудобной позе, выпрямляясь в полный рост и благодарно улыбаясь, чтобы пожать руку. Взамен забирает свою ветровку-зиппер в руках мужчины, которую, наверное, снимал ради более удобного разбора механизма, оставаясь в лёгкой футболке, открывающей вид на забитые чернилами руки, и удаляется вглубь толпы, за чем Чимин теперь способен проследить. На этом он бы пожелал закончить его некрасивую слежку, ибо сомнения мозга успешно улетучились, доказывая отменную реакцию и зрение, гораздые отреагировать даже в такой тесной толпе. Однако следом, по мере наблюдения за блондином, Пак вспоминает слова Сокджина, необъяснимые порывы брата и то, почему парень сейчас имеет честь разгуливать по улицам, а не досиживать последние сутки, будучи арестованным за хулиганство. За такие поступки обычно долго держат должниками либо вламывают заоблачные требования, например, предлагают быть персональными плебеями или сходятся на том, что ты бреешься налысо и оплачиваешь все финансовые затраты на протяжении недели. Ну, чисто гипотетически, так ведь бывает? Это тот случай, когда диалог рано или поздно должен быть затронут, и если Чимин сейчас уйдёт – потом обязательно будет искать намеренной встречи, как минимум из чувства личной справедливости.       По итогу, простояв так еще некоторое время, он недовольно дёргается с места, цокая себе под нос и доставая из кармана кошелек. Сегодня транжиримся на полную.       Женщина, запомнившая выкрик Пака, скептически относится к его повторному появлению и протянутой суммой, якобы он – последний, кого ждут на выставке. Тем не менее билет получен, а охранники, не удостоив желанием хотя бы посмотреть официальный ли пропуск у него в руках, дают возможность пройти внутрь, откуда уже воняет потом и приторным запахом ваты. Чимину хочется закрыть нос прищепкой и сморщиться от концентрации феромонов, или хотя бы надеть маску, которой доселе никогда не пользовался, но получается так, что он терпеливо игнорирует, намереваясь привыкнуть к текущей обстановке и найти Юнги.       Целенаправленно, блять, найти его.       — Да он же меня за сталкера примет, — стопорится Пак прямо посреди тропинки, чем сбивает с ног кого-то сзади, кто реагирует на это отбором оскорблений и замечаний, обходя стороной.       Его план капкан оказался недостаточно совершенен ровно в тот момент, когда он понял, что завалиться напрямую перед Юнги с конкретным вопросом окажется настолько странным явлением, что максимум, чего он добьётся – это подозрения о преследовании и неприязнь. Им поговорить после такой сцены не удастся и при следующей встрече, на Чимине поставят крест; неотмытое клише больного. Юнги далеко не тот, кто будет церемониться, Чимин это прекрасно понимает, когда вспоминает, чей он брат.       Однако, в то же время, он не может долго тянуть, ибо не знает, сколько здесь уже скитается Юнги, и сколько отведено времени перед его уходом. Чимин не может долго ждать.       Он медленно шагает между людьми, стараясь не привлекать постороннее внимание, и главное, надеется не выйти случайно на блондина. Чимин постепенно переходит из преследования в боязливое избегание, придерживаясь идеи ютиться за спинами высоких массивных мужиков, моментами театрально поглядывая на мотоциклы и прислушиваясь к увлекательным рассказам их разработчиков, якобы делая вид, что понимает всю мощность сто двадцати пяти кубов и эффективность карбюратора. Юнги же стоит на относительно дальней дистанции, он выглядит сосредоточенным, будто собирает детальное досье для своих личных намерений, бывает подходит к людям с бейджами на шее, протягивая им руку для рукопожатия и уважительного поклона, но улыбкой не сверкает, отделавшись едва поднятыми устами, которые, видно, даются ему с трудом.       — Я просто сделаю вид, что это случайная встреча, — решается неуверенно Чимин, засматриваясь на Мина. Ему важно не потерять его из виду.       Чимин действительно ведёт себя так мнительно только потому, что хочет хотя бы раз не усугубить ситуацию до такой степени, что его шансы на постройку дружеской связи свалятся в низа, а проценты пойдут в обратном числе. Он достаточно наворотил за последний месяц, создавая всем и, в первую очередь, себе проблем. Вместо этого он проявляет тонкость, собирается с мыслями и выталкивается из толпы, стараясь не задеть кого-то настолько, что инцидент придётся решать на кулаках – или погоней двухметрового фаната мотоциклов за бесхребетным Паком.       Чимин видит, как Юнги то удаляется, то неподвижно стоит на месте, то вновь кружит по округе, вынуждая менять маршрут и толкать плечом, попутно извиняясь за бестактность. Это начинает постепенно раздражать, Пак выходит на главную дорогу, где меньше всего толпятся, и понимает, что открыт для Юнги – ещё мгновение и тот его заметит. Чимин смотрит впритык, пока в последний момент не разворачивает голову до хруста в шее, молясь, что прожигающий взгляд был плохо ощутим для блондина.       — Как же ты утомляешь, блять, — сквозь зубы шипит Пак, в упор рассматривая очередную спортивную модель.       — Тебе реально интересны спортбайки?       Он руку на отсечение готов отдать.       Чимин только что едва ли не обмочился в штаны.       — О... Юнги?! — удивлённо пискнул Пак, прижав ладонь ко рту и отшатнувшись на два шага назад. Вот так встреча!       — Ты ведь видел меня, — он выгибает бровь с сомнительным настроем.       — Разве? — парень театрально задумывается, опуская взгляд.       — Я уже несколько раз ловил твой взгляд.       Юнги непробиваемо смотрит в упор, намекая, что он, блять, всё видел. Изначально. Это вгоняет Чимина в отчаяние и желание сбежать, оправдываясь, что это не он вовсе, а его брат близнец, родившийся от одного отца, но от другой матери. Чимин тоже в отца весь, поэтому сходство ужасно колоссальное. И вот, чудо! Где-то здесь ещё ходит его блудный родственник, как же тесен гребаный Сеул.       — У меня проблемы со зрением, я не мог разобрать, знаком ли ты мне, — оправдывается он, почесав затылок. — Но я оказался прав!       Последовало какое-то нелепое молчание в ответ на речь Чимина.       Может показаться, что он просто ополоумел с годами, глотая таблетки и скуривая совсем не табачные самокрутки, однако он всего лишь тот тип экстравертных людей, у которых слова изо рта звучат быстрее мыслей в голове. Тогда норадреналин шумит в ушах, подталкивая казаться спокойнее, увереннее, заинтересованнее. И чем сильнее он старался не подавать виду, тем лучше можно было заметить его нервную улыбку и бегающие глаза в ритмичном хороводе. Юнги тогда тяжело вздохнул, соглашаясь с ответом и делая неестественный вид, будто верит всем убеждениям, только бы тот перестал так открыто волноваться.       — Я не ожидал встретить тебя здесь, — наконец-то откровенничает Мин, поднимая уголки губ в лёгкой улыбке.       Пака эта реакция радует.       — Да, я тебя тоже.       Блондин снова пропускает комментарий, ведя бровью и задерживая многозначительный взгляд.       Дурацки подметил, конечно.       — Я имел в виду, мне казалось, что ты на работе, — он быстро исправляется, стараясь успокоить себя глубоким вдохом.       — Выходной взял. Эта выставка того стоит. — Юнги оборачивается по направлению внимания всей толпы, скрывая руки на дне карманов.       — Ты прав, такие модели необычные, — второй осторожно зеркалит позу, изредка поглядывая в сторону блондина.       — Я бы сказал, что эта новинка – забытый раритет, но более усовершенствованный. Под стать современным устройствам.       — Почему?       — В механизме порылся немного, — Юнги пожал плечами.       — Я любитель, — поясняет Чимин, закрепив за собой роль молодого ценителя всяких смертоносных байков.       — Даже это удивляет меня, — замечание вынуждает парня рядом любопытно щурить глаза и слабо ухмыляться.       — Правда? Почему? — спрашивает он.       — В клубе ты не звучал заинтересованным.       — Но я правда хотел один собранный мотоцикл от тебя, — ехидничает.       Юнги оценочно осмотрел Пака с ног до головы:       — Я тоже много чего в своей жизни хотел, — подлый цинизм, который режет уши без ножа, но вынуждает согласиться, что к его образу это отлично подходит.        — И погасить штраф в участке за мой арест тоже ты хотел?       — Что? — в моменте оборачивается Юнги, словно ошпаренный.       — Что? — повторяет не менее ошеломленный от своих слов Пак.       Они оба перекинулись взглядом. Юнги стушевался, зато Чимин лишь непринуждённо хлопал ресницами, малость жалея, что рано вставил вопрос между делом. Блондин заметно не оценил такой подход. Он скептически хмыкнул, вернув своё внимание экспонатам и нахмурив брови, давая себе немного времени подобрать верный ответ, пока парень рядом аккуратно, но с проницаемой внимательностью следил за чужим взором периферийным зрением.       — Расценивай это как извинение, Чимин.        — Извинение за что?       — За Джина. Он наговорил глупостей.       О, он уже слышал похожую басню. Это его не впечатляет.       — И получил за это вдоволь. Я не жалею, — чуть разочарованно буркнул Пак.       — Я уже говорил, что он не плохой человек. У него сложный характер, — Юнги возвращается к старому, всё намеренный наладить неудавшееся знакомство двоих парней, в упор не замечающих схожесть их упрямства.       Юнги не понимает, что ни один из них не нуждается в родителе, который насильно заключает их мизинцы в замок и заставляет читать примирительную скороговорку вслух.       — Заметно.       — Это не потому, что ты якобы слаб, — щекочет нервы.       — Не добивай меня, ладно? — взвыл утомительно парень и развернулся туловищем к собеседнику, словно сдался под давлением. — Мне плевать, как он считает. Он может запихнуть свои недомолвки в свою гнусную гортань и открыть «Алхимию общения» Рами Блекта либо «Привет, этикет!» Юльки Сильванской, потому что я не настолько милостивого похождения, чтобы поощрять скрытые подтексты в открытых оскорблениях, вникаешь? — разведя руками, выпаливает громче положенного. Сорвался, зато достиг желаемого: блондин закрыл рот.       — Справедливо, — кивнув, тот лаконично завершает тему.       Чимину показалось, что на этом их встреча заканчивается. После пачки стресса, сверхосторожности и внезапной вспыльчивости он ощутил себя как никогда вымотанным. Юнги отобрал больше энергии за несчастные полчаса, чем Джексон за полтора, и спрашивается, какой из эпизодов прожитого дня оказался действительно неблагоприятным? Сейчас особенно захотелось подогреть сигарету-вторую и успокоить своё мнительное состояние, вбирая длинные затяжки никотина в лёгкие и отравляя им дырявый организм. Чимину необходим перекур, перекус и какая-нибудь таблетка под язык, въедающаяся в область мозга и искажая стены, чей цвет в один момент смешался бы с радужной палитрой.       Трипы – интересный для Чимина опыт, от одной таблетки можно словить мощнейший бэд трип, начать дёргаться в конвульсиях и не признавать близких своим затуманенным взглядом. Когда в голове происходит поломка всех механизмов и мыслительный генератор фурычит настолько плохо, что начинается хаотичный переполох тревоги и потери самого себя среди сильного пожара. Но, если избежать этого случая, Чимин отправится в сказочное приключение, созданное его сознанием. Эйфория настигнет уже через минуту. От расслабленности до активной мозговой работоспособности, продолжающейся на протяжении суток. Он редко использовал психоделические наркотики, которые в корень меняют его воображение, но порой, когда его приглашали на закрытые тусовки таких же отбитых и потерянных, это был настоящий экстаз. Момент, когда дыхание замедляется, и в комнате больше не слышно ничего, что может вывести из транса – это гребаная причина, почему он чувствовал себя счастливым.       До определённого момента.       Чимин коротко обвел блондина взглядом, ещё раз подумав о том, что Юнги, несмотря на обстановку между ними, выглядит настолько апатичным, словно по жизни увлечён дозой опиоидов. Эта теория все сильнее закрепляется за парнем с каждой их перепалкой.       — Какая модель тебе здесь больше присмотрелась? — интересуется Пак, переминаясь с одной ноги на вторую. Он уже не может устоять на одном месте.       — Удивительно, но DUCATI сегодня кажется наиболее интересным экспонатом, — отвечает мужчина.       — Ты о тех, что в углу находятся?       В ряд позировали около пяти моделей разного цвета и разработки внешнего облика. Чимин сдерживал восхищенный свист.       — Верно.       — Почему?       — Тот Panigale V2, — он склонил голову, указывая пальцем на красный спортбайк, стоящий почти что посередине общего ряда, — прячет под новым обвесом двухцилиндровый двигатель объемом девятьсот пятьдесят пять кубических сантиметров с углом развала девяносто градусов, а выхлоп соотвествует нормам Евро пять, что приятно удивляет. На этой модели есть полный набор интеллектуальных систем безопасности и контроля, они как раз помогают справляться с возросшей производительностью мотоцикла в любых условиях – как на гоночном треке, так и на обычных дорогах.       Чимин засмотрелся на красный мотоцикл с острой ходовой частью ниже рамы. Юнги говорил неспешно, упрощая термины, догадчиво предполагая, что Чимин далеко не тот, кто разбирается в углублённых понятиях.       Его говор напоминал водную гладь на закате, что завлекала слушать дальше, с упоением погружаясь внутрь стритрейсерства и умалишенных гонок по освещенной фонарями столице. Припоминая, на каком мотоцикле разъезжает Юнги, Чимин задумывается о том, ездит ли он также по ночи, имеет ли узкий круг похожих любителей, или, возможно, нечто более обширное – своеобразную банду из взрослых людей, сплоченных единой ценностью. А Намджун состоит в этой компании? Крутится ли там Сокджин по выходным, будучи впутанным когда-то своим младшим братом, и, если бы Пак фантастическим образом умел ездить, его бы приняли?       — А мне тот жёлтый нравится, — кивает на мотоцикл рядом. — Он выглядит блядски опасно.       Юнги тихо хохотнул, свесив голову.        — Здесь разрешается опробовать мотоциклы, хочешь?       — О, да, Юнги, — наигранно обрадовался Чимин, — если я развалю на хрен этот стенд, тебе придётся взять за это ответственность, — уже более мрачно добавил тот.        — Ты на отходняках всегда такое дрефло? — спрашивает Мин и, не дожидаясь соглашения, двигается сквозь толпу к администраторам.       — Это должно было меня ободрить сейчас? — бурчит Чимин, оставаясь на месте.       Кожаное сидение практичное, позволяет расположиться со всеми удобствами и вцепиться крепко руками о руль перед собой. Пришлось с опаской нагнуться, боясь опрокинуть кусок железа на пол, однако результат приятно побаловал взгляд. Сразу накатывает ощущение гонки и надуманного потока ветра, ударяющегося об лицо; на деле же – не справившаяся с управлением муха, от которой равновесие на мгновение теряется и, если бы не страховка администратора, вовремя удержавшая за плечо Чимина, тот бы первым рейсом отправился в травмпункт.       — Как ощущения? — интересуется рядом Юнги, не сумев сдержать насмешливой реакции.       — Честно? Этот шайтан меня нервирует, — признается он. Взгляд опускается на приборную панель, где все стрелки сведены к нулю, и Чимин, задержав на них внимание, просто поверить не может, что поддался провокации и побежал вслед за блондином. Все же слабаком называть его было лишним.       — Больше уверенности, ты ничего не сломаешь, — убеждает Мин своим (не)надёжным взглядом и расслабленным лицом. Он едва улыбается, скрещивая руки на грудях.        — Я знаю, — (не)уверенно бросает парень.       Пак не вслушивается, что ему объясняет мужчина с бейджиком на шее. Кажется, старается произвести впечатление, рекламируя модель с её лучших сторон. Жаль только, что Чимин круглое дерево в этом плане, и единственное, что его привлекает в жёлтом спортбайке – внешний вид. Он аккуратно обходит невесомым касанием поверхность рамы, словно протирая от лишней пыли, прежде чем достать свой телефон из кармана спортивных штанов и протянуть его Юнги.       — Сфоткай меня.       — Ты серьёзно? — блондин потупился на протянутый побитый экран, будто просьба прозвучала донельзя абсурдной. Разве не Чимин верещал, наотрез отказываясь подходить близко к этому агрегату?       — Два снимка!       Юнги быстро сдался, приняв просьбу и отойдя немного дальше от стенда, чтобы поместить в ракурс полный диапазон парня, сидящего на мотоцикле. Узловатыми пальцами он разблокировал смартфон, неопытно приподняв на уровне глаз – так, чтобы Чимин, гордо выровнявший спину и пообещавший администратору, что он будет в порядке, мог смотреть прямо, не опуская голову вниз.       Чимин даже не знает, зачем ему эти фото, их и показывать некому. Тот же Хосок, увидев довольного друга на байке, по цене дороже, чем его собственная квартира, оставит, разве что, сухой комментарий о том, насколько же Пак бывает безнадежным фантазером. Такая малышка обойдётся ему в пять таких квартир и три зарплаты сверху, но улыбка на снимке – да, фартовая. И тем не менее, есть в этом желании что-то, что не может идти в противовес любой другой эмоции – те попросту отсутствуют, как и причина отказать себе в запечатленных воспоминаниях.        Он поднимает большой палец вверх, подмигивая в кадр и меняя следом на жест козы, подкрепленной скалящейся ухмылкой. Всего лишь дешёвая имитация импозантного металлиста, заставляющего Юнги еще раз хохотнуть от комичности снимков.       — Ну что? — находясь в состоянии позирования, спрашивает Пак.       — Ты похож на заносчивого грызуна, — признается блондин.       — Какого хрена? — вскрикнул рассержено Чимин, самостоятельно слезая с мотоцикла.        Пак едва ли не валится вместе с жёлтой YAMAHA, неудачно спотыкаясь по пути, но выхватывая телефон из чужих рук, чтобы лично оценить пагубность фотографий. Юнги от такой резкости в движениях только даёт заднюю, примирительно поднимая руки и отступая на один шаг, чтобы не столкнуться с летящим на него младшим.       Они были фактически одного роста, но разного телосложения: Мин казался более массивным за счёт физически крепкого тела, натренированного за время работы с тяжёлыми механизмами, а Чимин стройным, пусть не абсолютно щуплым, но заметно, что на фоне первого – исхудалым. Паку не приходится горбатиться там, где нужна сила, и он никогда не рвался в зал, потому что в его рутинный распорядок дня никак не вписывается активное занятие на беговой дорожке. В его деструктивной жизни никогда не было места чему-то плодотворному, однако по мере происходящих (не всегда) драк мышцы будут подготовленными.       — Хорошо ведь получился, пиздаболище, — ворчит себе под нос Пак.       Юнги хмыкнул.       — И где ты здесь грызуна нашёл вообще? — громко возмутился он, всматриваясь в экран.       — Я просто пошутил, — устало добавляет блондин, разведя руками.       — Так бы и выбил тебе сейчас зубы.       Люди постепенно расходились, освобождая главную дорогу от тесной битвы за возможность выйти из района. Выставка подходила к концу: постепенно начали пропадать экспонаты со стендов, закусочные столы убираться следом в шатер, персонал начал интенсивно заниматься завершением мероприятия, выводя посетителей из огражденной территории. Чимин был рад концу. Уже через полчаса Сеул будет покрыт ночным покровом, улицы начнут понемногу освещаться фонарями, а магазины включат свои неоновые вывески, выедающие глаза. Столица медленно возвращается в пылающий футуристический мегаполис, откуда блестят огни и прожигающий землю лунный свет. Это та столица, которую хотят видеть сотни туристов, фотографируя просветленные мосты и любуясь рекой Хан, под сумраком отсвечивающей звезды. До этого времени Пак хотел бы очутиться дома, ведь именно ночь – обитель гуляющей жизни Сеула, будет наполнять любой транспорт толпами оторв.        — Тебе понравилось? — спросил Юнги, когда они шагали сквозь тесный проулок.       — Я ожидал меньшего от этого похода, — тот спрятав руки в карманы. — Мне было интересно.          Юнги коротко посмотрел на Чимина, задержав свое внимание лишь на секунду. Пак давно заметил такое незначительное действие, не раз словив на себе пару острых глаз. Он часто невзначай измеряет взглядом, задумчиво и о чем-то размышляя, тем не менее не отпуская комментарий. Словно с осуждением или тихим интересом, которое никогда не оглашается открыто, но всегда таит в углу сознания. Юнги то ли обособленно что-то узнает и вычисляет для себя, то ли любит любоваться собеседником, что кажется чем-то фанатическим и странным – Чимина от второй мысли бросает в мелкую дрожь.       И все-таки, время прощаться. Останавливаясь на другом конце тёмного проулка, Пак становится напротив его нового друга(?), понимая, что им идти по разные стороны.       — Приходи на следующей неделе, — внезапно начинает старший, — я буду тестировать исправность мотоцикла. У тебя выпадет возможность узнать об азах езды.       Чимин соврет, сказав, что ему не льстит такая инициатива. Он приятно удивлён приглашению, и он обещает самому себе, что обдумает предложение, возможно даже отложит некоторые запланированные встречи, ибо байки – это что-то новое для него, чем Чимин никогда не увлекался доселе, и что кажется ему чем-то привлекательным с недавних пор.        Он приподнимает уголок губ, обнажая хитрый прищур.       — До скорого, Юнги.

***

      Наверное, это было где-то в середине ноября.       Чимин никогда не был шибко способным учеником, в большинстве своём потому, что переходной возраст проходил в самом бурном смысле этих слов, однако и тупым он никогда не был. Чимин сумел набрать чуть выше проходного балла для поступления в Сеульский универ, и только после результатов преподы настойчиво заверяли, что если бы молодой Пак посещал подготовительные хотя бы на два занятия чаще, то бюджетное место определённо было бы у него в кармане.       Да только:       — Не по сеньке шапка, не находишь, мам? — отнекивался всегда Чимин, вываливаясь устало на кровать. — Не светит мне бюджет, но я обещаю, что сдам.       — Как же ты безнадежен, — выдыхала тогда мать, со временем перестав закатывать истерики. — Вот женишься, надеюсь, хоть она построит тебя, сделает человеком в конце концов.       — Или мы споемся в одном дуэте! — ехидничал Чимин. — Все-таки, муж и жена – одна сатана.       И он поступил.       Выбрав на авось направление, с которым свяжет всю свою жизнь, Чимин поступил на простой маркетинг. Он не брался за решение ответственно, его в принципе не волновало будущее.       Особенно не волновало, когда связь с ней оборвалась.       Это можно было интерпретировать по-разному: жизненный переломный момент, тяжёлая форма отрицания, упадок всех моральных ценностей или подлое убийство одной тонкой душевной организации. Чимина нельзя было назвать человеком меланхоличным, или особо сентиментальным, но чем больше он находил в ней его будущее, тем больнее исполосали его спину больным кнутом. Всё свалилось в бездонный карьер, забирая вместе с сердцем полный кладезь невыплаканных слез. Они впитывались под кожу, сдержанные порывами ярости и шатких нервов, вытесненные более яркими эмоциями, спровоцированными седитативными или психостимулирующими. Каждая дорожка перед учёбой и каждая таблетка перед попыткой расслабиться все ближе подводила организм к зависимости, связывая намертво крепким узлом с одной потребностью, и уже неизвестно было определить, от кого(чего) Чимин был одержим сильнее: от веснушек на фоне зелёных глаз или от амфетаминовой передозировки. В один момент эти два корня сравнялись, а чуть позже, один начал разрастаться сильнее второго, заполняя тело изнутри одним сплошным сорняком. Чимин быстро погряз в вязком болоте без попыток сопротивляться. Наоборот – он погружался глубже, до тех пор, пока не ощутит дна.       Как правило, марафоны никак не притягивают учёбу по мере мозговой активности и повышенной работоспособности, они в противовес такому действию отталкивают, приводя к деструктивному поведению и деградации, и если поначалу Чимин старался направлять себя в русло «отсидеть лекцию» и »написать домашнее задание», то спустя месяц он уже преисполнился в прогулах, отвечая матери коротким: «у меня все под контролем, не волнуйся». И ведь ни хера было не под контролем.       Разрушая свое «я», он возвращался на незнакомые тусовки, забывался в каждом поцелуе, наполненном собственными домыслами. Так, чтобы после марки под языком пахло её духами, чтобы маникюр имел те же тусклые цвета, а ухмылка была настолько же броской взгляду, прямо как её влияние. Чимину было проще там, где его не знают, где он не знает никого. Ему было проще, когда взгляд не может фокусироваться, когда язык во рту настолько ватный, что есть риск проглотить его к чёртовой матери, и даже это было бы пережить легче, чем трезвую голову, набитую опилками и горящей спичкой.       Но это произошло аж в ноябре.       Чимину нравился холод. Возможно, это была одна из версий его аутодеструктивного проявления, ведь выходить в низкую температуру без тёплой одежды казалось для него чем-то успокаивающим. Покалывание в теле, мелкая дрожь и немеющие конечности – все это заканчивалось простудой по итогу, однако единственная цель, которую он преследовал – это отвлечение. Разминать свои кости накануне зимы в лёгкой кофте и свободных брюках отвлекали, морозить яйца на перекуре не позволяли думать о непосредстве, беспокоиться о больном горле не позволяло ему свихнуться.       Он боялся оставаться один на один с самим собой, но холод – это не жара, с ним играть плохо.       С такими убеждениями Чимин жил порядочное время.       Выискивая студента с табачными сигаретами в зубах, он нередко стрелял у них за обедним перерывом. Пак, прижимаясь спиной к кирпичной стене у заднего двора, ютился с закоренелыми курильщиками старших курсов. Те всегда, как правило, имели полный ящик пандоры сплетен, бесстыдно озвучивающих из первых (не всегда) уст, знакомя этим со всем потоком, если на дальше. Нет, Чимин не то, чтобы подслушивал, ему не приходилось даже стараться – студенты не пытались скрыть от посторонних ух, будучи самим не из числа потерпевших рассказанных событий. Но с каждой новой интересной новостью он заводил новых заочно знакомых ему лиц, успевших сделать себе имя.       — У нашей Бетти Буп снова проблемы с третьекурсниками? — спросил один из парней, поджигая сигарету.       — Хёк сказал, что у этого придурка проблема на проблеме, — комментировал второй, выдыхая никотин из лёгких.        Бетти Буп – другим прозвищем Джей Хоуп, а по полному имени Чон Хосок. Чувак, выкрашенный в красный цвет и одетый в своеобразном стиле яркой палитры, от чего выедает глаза ровным пацанам с левого крыла. По нему ходит дурной слух, хотя юнец такой же первокурсник с толикой амбиций за спиной, пришедший за куском знаний и быстро разбежавшийся по устам. Чимин не знает, какие слухи подтверждены реальностью, а какие – исключительный вымысел, додуманный по ходу распространения и созданный точно народная легенда внутри университета. Тем не менее всё начиналось со скромного: «Он мутный, родители вне закона походу», а закончилось теорией о его гейских связях с петухами общего факультета. Ни одна из сплетен не вселяли в Паке какое-либо устоявшееся мнение о Чоне, но допустимая вероятность того, что он прыгает по мужским задницам, настораживала его больше, чем он готов был признать.          — Они собирались выжидать его на переулке между Чхонвон и Итэвон, хотя я их предупреждал, что если у него пушка за поясом от бати – те будут кости по дороге собирать.       Прозвучал короткий смех на фоне.       — Либо свою сакральную девственность, — предположил внезапно Чимин, стоя подальше ото всех.       Джей Хоуп не был изгоем, скорее потому, что он внушал некую неизвестность и лёгкий страх. Но всегда находился кто-то, кто храбро выступит против неизведанного исчадия зла; тот, кто сокрушит антагониста повести.       Чимин возвращался после учёбы вечером. Сдав преподавателям необходимые материалы для допуска к сессии и презентовав проект, до которого приходилось готовиться ночными посиделками, заряженной дорожкой амфетамина, парень ощутил облегчение, якобы то, что будет происходить потом – пускай останется на потом. На сегодня он запланировал горячий душ разом с чашкой чая и долгий сон, которого так чертовски не хватает в его скромной жизни. Наконец-то настало время для умиротворения и Чимин, примерно представляя какие спальные штаны наденет сегодня (словно у него когда-то был выбор между одной половиной штанины и второй), совсем не обратил внимания на приближающуюся возле него толпу парней, сбрасывающих попутно пепел с окурка меж их пальцев. Один из них тащил за собой биту, у крайнего был виден спрятанный кастет.       Пак нервно сглотнул, отвернув от них своё внимание, и громко выдохнул, когда те прошли мимо.       Не редкость встречать кому-то хулиганов с началом заката, те люди-совы, им негоже появляться на свету афишируя своим подбитым взглядом и скалящейся ухмылкой, сквозь которую можно заметить пропуски в зубах. Чимин это знает не понаслышке, ведь любопытство школьника едва ли не сгубило, ноги вели всегда уверенно, пока голова парила страхом. В таких узких кругах, куда пропускают либо через ближних, либо через принятое между своими испытание, всегда крутится свод правил, соответственно любое выполненное действие имеет после себя последствия. И если Чимин видит, как те, сворачивая на повороте, бросают в него острые взгляды, значит он уже взят под прицел: дёрнется, доложит, сольет друзьям – будет кормить врачей своим дырявым кошельком.       И пусть он дурак, которых ещё нужно поискать, но точно не законченный суицидник, у которого в кармане запасная горсть других жизней.       На повороте, через который Чимину довелось проходить мимо, было настолько темно, что ни хрена нельзя было разобрать кроме дальнего тусклого освещения вроде одинокой лампочки, что открывала вид на мусорные баки и, как сумел заметить парень, стычку семерых на одного.        Это определённо был Джей Хоуп. Кажется, что только ему свойственны эти гангстерские штаны, пояс которых свисал до пяток, разукрашенные во все цвета радуги и приправленные стильными нашивками по всей длине ноги. Вдобавок безмерная ветровка, Чимину правда казалось это приятным для взгляда, но не отменяло того факта, что в лице взрослого пацана это выглядит манерно и педиковато. Хосок стоял гордо, задрав нос и спрятав руки в карманы своей ветровки, воссоздавая образ надменного придурка. Тот образ, что отштампованный во всех газетах с грязными слухами шараги, и Чимин порядком удивлён, насколько, оказывается, реально всё наяву.       Пак достал пачку сигарет, задержав внимание на сиротливые две палочки здоровья.       — Не слишком ли вы быстро заканчиваетесь, — ворчит себе под нос, зажимая следом сигарету губами.       Замедлив ходьбу, Чимин чиркает зажигалкой несколько раз, прикрывая ладонью. Поднявшийся ветер мешает сделать первую затяжку, он продлевает томительный процесс, но не может сдерживать вечно, поэтому на очередь приходит вылетающий турбиной из-за поворота силуэт. Пак не сразу реагирует, как его сбивают с ног и хватают за плечи, становясь перед самим лицом. Сигарета валится на пол, а глаза взбалмошные не могут вернуться в свои орбиты, когда сообразив, парень видит ошеломленного Хосока.       — Родной, спасай! — в пол тона прохрипел студент, не успевая отдышаться от моментального рывка.       — Охуеть, крашенный, ты что, с ума сошёл? — пискнул Чимин, пытаясь вырваться из цепкой хватки. — Сам давай решай свои тёрки!       — Да они же меня как собаки раздерут, ты понимаешь это?! Умоляю! — жалостливо просил Чон, выглядывая из-за чужого плеча.       — Да гони быстрее отсюда лучше, мне не нужны проблемы, — отпихнув от себя (не)знакомца, парень торопливо обернулся вслед за Хосоком, проверяя, есть ли кто уже за спиной.       Первые два старшекурсника поспешили выбежать из-за поворота, сталкиваясь своими разъяренными зрачками с лицом испуганного Хосока. Чимин готов поклясться, что прямо сейчас они действительно напоминали ораву диких псов, готовых разорвать всё, что движется. Его колени ощутимо задрожали, предвещая что-то болезненно нехорошее, а в животе внезапно скрутило тугим узлом. Стыдно признавать, но ему захотелось в туалет от их вида. Вслед за ними прибыли остальные около пяти ребят, и когда те перевели взгляд на стоящего в двух шагах от них Пака, он понял, что либо сейчас, либо никогда.       — Я не с ним! — подняв примирительно руки, завопил Чимин. Сердце билось с такой скоростью, будто вот-вот не выдержит нагрузки и выскочит из любого отверстия в теле. Наверное, было видно, как вздымается грудь от бешеных ударов, или это уже больные фантазии Чимина на почве какой-то горькой надежды. Не такого он ожидал от сегодняшнего вечера, не так он все планировал. В его крови забурлил животный страх, когда глаз упал на биту, непринуждённо хлопающую по плечу её владельца.       — Валите их, — скомандовал один из толпы.       Находясь первым – стеной для Хосока, что трусливо спрятался, Пак получил по морде с такой отдачей, что равновесие смог удержать благодаря стоящему сзади студенту. Возможно, это послужило ему неким толчком проснуться от пелены испуга и вспомнить о базовых навыках защиты, но на деле вместе с ней прибавилась некоторая обида за то, что Чимин из класса попавших под раздачу; гордость, за которой стоит свой опыт в потасовках, и ему есть, с чем сравнивать нанесенный удар; внезапная справедливость, убеждающая, что бросать Бетти Буп на произвол – просто зверский поступок, не такому его учили на улицах. Даже крашенный этого не заслуживает.        Стащив с себя на скорую руку свободную зипку, Чимин прохрустел шеей, выходя вперёд.       — Ну вы и шакалы, где вас такому научили? — усмехнулся Пак разбитой губой.       — Больной, — пробормотал Хосок, скинув чужую кофту и вместе с ней собственную ветровку.       Когда появляется тот, кто выходит против исчадия ада, это непременно касается главного героя любой сказки.       Чимин валится обессиленный на холодный асфальт где-то между дворами, стараясь утихомирить адскую боль под ребрами и коровоточащий без остановки нос. Благо, тот не сломан вовсе. Дышать малость тяжело, но сносно с учётом играющего ветра, все-таки на часах уже близко десяти вечера. Рядом присаживается Хосок, побитый сильнее Пака в силу своей неопытности, но второй готов признать, что кулак у него сильный даже для такого стройного телосложения. Теперь, когда у Чимина на лице сияет фингал, он может с точностью заверить, что очередной день никак не отличился от его прежних, и никакой горячий душ не спасёт это дерьмо.       После тридцатиминутной рукопашки со студентами стал слышен вой полицейского визита, тогда Чон торопливо вцепился в своего нового знакомого и побежал прочь с места преступления, оставив драку незавершенной. Чимин даже этому благодарен, ведь участка ему как раз не хватало для полного комплекта юного раздолбая.       — Как тебя зовут, кстати? — спросил Чон, растянув ноги в разные стороны и оперев затылок о кирпичную стену.       — Для тебя Стив Роджерс, Брюс Баннер, Тор Одисон или Дэдпул – как угодно, но точно не Чимин, я не рад знакомству, — признается студент, достав пачку сигарет. Последняя.       — А меня Хосок, — хохотнул второй и вновь обрел поникший вид, — думаю, ты наслышан.       — Вполне, — подогрев сигарету, согласился Пак. — Лучше скажи мне, где ты этим косым дорогу перешёл. Принести биту и махать ею как ебучая малолетка надо ещё уметь, — проговорил он, выдыхая никотин.       Хоуп неловко молчал короткие полминуты, шкребя подошвой на асфальте.       — Переспал с девушкой Хёка, — как-то стыдливо ответил он.       Чимин убрал сигарету от лица, медленно оборачивая шокированный взгляд к студенту.       — Ты придурок?       — Я даже не знал, что они встречаются! Мне ничего не сказали! — сразу же начал оправдываться Чон, эмоционально жестикулируя руками. — Я почти что не виноват.       — Ты реально конченный придурок, боже, — расхохотался Пак, слизывая запекшуюся кровь на губе.       Чимина никогда нельзя было назвать асоциальным или социофобным, тем, кто боится подпускать ближе дозволенного, но ему никогда не приходилось иметь дело с друзьями, которых сверстники называли приоритетом. Банально те, кто, как правило, пойдут с ним в самый пожар и кто переживёт наиболее счастливые эпизоды жизни; кто приносит с собой сплетни, обсуждаемые приватно между собой, кто слушает твои жалобы или знает о тебе всё настолько подробно, что только друг, называющийся приоритетом, найдёт к тебе тот надлежащий подход, для которого не нужно использовать слова – он будет знать, как выразить это действиями. Чимину не приходилось иметь дело с чем-то локальным между двумя приоритетными друзьями. Единственная, кто была с ним рядом, которую он подпустил в самые укромные уголки своей души теперь срослась с почвой, по которой ступают его кровавые ноги.       У Чимина не было лучших друзей, однако в середине ноября он открыл для себя новые двери.       — А ты точно не из этих? — передавая сгорающую сигарету, осторожно спрашивает Пак.       Хосок сделал глубокую затяжку, не спеша отвечать, чем ощутимо напрягает парня. И он это знает.       — Конечно, нет.

***

      Чимин мало не заблудился в трех соснах, пока руководствуясь маршрутом через Google, старался выйти на мотосервис, в котором бывал раз в жизни, и то, с учётом, что его довезли на машине вплоть к зданию, а не высадили на одной из остановок.       Полдень в Сеуле проходит в равномерных условиях, без драк, слез и криминала. На повестке дня молодой мужчина, по документам Пак Чимин, по местным прозвищам – настоящий коварный Бэтмен, петляет между улицами с вертящими ключами вокруг пальцев, опираясь на фотографическую память и слабые потуги геолокации довести его до пункта назначения. Апрель – месяц дикий, колебания погоды достигают от тринадцати до плюс двадцати, но даже в таком раскладе, если бы не бушующий ветер, Чимин бы щеголял в футболке, хотя бы проще ориентироваться в прохладу получалось.       Выходя на тот же супермаркет, который он видел пятью минутами ранее, уже начинало выводить его на ругательства.       — Прошу меня извинить, вы не знаете, где здесь мотоциклы ремонтируют? Типа СТО? — дергая бровью, спрашивает нервно парень у пожилой женщины.        За время его скитаний он израсходовал столько энергии, что никаких сил учиться рулить байки Юнги и в помине не осталось. Сплошная потребность в бутылке воды и мягком кресле, да так, чтобы вокруг все погрузилось в абсолютную тишину либо лёгкую мелодию клавишных инструменталов. Но впереди невообразимым чудом, знакомые чёрные стены вместе с вендинговым автоматом и рыхлой скамейкой рядом. Чимин победно улыбается, будто выиграл в соревновании с самой судьбой, нашептывающей ему на ухо, мол, не стоит оно того, вернись домой.       — Здравствуйте, — кляняется. — А Юнги сегодня разве не на смене? — войдя внутрь помещения и зацепившись взглядом за взъерошенные светлые волосы, озвался Пак.       Девушка, доселе сидящая за единственным письменным столом привстала, растягиваясь в приветственной улыбке и сцепленными пальцами в замок. Она, видно, не узнала Чимина, зато он её – очень даже.       — Он ушёл на склад, вы за диагностикой мотоцикла? — интересуется администратор, с интересом выглядывая за спину Чимина в поисках транспорта.       — Эм, нет, я его приятель, — робко кинул он, не ожидав такой неловкости. Даже добавить нечего для сглаживания острых углов между ними.       Девушка коротко кивнула, сказав, что позовёт его, и торопливо ретировалась, попросив набраться немного терпения и подождать считанные минуты.       Вместо неё и Юнги на смену выглянул второй коллега с широкоплечим телосложением и светлой, полностью испачканной, безрукавке, оголяющей мужественные рельефные руки.       Чимин такие бицепсы разве что банками назвать может.       Намджун в развалочку выходит из проёма, где исчезла их администратор, снимая со своей головы кепку и отправляя её куда-то на задние ряды высоких стеллажей, набитых разного сорта запчастей и ключей.        — О, — заметил Ким, — Барби вернулась, мне это мерещится? — искренне удивился он, вытирая руки грязной тряпкой. — Какими ветрами пожаловал?       — Чимин, — мрачно поправляет парень, подавив в себе электронный заряд язвительности. — Я к Юнги.       Намджун иронично хмыкнул под нос, едва ухмыльнувшись краем рта и толкнув мотоцикл в другое положение.       — Скоро подойдёт, — успокаивает он.       — Он всегда забывает, когда зовёт кого-то к себе на работу? — спрашивает Пак, видимо единственный, кого угнетает молчание рядом с кем-то, кроме него.        — Шуга всегда устраивает здесь место для свиданок, — мотая головой, тот вздыхает. — Ты, приятель, не единственный, кого он приглашает к себе из чистосердечой щедрости, — безразлично объясняет дальше, оглядывая механизм под ним и хлопая по железкам так же внезапно, как и содрогается Чимин от неожиданности. — Считает, что если покрутится вокруг разваленного куска металла и выдаст ей неизлечимый диагноз, тогда это будет выглядеть довольно таки сексуально в ваших глазах!       Чимин едва приподнял брови, демонстрируя свое слабоверие в рассказанную байку. Разве Юнги не должен был быть скупой целкой, у которой духу и уверенности не хватит позвать девчонку, ещё и в такое малоромантичное, но по своему привлекательное место? Разве Чимин мог так ошибиться в людях, имея всегда самые проницательные глаза-сканеры на всем восточном континенте?       — Ему только дай повод присвоить чье-то внимание, — указывая в Пака гаечным ключом, завидно кидает Намджун. — Что вы в нем находите вообще?       Чимин лично – дальше зажигалки и хренового стиля – ничего. Что за двусмысленные комментарии?       — А ты сам, что нашёл? — парирует Пак, отводя от себя неприятный укол в самое достоинство.        — Я? — переспрашивает Ким, сосредоточенный на работе. — Повреждение радиатора, — тише прежнего констатирует мужчина, — где там холодная сварка, Соён?       Из-за проёма появляется девушка, вовремя реагирующая на обращение Намджуна. Она отвечает ему строгим замечанием, заставляющим Кима осесть перед женской властью и ещё раз ошеломить Чимина, что видел в ней не так давно миловидную даму с хрупким сердцем, защищенным чернилами вдоль всего тела. Её татуировки отлично вписывались в стиль профессии и оформления мотосервиса, в какой-то мере он даже напоминал недорогой тату-салон, украшенный статуетками в готическом или рокерском стиле и объёмными настенными рисунками, выполненными своими руками. Было видно, что персонал подошёл с креативной стороны не только извне, но и внутри, полностью отражая свою внутреннюю эстетику.       Следом за ней выглянул и Юнги, не отражающий, в свою очередь, ни беспокойства, ни энтузиазма, ни вины за то, что терялся где-то между коробками склада, но вернулся с пустыми руками, держащимися за лямки комбинезона. Сперва он лишь перебросился комментариями с администратором, что, видимо, повторно кивала в сторону Чимина, напоминая о визите постороннего, а после, наконец встретившись со стреляющими парами глаз в дальней части помещения, Юнги посеменил ближе, слабо приподняв уголок губ от состоявшейся встречи.       — Давно ждёшь? — поинтересовался мужчина, подойдя к своему месту работы. Там стоял разобранный на части байк крайне старой модели, которую, казалось, осталось только на металлолом сдать.        Администратор говорила, что Юнги на складе сильно занят, поэтому ему нужно время, хотя стоило тому приблизиться, Чимин оперативно унюхал весь спектр табака, разящего от мужчины. Он не оправдывается, где был, почему задержался, наверное потому, что и так понятно – просиживал штаны у чёрного входа с сигаретой в зубах, возможно заодно контролировал поставщиков их материала. И Чимин уже фактически не злитьюся на него за это, ибо не назвал бы себя настолько мелочным, ведь грешит, порой, точно такой же надменной своевольностью.       — Ты пытаешься меня соблазнить? — с ключевого вопроса пошёл тот.       — Что?       Периферийным зрением можно было заметить, как зажался Намджун; как его губы скрутились в тонкую линию, а голова упорно нагибалась все ниже к транспорту.       — Намджун рассказал, — неуверенно уточнил для ясности Чимин, переводя вопросительный взгляд на коллегу блондина.       Юнги повторил движение, также медленно повернувшись к другу.       Под испепеляющим давлением двоих сохранять поддельную невозмутимость и внимательность было чем-то, с чем Намджун никогда бы не справился даже, если бы за это всучили огромный сертификат на баснословные нули, потому спустя менее, чем несчастные секунды, тот сдался, срываясь на заливистый смех и создавая этим глубокое эхо вокруг, пока живот призывал согнуться пополам.       Где-то неподалёку возле происшествия треснуло одно доверие.        — Я же пошутил, Барби бой, — умываясь слезами, цокнул Ким.       Он же просто пошутил, Чимин.       Неизвестно, от чего тот был больше возмущен: от противного прозвища, выедающего слух, или от количества лапши, навешанной ему на уши и позволенной им быть съеденной. Так или иначе, это горячее комбо сработало такой же схемой, как и если бы отмороженного начали спасать кипятком. Чимин, неподвижно прожигая пол, с большим трудом и гордостью проглатывал насмешки, смалчивая все мысли на кончике его языка. Клянётся мамой, что хотел бы сейчас разбить кому-то нос.       — Если тебе интересно узнать мой совет, то ты меньше слушай его, он неплохой сказочник, — начал было Юнги после того, как обстрелял глазами Кима.       — Тебе нравится общаться с придурками? — поинтересовался Чимин спустя недолгие секунды после молчания.       — Давай, Юнги, скажи ему, кто автор этого псевдонима, — подначивает Намджун, закатывающий глаза от неоценноных им шуток.       — Я его единожды вставил, — осекся блондин, тут же малость занервничав, — между делом.       — Какие же вы противные, — закончил тему Чимин. Он не хотел в этом больше разбираться, поскольку знал, кто в результате взорвётся сильнее всех. Он знал, но не стал тыкать пальцами.       На отходах после небольших издевательств, Пак удивительным образом сумел завести диалог с Намджуном, пускай уже не на таких весёлых нотах, но вполне комфортных для того, чтобы проявлять ответную инициативу. Потому как Юнги попросил его подождать, ведь не ждал парня так рано, тот присел на чистую металлическую столешницу, прижатую к стене и оперся своей спиной, приняв этим идеальное положение для разговоров. Намджун оказался приятным парнем: шутником своего рода, возможно местами перегибающим палку, но абсолютным простаком с виду, у которого ветер в голове и отсчёт времени к следующей зарплате. Это не исключает его серьёзности в необходимый момент и не ухудшает качество работы по мере безобразности поведения, но объясняет весь объем экстравертности и общительности; потребности выпустить словесный застой и даже начать сплетничать об общих знакомых. Удивительно, но даже в Сеуле такое можно встретить. В частности это, наверное, работает потому, что они живут в соседних районах и по совместительству оба те ещё фанаты поговорить.       В руках Чимин крутил распечатанный чупа чупс, поскольку это было единственным, чем был заправлен вендинговый автомат из еды. Кисловатый вкус яблока он никогда не любил, как и в принципе сами чупа чупсы, но теперь сидел и толкал языком из одной щеки в другую, пока слушал ситуационные истории из жизни Кима.       Ему оставалось только крутить ногами в воздухе и сделать начес на голове из розовых волос, чтобы напоминать какую-нибудь Лолиту. Или известную Харли Квин, кто знает.       — Чимин, — озвался Юнги, стоя у входных секционных ворот, — пойдём.       Тот с приглушенным ударом подошвы о пол спрыгнул со стола, торопливо махнув Намджуну рукой и довольно засеменив вслед за пропавшим из виду блондином.       Пришлось обойти здание, выходя на его задний двор, где закончилась эстетика мотосервиса и начались развалины из каких-то кирпичных стен и недостроенных узких помещений, напоминающих гараж или сарай. Они расположены вокруг просторного кругообразного места, выходящего со временем на какой-то автодром, где катаются байкеры и выполняют трюки. Сейчас локация выглядит неактуальной, возможно даже заброшенной, ведь пускай и косят траву там регулярно, да никого, кроме прохожих с собаками, больше не найти. Для работников мотосервиса таков исход вполне выгоден, ведь удобно тестировать исправность мотоциклов, проезжая на длинной дистанции без рисков въехать в стену и повредить транспорт.       Прямо возле навеса над входной дверью, видимо, для сотрудников, стоит чёрный байк. На вид недорогой, простейший из всех простых, оставалось только помыть для блеска. Возле него уже стоял Юнги, закручивая последние болты и проверяя двигатели, пока Чимин осматривался вокруг, не спеша подходить ближе вопреки нарастающему любопытству.       — Давай для начала ты сам его протестируешь, — опасливо предлагает Пак, морщась от того, с какими сомнительными выхлопами заводится байк.       — Переживаешь? — хмыкает Мин, но все-так садится первым.       — Страхуюсь, — отвечает он.       Парень прячет руки в карманы, пока блондин трогается с места, на медленной скорости проверяя степень прочности и по мере получаемых успехов набирал скорость. Он не выезжал за пределы, выходя на автодром, а петлял по периметру и дёргал двигатели, наблюдая их качество работы. Для Чимина это выглядело забавным, а вместе с этим и интересным. Чем-то, что он хочет попробовать, но уже на более свободной дороге, а то как Юнги вряд ли сумеет вырулить вовремя на повороте.       — Он не идёт тебе, — скептически итожит Пак.       — Что? — интересуется Юнги, подъезжая ближе к точке, откуда выехал.       — Ты на этом байке выглядишь так себе, — едва усмехается.       — Думаешь? — хохотнув, он слезает с сидения, фиксирует транспорт и, снимая перчатки, бросает их прямо в руки Чимина. — Надевай.       И ведь возразить хочется ровным счётом, как и сесть, когда смотришь на этот вроде здоровый, а вроде тонкий агрегат.       — А экипировка? Хотя бы шлем дай мне, — мнется Пак.       — Ты что, собрался с первого дня лететь со скоростью сто километров в час? — вопрос, по совместительству ответ и в придачу отличный стеб, у Чимина аж глаза закатываются. — Вот, — тот подкинул ему старый шлем, стоящий рядом на полу разваленной табуретке, словно от него будет больше пользы, чем вреда.       Ещё через минуту, после того, как перчатки зафиксировались плотно на руках, а головной убор прижался к черепу, Пак подошёл ближе к байку, остановившись на противоположной стороне от Юнги.       — Значит так, — вздохнул тот, — это центр руля, здесь расположены панель и ключ зажигания, — для демонстрации тот показал на практике, повернув ключом в отверстии и выключив обратно. — Правая сторона, — Юнги переместил руку в соответствии с инструкцией, — твоя ладонь лежит на ручке газа. Движением запястья вниз, то есть на себя, увеличиваешь обороты, а вверх, или от себя — уменьшаешь. Перед ней находится рычаг переднего тормоза, а ближе к центру руля — тумблер стартера и пусковая кнопка. Под правой ногой расположен задний тормоз. Ферштейн?       — Ферштейн, — заторможенно отвечает Чимин.       — Левая сторона, — внимание перекочевало в противоположную сторону. — Слева на руле, перед рукояткой – рычаг сцепления, а под ногой – переключение передач, — заключает он, подняв взгляд на Пака. — Садись давай, чего встал.       — А, да. — замешкался парень, оторвав приросшие ноги к земле и сев неуклюже на сиденье. — На выставке все было проще.       — Я сяду сзади сначала, буду помогать, чтобы ты не разбился случайно, — добавляет Юнги и, не дав опомниться Чимину, запрыгнул сзади.       Байк пошатнулся, заставив парня на момент потерять равновесие и вцепиться в руль мёртвой хваткой, словно за свое единственное спасение, когда как блондин, удобно примостив свой зад, выглянул из-за его спины и вопросительно посмотрел.       — Забыл, в какую сторону ключ поворачивается? — укоризненно кидает Мин.       — Ты хуже учителя по вождению, ты знал это? — огрызается Чимин. — Никакой моральной поддержки, сплошное давление.       — Прокати мотоцикл немного вперед, чтобы снять его с подножки, — игнорируя замечания, советует Мин, когда двигатель по указанному движению ключа активировал датчики и начал нагревать температуру байка.       Чимин слушается. Он вытягивает одну ногу на землю, толкаясь ею, словно на самокате, и чувствует, как колеса трогаются понемногу с места, начиная катиться вперёд. За этим спешит паника. Несмотря на то, что он не настолько не обознанный в байках и представляет хотя бы поверхностно, как ему ехать, это не мешает ему сейчас проглотить огромный ком в горле, внутри которого набиты молитвы и исповедания.       — Выключи полностью сцепление, — командует Юнги сзади.       Чимин поворачивает правую ручку на себя до упора, поджимая вместе с этим губы. Блондин выглядит более расслабленным, чем он, хотя на деле все должно быть наоборот. Юнги буквально доверил свою жизнь новичку, ещё и сидит без шлема и жилета. Он спокоен. И Чимин хочет подражать этому спокойствию.       — Включи первую передачу и опусти левой ногой рычаг вниз, — Мин вроде не прижимается особо и не настолько тесно находится возле Пака, даже держится за заднюю часть байка, но хриплый голос звучит точно над ухом, он негромкий, диктует неспешно, словно уверенный в Чиминовых способностях, чем отвлекает сосредоченность. — Как можно плавнее отпускай сцепление, и одновременно ставь на подножку левую ногу. Сейчас тронешься, — подметил он.       — Умом?       — С места.       Чимин выполняет указания, и ощущает, как страх с моментами действительно уходит. Он выкатывается медленно через весь двор, целенаправленно выезжая на автодром и стараясь не задеть кирпичные стены. Скованность велит быть аккуратнее, но на подкорках где-то уже кричит: "Дай газу, черт возьми!"       — Если хочешь во время езды переключиться на другую передачу, тогда выключай сцепление и поднимай рычаг до нужной отметки. Только, блять, не убей нас.       — О, не волнуйся! Доставлю в лучшем виде, — громко отвечает Пак, когда чувствует себя в своей тарелке. Он быстро адаптируется, как всегда это показывает практика, поэтому словив несколько фишек управления байком, он начал медленно, но смело набирать скорость, не выходя за пределы разумного.       — Если только на тот свет, — добавляет Юнги, и, пусть не видно, но Чимин знает, что он сейчас ухмыльнулся точно чеширский кот.       Заброшенный автодром представляет собой большую асфальтированную полосу, извивающуюся в хаотичном порядке. Старая выцветшая краска обозначает старт, а вдоль дороги порой могут встречаться небольшие пробоины, объезжать которые придётся с осторожностью и готовностью свалиться на хрен. Чимину не страшно доезжать до поворота, останавливаться и, перекатываясь с помощью ног на сто восемьдесят градусов, ехать по тому же маршруту. Он не готов пока учиться поворотам, и со всем пониманием Юнги не спешит давить на него, тихо наблюдая за своим подопечным. Удивительно вообще то, что нет до сих пор падений.       — Если захочешь поворачивать, налегай с силой на руль с той стороны, в соответствии которой собираешься повернуть и немного наклонись туда же всем корпусом. Смотри не под колеса мотоцикла, а вперед, по направлению его движения, понял? — тот уже говорит громче, чтобы Чимин смог расслышать последние от него наставления.       — Всё понял, сержант! — в тон ему отвечает Пак, но поворачивать не рискует.       Только с третьей или четвёртой попытки он осмеливается наклонить корпус вместе с направлением руля. Скорость байка уменьшается, ибо Чимин откровенно боится поддерживать скорость вместе с такой опасной для него маневрированностью, поэтому чем больше он старался сделать все осторожно и медленно, тем сильнее он начал ощущать, как вот-вот полетит вниз вместе с байком.       — Сейчас ебнемся! — предупреждает Чимин, и чувствует, как скользит по сиденью.       С управлением тот действительно не справляется, слетая на асфальт, но успевая выставить перед собой руки. В ушах гудит то ли от адреналина, то ли от страха, что сколько бы он не страховал себя – все равно навернулся.Транспорт должен был больно прижать ноги, он почти готов был сматернуться на весь автодром, только, стоило ему открыть глаза, чтобы посмотреть, куда свалился этот кусок металла, стало малость стыдно. Нет, не малость, он почти залился банкой краски и пропах весь стыдом.       — Я знал, что ты придурок, но это уже никуда не лезет,  — вздохнув, комментирует Юнги, стоя с мотоциклом и оценочно глядя вниз на Чимина.       Скорость была настолько минимальной, что байк просто не смог повернуть, пока Чимин, как сказал ему Юнги, уверенно направлял корпусом дорогу, и так и пошёл ко дну в одиночку.       — Всё окей? — голос блондина отвлек Пака от внутреннего разочарования, вбивающего ударные волны по вискам. Всякие попытки оправдать себя сводились к простой неопытности и первому разу, но от этого менее стыдно не становилось. Одним словом, ну с кем не бывает? Чимину больше всего сейчас не хотелось бы смотреть в глаза Юнги, на которых, он уверен, отображается таблоидная доска и штамп "Провалено", однако и сидеть дальше посреди автодрома тоже было глупо.       Хотя упавшая на ноги тень говорит о протянутой руке, ожидающей ответа. Юнги стоит прямо над ним, придерживая руль байка и тихо вглядывающийся на раскисшего приятеля. Тот как будто проиграл в чемпионате, а не ударился в полете. Чимин смотрит под себя печально, поджимая губы и, набирая немного воздуха в лёгкие, отвечает:       — Я в порядке, — торопливо поднимается без помощи, хлопая попутно по своим штанам.       — Наездился? — спрашивает дальше Юнги, нагибая голову, чтобы выцепить чужой взгляд.       — На самом деле нет, — признается парень. Он выпрямлямляется вместе со своим здравомыслием, отрезвляющим голову от инфантильных слез.       — Тогда я сяду там на скамейке, — говорит он. — Тебе лучше пока не поворачивать, согласен?       — Абсолютно, — соглашается Пак, а потом становится на место блондина, перенимая вес байка в свои руки.       Ошибки будут обязательно переработаны и утилизированы. Это алгоритм любой системы.       Чем дольше он катался вдоль всей гоночной полосы, тем точнее становился его баланс, тем яснее перед лицом виднелась улица и тем смелее скорость увеличивалась. Это было первым развитием и добытым результатом посредством стараний и рисков, всяко испробованных по мере езды. Он так же продолжал падать, забивая собственные колени либо локти уже без пелены угрызения за неудачи, хотя ушибы были нестрашными, а значит невербальные упреки со стороны – отвергнутыми. В конечном счёте, он словно сливался с транспортом, становился его недостающим механизмом – глазами целого организма.       Чимину хотелось смеяться от восторга – он смеялся, хотелось закричать во весь голос, опустошая застои внутри тела – и он кричал, игнорируя чье-то присутствие. Возможно, он мог себя чувствовать также когда-то, сидя на крутых аттракционах, однако по-прежнему это не сравнимо с теми эмоциями, что с предыханием заполняют каждую крошащуюся трещину. И ему несложно представить, как бы он рассекал ветер с неприемлемой для дорожного движения скоростью. Та бы выгибала стрелку на панели к противоположной стороне, а шум в ушах стоял бы до того оглушающим, что, возможно, все бы закончилось весьма неудачно, но секунды удовольствия того бы стоили.       Ведь ты бы, черт возьми, летал.       Чимин не то чтобы задумывался когда-то о крыльях за человеческой спиной и её аэродинамике, но сознанием успел сравнить себя с парящей птицей. Ведь каким бы синонимом слову "свобода" не наградил его молодой механик, однажды данная такая "свобода" девушкой давно заменила ему форменную интубационную трубку при наркозе; словно капля кислорода для утопающего или глоток надежды под обстрелами.       Чимин не может даже попытаться собрать из осколков чашку, если жизнью наученный разбивать те о стены.       — Спасибо за хорошие впечатления, — благодарно кивает парень, держа под рукой шлем.       На часах около пяти-шести вечера, Пак больше не может задерживать Юнги на автодроме, где тот почти что дремлет, и отвлекать от своей работы, поэтому приволакивает добровольно шайтан к бордюру, приворачивая шумными звуками к себе внимание. Блондин дергается от резкости и растерянно осматривается вокруг, словно доселе вовсе не блуждал по углам своего подсознания, а внимательно высматривал, чтобы Чимин не набил себе случайно шишак. Этим Юнги развлекает Чимина короткое время, пока тот не поднимается на ноги, перенимая в руки центр руля.       — Ты поработал отличным каскадёром и помог мне проверить байк, — довольным, но заметно – сонливым тоном, подстебнул Юнги, снимая транспорт с подножки и ведя рядом с собой по дороге в мотосервис.       — Им за этот риск платят, — уточняет шутливо Пак, стягивая с себя неспеша перчатки.       — Ты ещё зелёный для гонорара.       — А для своего личного байка?       Юнги цокнул:       — Даже речи быть не может, — театрально печалит этим Чимина.       — Я соберу денег и ты продашь мне один из своих на складе, — указывает пальцем парень, будто ему давали право устанавливать правила несуществующего договора.       — Права на вождение сдай сначала, потом приходи, — заканчивает тему Юнги вымотанным тоном. Он фиксирует байк на том же месте, на котором Чимин его впервые увидел и достает пачку сигарет.       Пак пообещает для себя, что он придёт, но только после того, как достанет всего одну таблетку с колбы трясущимися пальцами и сотрёт в порошок её на своей столешнице. Он постарается, чтобы, расплачиваясь в автошколе за свои учения, на разглаженной купюре не оказалось лишней пыли.