Близки к сердцу(вене)!

      Вы знаете, каково это – быть любимым? Нет, – быть первым и последним, которого по-понастоящему когда-нибудь любили?       Чонгук стоит неподалёку от двух влюблённых, грозовой тучей затягивая романтичный небосвод.       На самом деле грезит похожими бестселлерами о глубокой любви; редко, но придается чтению, имеет единицы любимых произведений, сюжетная линия которых заполонили его железобетонную яму. Он человек простой, излишне нежный к близким, но ближе Тэхена имеет разве что родителей. Он то ли уверен, что нынешнее общество сложно привлечь надёжным темпераментом, оттого в своём кругу остались немногие – на пальцах можно пересчитать, – то ли давно принял для себя неозвученное решение не подпускать в затворы своего сердца, пока оно наполнено ирреальными фантазиями; больными девчачьими мечтами об одном затворнике.       У Чонгука никогда не было отношений. Даже больше – он-то и целовался вряд ли с девочкой, если не вспоминать маминых подруг, любящих на шею вешаться и обдавать стойким шлейфом одеколана по самые гланды. Для него весь прописанный процесс под весенней сакурой кажется настолько широкомасштабным, что трансформируется в окончательное табу со всеми установленными сигнализациями по сквозным закраинам. Что может быть ужаснее поцеловать нелюбимого? Воспитанный чувствами и моралями, совесть бы пригрозила пальцем и закричала раскалистым воплем родной матери. Измена самому себе! Утраченное достоинство, ни капли самоуважения! В конечном итоге, он всяко откладывает личную жизнь в будущее, якобы, успеет найти красоту глаз и тёплых берегов.       Его никогда не спросят, почему он отдаёт предпочтение тихому кафе вместо чего-то шумного или изысканного. Они подумают: смазливым мальчикам нужны не менее смазливые декорации со сладкой атмосферой. А Чонгук и не сознается, что выбранное место – это издержки любимой книги, откуда начинается история. Ему не интересно, как выглядит кафе, вкусная ли там выпечка, ведь он вряд ли и кусок сумеет проглотить; тематическое это место или недорогая забегаловка. Он машинально выбирает то, что хоть немного помогает ему представить жизнь колоритной, обильной и богатой на свое цветение. У Чонгука не спросят, почему он любит май, а он и не ответит, что это месяц его нового эпизода в жизни, его первого чувства неподъемной влюблённости.        Чон всегда задумывается, каково же это – быть любимым. Не кем-то из героев фильмов, а кем-то явственным, у кого волосы блестят вишневым отливом, свитера разложены по цветовой системе построения и рубашка обязательно растегнута у воротника. Тэхену не нужно быть написанным зарубежным автором или известным классиком, чтобы разжигать огни под кожей, ведь он – воплощение осенней хандры и горячих слез. Опечаленное лицо поэзии. Чонгук, глядя в карие глаза, способен лицезреть восковую свечу с горящим фитилем и начатый лист шероховатой бумаги, вымазанной в чернила каллиграфическим почерком. Настолько радужка Тэхена привлекательна; настолько карий выглядит особенно.        И чем чаще он стал появляться на виду, тем сильнее взгляд привязывал к себе, вызывая не подлежащее его устоям привыкание. Даже невооружённым глазом можно было заметить, насколько зачастил Ким в ночной клуб. Его все чаще можно было заметить в углу барного столика, выпивающего молочный коктейль или один из рандомных безалкогольных напитков, не успевших опробовать доселе. Тэхен никогда не поднимался со своего места, изредка мог позволить себе выйти в уборную. Его внимание украдкой оглядывало изо дня в день весь зал, задумчиво петляло по периметру, пока острый язык защищался от незнакомых обращений, голосом не удовлетворяющих слух. Будто они все не те, кого Ким хотел бы услышать.       Чонгук будто бы тоже был не тем, кому он рад.        — Ты и сегодня здесь. Много свободного времени в последнюю неделю? — говорит Чонгук, опускаясь на сиденье рядом.       Тэхен смотрит сквозь него, словно через призму, хотя старается выглядеть совсем иначе. Губы не отрываются от трубочки, сконцентрированно кусают зубами и противно сербают коктейлем на дне стакана.       — Мг, — мычит он тихо.       Чонгук старается проследить за чужим взглядом, оборачиваясь назад и стараясь выцепить что-нибудь, что может показаться настолько интересным для Тэхена, чтобы его тело оцепенело в одном положении с прожигающим любопытством. Людей не так много, как могло бы быть. Любой падает на оценочное суждение Чонгуку и измеряется тяжелым сканером, на который единицы из посетителей умудряются обернуться, давясь собственным напитком от необъяснимого дискомфорта. Все они выглядели приземленно, возможно по отдельности можно было высмотреть что-то уникальное, но в совокупности – общее радужное пятно из таких же ярких образов, которые нередко называют постыдной вульгарщиной посреди улицы. Странным было только то, какой Ким неправильно сдержанный во всем происходящем – не так, как это выглядит в основном. А что уже было говорить о его внезапных выбросах с визитами? Чонгук никак не может даже примерно догадаться, о чем думает Тэхен, но он точно уверен, что среди всей толпы нет кого-то, кто в его вкусе. Просто потому, что Тэхен не такой. Он своеобразный, не для всех понятный и малость педантичный. Ему не природно цепляться за абстрактных и безалаберных оторв, одетых в помятую футболку и короткие юбки.       — Ждёшь кого-то? — поинтересовался Гук после того, как удостоверился в отсутствии интересных объектов в зале.       — Да, наверное, — неуверенно отвечает старший. Он неестественно вжимается в подушку стула, словно старается этим слиться с мебелью и перестать быть настолько видимым.       У Тэхена всегда была привычка недоговаривать, всячески держать на расстоянии даже тогда, когда, казалось, ближе быть уже нельзя – на самом деле оставался крошечный шаг, переступить который было бы пересечением доверия. Ведь Ким – точно недописаное письмо любимому: всегда безропотный, хворающий на взаимоисключение и умалчивающий идею томительного признания, словно воспитанием запрограммирован на обоюдное мучение. Ему сердцем заложено быть таким скупым и парадоксально богатым на свой внутренний мир.       Чонгук невесело вздохнул, отвернувшись корпусом за барную стойку и постучав ладонью по вымытой до блеска поверхности.       — Чимин, — подозвал тот, — сделай что-нибудь безалкогольное.       — Ага, — безразлично отозвался парень, вытирающий бокалы в руках, и оперативно повернулся к стойке с ингридиентами.       — К нему часто заходит эм.. друг? — заинтересованным полушепотом спрашивает Тэхен, украдкой осмотрев фриковатого бармена с выкрашенной головой. — Шатен с овальной формой лица и в странной одежде?       — Странной?       — Ну, в смысле неформальной, — исправился студент.        — А, бывает здесь по выходным, — Чон сложил руки в замок за столом, упираясь взглядом в профиль своего друга. Воодушевление в лице Кима можно было ощутить вибрацией каждым кончиком пальцев. — Хочешь узнать о нем?       — Да.       Чонгук хмыкнул. Готовый стакан с лимонадом подъехал на небольшой дистанции, чем выдернуло администратора от прожигания тэхеновых очертаний и заставило взглянуть на того, кто, пропев лаконичное «Не заляпайтесь, сэр», вернулся к надлежащим ему обязанностям.       — Когда там Хосок к тебе собирается? — стараясь перекричать шумные басы музыки, Чонгук опоздало возвращает чужое внимание.       К нему же прилипает пронзительный взгляд Кима, говорящий этим о многом.       — Не знаю, это важно? — пожимает плечи Чимин.       — Давно не видел его щедрых чаевых.       — Тебе и не светило никогда их видеть, они мои, — цокает он. — По субботам точно высиживает жопу прямо на, — парень бросает оценивающий взгляд на мужчину, сидящего за барным стулом, и ведет бровью, — этом месте.       На втором стуле от начала барной стойки, значит. Чонгук оборачивается к Тэхену, после которого остался лишь пустой стакан, прижимающий несколько купюр.

***

      Он действительно пришёл в субботу. Или лучше описать это как они пришли?       Первым притаранился, очевидно, Тэхен. Он заранее устроился в конце барной стойки – у самой стены, где темно и едва падает свет. Оттуда отлично виден диапазон клуба, а он сам остаётся как бы за бортом общего корабля. Это играло на руку, как мог наблюдать Чонгук, – единственный, кто интересовался его присутствием и всемерно искал пути к короткому разговору. По сути, в таком положении Тэхен просидел около двух часов: с трубочкой в зубах от нового коктейля, регулярно мигающим телефоном, оповещающем о времени, и с драным рюкзаком рядом, в котором остались материалы для предстоящей сессии.       Хосок появился нескоро для Тэхена, но, тем не менее, это случилось: вальяжно падая на стул перед самим барменом, мужчина тут же заражается заливистым смехом и широкой улыбкой, от которой выступали морщинки у глаз, а они сами сужались до крошечных полумесяцев, напоминая скорее молодого студента, чем взрослого состоявшегося дядю. Тэхен попадает в крепкую хватку оцепенения, как будто весь его план обрывался после задачи выловить нацеленный субъект. Как действовать дальше?       Ким делает судорожный вдох.       Просто встать и, как стереотипная двустволка, присесть рядом, может, попросить угостить его за свой счёт, или наоборот – самому заказать для мужчины коктейль? Как правильно знакомятся в заведениях, вроде клуба, чтобы сложить о себе правильное впечатление? И нужно ли ему это делать, если формально они уже знакомы, просто не успели в порыве духовного слияния с жизнью (познания правды или пьяного бреда) узнать имена? Хосок вообще помнит его? Быть может, будет достаточно упасть рядом и начать всё с той самой темы, на которой они закончили в последнюю(первую) встречу?       Тэхен, отбрасывая лишний балласт мыслей одним струсом головой, барабанит нервно пальцами по пустому стакану и закусывает нижнюю губу, прежде чем собрать остаток дерзости и освободить свое место, чтобы на отдаче всех песен доплясать до Хосока.       — Привет, — голос предательски ломается, издавая что-то неуверенно трагичное.       Чужой взгляд медленно отрывается в сторону обращения, как бы нехотя, или, наверное, не совсем убежденно, что именно ему стоит обратить свое внимание:        — Привет, — с тем же сомнением отвечает (не)знакомец. Он торопливо оценивает Кима в полный рост, отмечая, что вряд ли видел его раньше.       — Ты не помнишь меня, наверное.       — Ты угадал, — поджав губы, сознается тот.       — Я Тэхен, мы виделись около двух недель назад. Здесь, в курилке, — парень попутно указывает пальцем в сторону выхода. — Разговаривали о бренности жизни, ты ещё львов упоминал и овечек. Помнишь такое?       Что бармен, что Хосок потупились на него глухим взглядом. Тэхену показалось, что под теплым свитером прошелся электрический заряд к шейному позвонку и затянулся тугим узлом совсем на мгновение, перекрыв на выдохе его жалобный стон. От розоволосого бармена едва можно было услышать сорванный хохот, что он до последнего старался подавить.       — Мне показалось, что ты заинтересован в философии Гертмана Шопенгауэра или Хайдеггера, — он отважно проигнорировал насмешливую реакцию.       От барной стойки прокатывается ещё одна серия хихиканья под нос, потому Чимин, оперативно среагировав на свою палевность, отвернулся, сбежав к остальным клиентам и позволив этим решением выдохнуть острым парам глаз Хосока.       — Эм.. что насчёт Ницше? — шатен нервно усмехнулся парню, якобы очнувшись от постыдной занавесы перед своим другом.       Тот сперва молчал, пронизывая его до боли вычисляющим взглядом, как будто спектр примитивного ответа вызывает в нем что-то горько-подозрительное, однако следом отвечает воодушевленное:       — Да, тоже неплохо! Хотя мне по душе Дэвид Халл.       Дышать ему стало действительно легче, хотя рядом с Хосоком хотелось сорваться и уйти в уборную, успокоить клокочущий двигун в груди, вытеснить постороннее давление и навязать привычное ему спокойствие, что всегда сопровождалось иронией и глубоким взглядом. Тэхену откровенно чуждо беспричинное волнение, не подкрепленное доводами собеседника или привитыми собой переживаниями. Единственное, он не хочет испортить о себе мнение, представиться неправильным образом или допустить казусных ситуаций. Тот факт, что он старается во благо утоления своего железного любопытства не даёт ему расслабить отражение боли в плечах, стиснутую плотно челюсть, от чего затылок давит напряжением, а неприятный ком собирается у горла.       — Давно интересуешься литературой? — спрашивает первым Хосоком после короткой паузы. Он как бы приглашает присесть рядом, оборачиваясь туловищем обратно к столику и отодвигая рядом барный стул.       — Относительно, — признается он, пока принимает немое приглашение, присаживаясь. — У тебя есть любимые книги?       Студент ставит галочку, подмечая лёгкость хосоковой ауры, переплетающейся ветвями с крепким духом, ощутить которое удалось оказавшись ближе, и безмятженого спокойствия в манере речи. Несмотря на пестрый внешний образ, он мог напоминать отполированную гладь озера, вынесенную на бумагу живописцем, хотя ещё в прошлую их встречу его можно было описать хаотичным литератором или мыслителем, как показалось Тэхену. Он в принципе почувствовал себя маниакальным фантазером, будто оголенный провод ощущающий чужой заряд.       Последним таким ярким интересом для него был Чонгук: всегда миролюбивый, но больно молчаливый, – на этой крепкой связи и закончилась его серия выискывания близких людей. По мере прожигания чередующих эпизодов в жизни, понемногу отсеивались не только проблемы, но и друзья, до тех пор, пока не свелись к единственному имени. Наверное, поэтому Ким сейчас сидит возле малоизвестного собеседника, которого он настойчиво выжидал в клубе последние несколько дней. Это банальная нехватка в общении со свежей личностью.       — Сложно выделить единственную работу, ты так не считаешь? — едва приподняв уста в полу улыбке, спросил Чон.       — Ты прав. После большого багажа прочитанного уже теряешься в названиях.       Хосок одобрительно кивнул:        — Может, тебя угостить?       — Я не пью.       — Молочный коктейль?       — Лучше безалкогольный мохито.       — Договорились, — Тэхен улыбается в ответ, переводя взгляд на сцепленные в замок перед собой руки.       — Обменяемся номерами? — спрашивает на выдохе, совсем не ожидая от самого себя, Тэхен, и Хосок рядом мельком косится в другую сторону.       Что сделаем?

***

      — Ты дал ему свой номер? — выгибает скептически бровь Пак, параллельно вытирая тряпкой поверхность стойки.       Хосок сидит, опустив голову.       Смена закончилась около часа назад, помещение осталось пустовать на полную ответственность Чимина, как дежурного, за которым была закреплена задача убраться в баре и закрыть клуб. На часах уже близилось к шести утрам, подходящий весенний рассвет понемногу заглядывал в окна и расстворял налитый танцпол довременной свежестью, а выключенные неоновые лампы в зоне почивающих вернули кожаным диванам образ простого кафе, куда сходятся выпить чашечку чая. Теперь там настолько умиротворенная тишина, что если бы не Хосок рядом, то выедала бы эта тирания перепонки и подняла бы Чимину артериальное давление до сосудистой деменции.       Хосок сидел за своим местом до последнего, составлял компанию товарищу и не позволял ему скучать, якобы и в гости к нему зайдет, раз начало дня так расставляет карты. Только Чимин после ухода Кима выглядел подозрительно настороженным и заносчивым. Кичился, пока провожал взглядом нового друга Хосока, всячески пыхтел себе что-то под нос, но лично ничего не предъявлял, будто выжидал для этого подходящего момента. Чон на это особо и не реагировал, дескать захочет – спросит, а он это и сделает со временем, потому что Пак та ещё балалайка бесструнная – быстрее выкрутится в морской узел, но не уснёт без правды.       И вот, интерес его все-таки доконал до решительных действий.       — У него щенячьи глаза, Чимин, разве я мог отказать? — жалостливо оправдывая свой выбор, пожимает плечами Хоуп, наблюдая за сменой выражения лица товарища.        Пак же поднимает взгляд на Хосока, уличая его во всех преступлениях своим импульсивным возмущением:        — Да он же ебучий содомист, ты обнюхался?       — Нормальный парень, литературой интересуется, — закатывает тот глаза.       — Ну да, — язвит Чимин, — а Дэвид Халл последователь философии какой-то неуместной в вашем разговоре биологии, но зато он американский гомо-активист, — он рваным движением швыряет тряпку в бардачок под барной стойкой и вытирает руки о полотенце. — Как думаешь, этот Тэхен просто позер во всей области философии или тонко намекнул о своих наклонностях?       — А ты выкрашенный в девчачий цвет и единственный из нас, кто разбирается где-кто пидарас, что это о тебе говорит?       У Чимина желваки едва ли не заиграли от презрения к ситуации и надменности. Последнее, что они могли натворить – это связаться с голубыми трубочистами и позволить себе быть частью педерастского движения. Почему им? Потому что Хосок без Чимина – это патрон без пороха, папа Карло без бухла, Холмс без Ватсона, — просто сокрушительный замес и без огнетушителя. Окружение одного есть напрямую окружением второго, знакомые варятся между друг другом и если знакомятся с кем-то из этих двоих, то второй идёт бонусом при следующей встречи. Настолько их тесная дружба переплетается в социуме, даже если самим за последний месяц видеться приходится строго раз в неделю.       — Просто ты необразованный и даже не знаешь, кто такой на самом деле Ницше. Книжки-то в руках держал последний раз, когда преподавательница в школе позвонила предкам.       — Слушай, — фыркает Хосок, — мои бабки не требуют знать, о чем пишут ваши скепсисы.       — Открой хотя бы раз справочник своей сестры для общего развития, — указывает Пак прежде, чем снимает свой бейджик и уходит в гардеробную для персонала.       И цвет у него вовсе не девчачий. Кто же виноват, что придурки в магазинах любят менять тюбики из-под красок в несоответствующие им упаковки?

***

      Чонгуку никогда не нужно много времени и прелюдий: вот будильник, здесь же и стакан настоявшейся воды, в трех шагах от него ванна, а одежду тот даже не снимал – так после смены и гаснет на подушке. Ему выдались круглые четыре часа сна в кровати, прежде чем подняться с болезненным мычанием, бросая понурый взгляд на настенные часы. Еще не проснувшийся до конца, парень замер в одном положении, схватившись руками за край кровати и вжимая голову в свои плечи. Под тяжелым весом его век образовалось размытое обличье комнаты, глаза настолько слабые и вымученные, что капризно не включаются в работу; церебральная сеть не успевает погружать трактовку мыслей – те сумбурно сливаются в общий залив, откуда по отдельности можно выловить кончиком пальцев скулеж и слезливые обиды на целое человечество, создавшее великую систему в обществе.       Однако он подрывается быстрее, чем начинает мыслить, ведь знает, что заведёт жалобы о несправедливости и сожалении к самому себе, и чем дальше Чонгук заплывет за буйки, тем ближе будет его отчисление.       Строгий распорядок дня воспитал в теле Чонгука дисциплину несмотря на трудности. Те со временем упорядочилось и, бывало, даже приносили некоторое удовольствие, особенно в периоды, когда необходимым было утонуть в работе и отключиться от внутренних эмоций. Всё идёт кругообразно: заканчивающийся день наутро и начинающийся через несколько часов после полудня, скромное трехразовое питание какими-то полуфабрикатами из круглосуточных забегаловок, постоянная работа за ноутбуком, из-за чего в оптике пришлось обзавестись очками, редкие визиты к матери, что становятся единственным отдыхом в старой спальне и блюдцем с маминым канапе. Тождественность всех событий запамятованные Чонгуком наизусть, он давно уже не выходит из очерченных собой границ, страдая от синдрома отложенной жизни. Он это не скрывает и не скрывается сам, потому и продолжает систематически не притрагиваться к воде у тумбочки, позволяя той настояться и покрыться противным запахом тухлых яиц.       На телефоне отображает входящее уведомление. Чон отвлекается от чистки зубов на пиликанье звука, и по-дурацки улыбается, поскольку знает, кто и что ему пишет. Это приятнее, чем звон будильника, и бодрит сильнее, чем чашка кофе.       Ему хватает десяти минут, чтобы собрать вещи, после выскочить уже из лифта, толкая нечаянно попутно девушку, от которой к спине присыхает злобное цоканье.       KimV: "Я у входа, ты скоро?"       Чонгук смотрит еще раз в затемненный экран, будто волнуется, что сообщение вот-вот удалится на его глазах. Эта идиотская улыбка мерцает с таким же трепетом, как и детское волнение перед неожиданным сюрпризом.       Тэхен действительно уже ждал у здания, вполслуха напевая себе мелодию. Он оперелся о бетонную стену, закрепив очарование своего вида держащими в руках стаканчиками. Вот так непринуждённо, привлекая к себе женское внимание и будучи одетым в длинное пальто, Тэхен украшал не только ветхий подъезд, но и тонкость мироощущения Чонгука. Как бы, будоражил его тихое спящее сердце, что давно покрыто плесенью и осотом. Глядя себе под ноги, Ким и не сразу обратил внимание на подошедшего парня, однако позже выпрямился, улыбаясь своему другу с протянутым напитком.       — Доброе утро, выспался? — пропел он весёлым тоном.       Чонгук смотрит на всученный ему презент, что уже успел подостыть до его прихода, однако по прежнему был в силах согреть руки на утренней прохладе. Тонкая струя пара, что успела почти развеяться, напоминала ягодный чай, который нередко хранится в кухонной тумбочке у Чонгука для вечернего отдыха. Он любопытно принюхался совсем на секунду, чтобы в следующий момент подвести взгляд на Тэхена:        — Малина?       — С мятой, — пожимает плечами тот.       Не изменив себе и здесь, Чон не мог не ответить одобряющим кивком, поддаваясь тэхеновому взгляду и растворяясь в отзеркаленном приветливом настроении. Ещё ни разу ему не удалось выстоять перед посторонним влиянием.       — Мы опаздываем, — безразлично констатирует Ким, якобы давая отчёт времени товарищу.       Хотелось бы сказать, что ему также плевать на пары, пока они угощаются чаем, съежившись от апрельского ветра и прячась за высокими панельными домами, не пропускающими вихри, что срывают слабые ветки деревьев, разбрасывая те по обочине; пока они вместе комментируют непосредственность утреннего движения, невольно хихикают с прохожих и обмениваются многозначительными взглядами, – так, как это было всегда – внутри тихого вакуума, откуда ускользает размеренный смех эхом, порой даже обрывками. Чонгуку по-своему греет сердце, слушая вой ветра рядом с безмятежным Тэхеном, кстати первым, кто расправился с ягодным напитком и выбросил пластиковый стакан в ближайшую урну. По мере разговора те двинулись по отсырелому асфальту после небольшого дождя, оминая большие калюжи и успевая сравнивать их с силуэтами чего-то материального. Младший поначалу тихо посмеивался, пока все чаще не стал метать внимательный взгляд. Рука Тэхена теплилась все время в кармане пальто, а вторая временами лениво клацала по телефону и изредка набирала кому-то текст. Чонгук уперто игнорировал убывающее присутствие старшего, ведя свой монолог дальше, пока внимание Кима полностью не выскочило из чонгуковых ладоней. Он поэтому притих, временами стреляя оленьими глазами в сторону друга и допивая остатки чая, не осмеливаясь подать новый назревший вопрос до последнего:        — Как тебе Хосок?       Тэхена это отвлекло не сразу:        — Он.. интересный? — задумчиво ответил он, не оторывшись от диалога. Чонгук скептически хмыкнул, когда не увидел должного внимания, и ещё раз взглянул на экран чужого телефона, содержимое которого было для него размытым.       — Нравится тебе?       — Выглядит надёжным другом.       Другом.       Первым делом хотелось цокнуть и закатить глаза, демонстрируя свое несогласие, тем не менее Чонгук промолчал, оставив диалог (не)завершенным. Все-таки, Тэхен всегда мог солгать, и в любой другой ситуации Чон бы ему неоспоримо поверил, поскольку тот отменный актёр и маскирует свои настоящие эмоции под шлейфом шаблонного прагматика, мыслящего сухими фактами. Но Тэхен не прагматик вовсе. Он любит читать классиков и балуется философской литературой, зависает в библиотеке часами и мыслит в широких масштабах, позволяя теориям существовать несмотря на её надуманность. И если ему внезапно стало интересно, Чонгук знает, что он не ошибся – это крепко засевший интерес на дне глазной сетчатки, сканирующий своего собеседника, а за разом и всю его подноготную, значит соврать близкому другу уже не получится.       Это вынуждает укротить скребущих кошек и проглотить твёрдый кусок переживаний. Чонгуку, единственное, не хочется упустить Тэхена, позволить ему уйти, бросив брюнета голодным-холодным, сиротливым щенком возле трассы. Ему страшно потерять хрупкую нить доверия, что и без того уже постепенно стала исчезать: Тэхен не горит тем сиянием, что была для Чонгука. Из жадности он, привыкший не делить подаренное внимание, хочет убрать из зоны (не)доброжелателей, ведь под сердцем беспокоится, что недостаточно хорош, и обязательно станет тем, кого бросят. Ведь однажды его бросят? Любимые уходят, и старый бабушкин сервиз однажды разбивается, разве это не очевидная вещь, к которой нужно относиться соответственно? Чонгук не думает, что когда-нибудь точно будет готов.       Он смотрит еще раз на Тэхена, когда те останавливаются у главного входа, и вот уже собирается попрощаться – увидятся ведь ещё, чего загонять себя в угол всего после первого разговора с Хосоком? Однако недуг тело не покидает, словно прессирует кости давлением и риском пустить по ним первую трещину. Будто бы под языком присох единственный вопрос, который Чонгук не осмеливается задать, на деле же – не знает даже, откуда испарина под рубашкой выступает. Он молчит и изворачивается под ответным молчанием Тэхена, смотрящим на него вопросительными глазами.       Чонгук спрашивает себя ещё раз: «Что мне нужно ему сказать?»       — Ну что, я пошёл? — вскидывает плечи Тэхен, не выдержав их томительные невербальные жесты.       Что сказать?       Парень напряженно выдохнул застоявшийся воздух в лёгких.       — Мы договаривались о караоке на выходных, — озвался внезапно Чонгук, — не опаздывай.       — Я всё помню, — улыбнулся он, и скрылся за дверью универа.       Чонгук провел Тэхена взглядом, сплюнув следом горьким ханахаки.

***

      Чимин вырисовывал вымышленные узоры на стенах вместо восходящих лучей уже порядочное время.       Хроническая усталость – это по-настоящему дерьмовое состояние. Полная апатия к действиям и отсутствие всяких причин подняться с постели, то же давление на мочевой пузырь не побуждает найти в себе остатки желаний жить эту жизнь. В пределах кровати любая задача кажется непостижимой, руки не хотят поддаваться силе мысли и проверить хотя бы телефон, бессвязные мысли после ужасного сна не могут закрепиться в целое предложение, все настолько безразлично и серо, что еще два часа – и начнётся тошнота, поднимется жар, начнутся первые круги реальных мучений. Так сказать, организм начнёт бастовать против своего хозяина и его бездействия. В описанных условиях Чимин хотел бы сказать, что боится обмочиться под себя или проглотить язык, но будем честны, ему откровенно плевать, когда это происходит в моменте.       Ему нужно было подняться и заехать к Хосоку, чтобы исполнить данное вторым обещание – выделить выходной и бросить под ноги голодному Чимину на растерзание, а будильник последний раз прозвенел, по ощущениям, ну, минут тридцать назад. За прошедшее время Чимин успел завыть от боли в теле, подкрепленной не только от ночной смены; счесать себе всю ногу от противного зуда и ощущения мелких жуков, и в завершение перевернуться на бок, чтобы не поперхнуться нечаянно собственной слюной. Хотелось бы ещё добавить, что он проклинает свою жизнь, или, возможно, утро, с которого все это начинается, но это уже будет наглым лицемерием.       Тогда он помог себе разобраться с невыносимым изнеможением, основанном на жажде в утренней дозе, иначе бы до конца дня ему было не дотерпеть – трезвый ум довёл бы Чимина до судорог и сбитого дыхания, абстиненция – амфетаминовая ломка, сожрала бы его не только психозом, но и физическими пытками в одинокой квартире.       Двадцати миллиграмм в двух таблетках хватает, чтобы раздробить те в пакетике ложкой и аккуратно вывести в линию. Скрутить купюру, сделать пару лишних телодвижений и проникнуться вкусом блестящей фортуны. Пак тогда опрокинул в экстазе голову, с такой резкостью и облегчением, что еще через десять минут не смог удержаться от потребности взлетевшего либидо. Это заняло, по меньшей мере, около пяти минут издержек на крышке унитаза.       Сейчас ему уже полегчало. Словно глоток воздуха из ингалятора, и Чимин, как образцовый астматик, смог привести себя в порядок. Выгрузив расслабленное тело из туалета, он попутно скинул выпачканное полотенце в стиральную машинку, а сам, не останавливаясь, направился в свою спальню. Теперь стоит наряженный возле квартиры Хосока, как и договаривались, с натертыми до блеска сапогами и любовно выглаженной футболке поверх безмерной олимпийки. Настоящий кавалер, но без цветов.       — Неужели в субботу утром такие пробки? — саркастически поинтересовался Хосок, открывая двери.       С порога Паку бросается в глаза посторонняя собранность. У шатена торс переливается глянцем после полировки наждачкой(мочалкой), нежные ноги ласкаются в плюшевых тапочках с лицом кигуруми, и только детородный агрегат прикрыт небольшим махровым полотенцем, вызывающим истерический сорванный смешок.       — Нужно было роздуплиться, — проигнорировав мерзкую мысль в голове, ответил второй, и Хосок, пропуская внутрь, понимающе кивнул, поняв чужой посыл с полуслова.       Чимин приехал за ним через две остановки, убежденный, что размеры его опоздания сравнятся с хосоковой (не)пунктуальностью. Он рассчитывал, что если водитель будет задерживаться постоянно лишний раз на минуту и останавливаться перед каждым светофором, тогда Хосок наверняка успеет найти, на каком углу квартиры точно потерял свою кофту. Только, несмотря на подсчеты и теоретические представления, подметив полную неорганизованность Бетти Буп, приправленную язвительным комментарием, Чимину мысленно хочется размять свои кости, хотя на деле он равнодушно ступает через порог коридора.       У Хосока шикарные апартаменты. Вероятно, по большей мере для того, чтобы оправдать ожидания родителей и быть доверительным звеном для частых визитов своей сестры у него, однако квартира куплена за не дешёвую, но честно заработанную цену. У него минимализмом воняет в светлых и темно-зеленых тонах, блестящий мрамор, выложенный под ногами, петляющие комнаты, неограниченные кухней, спальней и туалетом, и высеченные золотые узоры на стенах, создавая впечатление царских покоев. Чимин нередко поражается постоянной чистотой и отсутствием намёков на тонкий слой пыли, несмотря на то, что Хосока чистоплюем совсем не назовешь: где носки оставил, там они и будут загнивать, пока помещение не провоняет. В этом случае, очевидно, постаралась его сестра.       Девушка в юном возрасте, кажется, уже в выпускном классе, хотя Чимин помнит её совсем малышкой, только поступающей в среднюю школу и сверкающую ангельским взглядом в своего брата. Они очень похожи внешне. Тот же прищур, улыбка, стекловидные темные волосы, немного отличающиеся глаза, у неё они более зелёные, редкие для кореянок, но невозможно красивые, хотя взгляд с возрастом мало чем отличишь – те же дьявольские искорки на дне, своевольный энтузиазм на подкорках и широкая счастливая улыбка, что озаряла раньше утро, а сейчас, по мере взросления, обрела более серьёзного вида. Давон растёт непозволительно красивой, и Чимин уже сказал однажды, что та разобьёт сердца многим несчастным мальчикам.       — Чимин! — пропел восторженный звонкий голос с глубины квартиры. Девушка выбежала прямиком из кухни, одетая в атласную пижаму, босая, с наспех собранным пучком на голове, совсем не готовая к гостям, но неподдельно счастливая их встрече.       Мужчина тут же отвечает расплывающейся улыбкой, принимая в объятия школьницу и трепля её по голове. Хосок от этого закатывает глаза, но комментарии оставляет проглоченными.       — Не могу поверить, что тебе уже не пятнадцать с хвостом, — присвистывает оценочно Чимин, когда та, нанежившись в объятиях, позволяет тому снять обувь. Она стоит в проходе, искрящаяся, скрестив в замочек руки за спиной.       — А тебя ещё дедом не назовешь, — пожимает та плечи и перехватывает чужие ботинки, чтобы отставить в другой угол. — Будешь чай? Кофе?       — От чая бы не отказался, там отвратительно холодно, — признается Пак, когда вместе с Чонами проходит внутрь.       — Не чаевничай много, через пятнадцать минут уже выходим, — подмечает Хосок. — Мне только одеться.       — Я за эти двадцать минут успею здесь все облапошить, ты знаешь?       — Пятнадцать, — тычет Хосок недовольно пальцем. — Давон, следи за ним.       — Хен, иди уже, — шикает девушка, когда ставит горячую кружку перед Чимином. — Если не умеешь гостеприимничать, не нужно так много разговаривать, у тебя есть я для этого!       Хосок вертит носом и пропадает в своей спальне с полураспавшимся полотенцем, что уже слабо прикрывало его откровенный вид, в чем душа держится. Прохладный сквозняк из щелей окон, просачивающийся между его пританцовывающих ног, не особо будоражил до тех пор, пока дверь за ним с громким хлопком не закрылась.       Чимин, оставшись с сестрой друга, у которой порозовели щеки от стыда за брата, любопытствует, рассматривая Давон по мере приличия, и не опускает улыбки. Он порядочное время не видел её, ощущает себя, словно её второй старший брат, тот, кто вровень с Хосоком вложил часть своего воспитания в юную голову, и теперь, вот она – сформированная личность на пороге у взрослой жизни, вынашивающая крупицу чиминового характера и его тайных наставлений, которыми он с упоением делился, пока Хосок не видел или не слышал их разговоров. Его накрывает не столько тоска, сколько приятная ностальгия и волна воспоминаний, которыми хотелось бы поделиться, но всплывает крошечное сомнение. Молодёжь вообще любит разговаривать о таком? Рядом с Давон Чимин чувствует себя устарелым поколением, хотя он, на самом деле, разбирается во всех современных взглядах, во многих является их приверженцем, и, соответственно, сможет поймать её волну.       В то же время, он теряется, ведь социальный барьер между ними ощутимо сильнее, чем Чимин готов признать.       — Ну что, тебе уже нравится кто-то? — валит навскидку тот.       Девушка расположилась рядом за столом, прижимая двумя ладонями керамическую чашку со своей порцией чая. Одну ногу поджала под себя, позволив второй болтаться в воздухе, и рассредоточенно водила любопытством по лицу Чимина.       — Есть кое-кто, — без присущего девочкам стыда, признается она, не отрывая взгляд от чиминовых глаз.       Тот щурится:       — Это предательство? — драматически изумляется в следующий момент, выгибая в ужасе брови и отставляя чашку. — Уже не забыла, как звала меня жениться на тебе?       Давон поперхнулась своим чаем, нахмурившись от горячего пойла. Видать парень сказал полную дурость, раз младшая Чон опустила голову, пряча лицо за упавшими волосами.       Она оказалась смущенной, отметил позже Чимин, от упоминания её давней откровенности, связанной с влюблённостью в друга старшего брата. Ведь это непоправимая участь каждой младшей сестры – страдать в двенадцать от неразделенной любви к красавчикам, невообразимым образом подружившимися с такой кляксой, как их брат. Писать короткие записки в свой дневник, сочинять первые стихи и прятать стыдливые глазки, или наоборот – проявлять обольстительную напористость – это крошечное табу ровно после прозрения. Наверное, оно знакомо не одной девушке. Давон выросла в кругу хосоковых ребят, каждым была обтрепана за волосы и обезопасена защитой, поэтому успела избаловаться вниманием, а за ним и повысить стандарты к её ровесникам. Только, в следствии отношения её не постигают.       Чимин расхохотался, упустив острый взгляд девушки из-под спавших волос к лицу. От мерцающих изумрудных глаз, точно сельвы – дождливых и экзотических, строкой бежали невыскзаанные убеждения, о которых Давон, как бы не сжимала руки под столом, не осмелилась рассказать, тихо прислушиваясь к отпускающим шуткам мужчины и натянуто посмеиваясь. Словно так и надо, так и должно быть.       — Это глупо? — поинтересовалась Давон. — Любить кого-то, кто в тебе девушку не видит, — понуро говорит она полушепотом, закусывая губу со скрипом сухой кожи.       — Насколько слепым нужно быть для этого? — незамысловато и без тени большого удивления, парирует Чимин, размешивая в чае вторую ложку сахара.       — Не знаю, — она пожимает плечи.       Он вздыхает:       — Мальчики – придурки, особенно в вашем возрасте, — Чимин тычет в неё ложкой, — пока прямо не скажешь – не поймут. Мы же не в семнадцатом веке в конце концов, будь смелее и дай ему уже по затылку сумкой!       — Ты уже получал когда-то?       — За кого ты меня принимаешь?       Давон почти обмолвилась, как из коридора донесся недовольный голос брата:       — Долго ты ещё, принцесса?       Мужчина закатил глаза и нагнулся ближе туловищем к младшей:       — Зато брат твой – бестолочь, — уже тише добавляет Чимин после короткого кивка Хосоку. — В дурака в универе наигрался, теперь в любви – как в самоваре!       Подмигнув хихикающей девушке, Чимин потрепал её по голове вместо прощания и выскочил в коридор, оставив недопитую чашку чая почти остывшей.       Они настолько редкие посетители кафе, что запах здешней выпечки сразу же обволакивает язык Чимина и отпускает хлестающую волну слюны, а за ней и высокая нота, взятая урчащим животом. Под аккомпанемент коллективного хора можно было едва расслышать лёгкую мелодию в зале.       За уютным столиком Хосок с порога заказал себе чизкейк, когда как Пак остановился на каких-то мясных изделиях из мучного, названия которых выговаривал через раз. Парни, наверное, впервые за все время прибытия в заведение, закрыли рот и позволили себе насладиться ланчем, запивая весь объем пищи либо стаканом воды, как посчитал Чимин, либо чашечкой крепкого эспрессо, как захотел Хоуп.       — То есть, ты ездил на халявном мотоцикле с братом Джина, — констатирует факт шатен.       — Прикинь, — улыбается второй, — и это после того, как я обгадил все лицо старшей белогривке. Ну дикость же?       В голове проносится хронология событий, приятными впечатлениями щекоча настроение. Чимин не соврал, называя это дикостью, но также это совсем не значит, что его не будоражит новое знакомство, воспетое на настолько абсурдных причинах. Юнги непонятный для него, самую малость интересный тем, как ненавязчиво располагает рядом и разжигает интерес на тот короткий промежуток, пока те рядом. После о нем и не вспоминается особо, мысли не могут выловить ни имени, ни ассоциации с прошедшим днем – словно призрачные приключения со стертой памятью к их завершению. Юнги вроде тактичный и равнодушный, пока не подмечаешь тонкие докучливые движения, он как будто стоит на расстоянии, но подаёт немые жесты, или не даёт согласие, хотя активно поступает в соответствии с условной просьбой. Его не существует, но на периферии витает рядом, надавливая своим присутствием. Призрак? Фантом? Марево? Фата-Моргана? Чимин ещё не так давно считал его едва знакомым, зато теперь, не прилагая максимум усилий, но получая отвержение, Юнги делает безотчетные шаги навстречу.        — Я не понимаю, — задумчиво бросает Хосок.       Они перекинулись понимающими кивками во время трапезы, нагнув головы пониже к тарелкам.       — Я немного по шпионил за ним, — признается он, вытираясь параллельно салфеткой. — Точнее, я просто увидел его на выставке и сделал вид, как будто интересуюсь мотоциклами.       Хосок выломал бровь, видно, желая добавить колкую мысль, что не понравится Паку. И оба это понимают.       — Вот, сперва я думал, он снова меня в шею прогонит, или сделает вид, что меня нет, но под конец он говорит мне: «Ну, приходи, так и этак, я буду кошмарно рад тебе, Чимин, ты мой герой после всей ситуации с Джин-хеном, я, блять, даже откупил тебя у ментов. Настолько рад, что нашелся хоть кто-то с твердым кулаком», — эмоционально жестикулируя, объясняет Чимин. — Кто я такой, чтобы не повестись на его лесть?       — Юнги последний в списке возможных, кто будет как-либо гнобить Сокджина, — фыркает второй. — Язык не вывернется.       — Я не могу дать другого объяснения. Он сказал, это расчёт за то, что его брат вёл себя как мурло, но ты сам поверил бы в эти слова? — вздыхает устало парень, цепляясь губами в стакан воды. — Мы с ним даже не приятели, чтобы настолько топить за справедливость и мир во всем мире. Может поэтому они с братом на разных социальных отраслях? У одного альтруизма полные штаны и ни гроша в кармане, а второй законченный скупердяй – просто уникальный родственный дуэт!       — Или он всего лишь пытается своеобразно подружиться с тобой, — жмёт плечами Хосок. — Для меня Мин в принципе странный. Объективно. Косвенно знаком с ним ещё с третьего курса, раньше злым ходил и нервным, а теперь потеплел, может девственности лишился – хер его знает, но зато вместо замесов с пацанами чинит байки и мирно выпивает виски по праздникам, хотя из коммуникабельностью все настолько дерьмово, что он будто из амазонки выскочил. Я не знаю, откуда у него вообще друзья появились с такой-то обособленностью.       С одной стороны, хотелось возразить. Обособленность? Присутствует, даже в больших количествах. Однако рядом всегда хозяйничает его невзрачный компанейский дух, к которому если хотя бы вслушаться, то обязательно проникнешься, Хосок не видел этого? Разве не он знает Юнги дольше, чем Чимин?        С другой же, Хосок прав. Неприметные и угрюмые отталкивают, удивительно, что Юнги не превратился в полного отшельника без окружения, если и те не подаренные братом – более сговорчивым и красноречивым из них двоих.       — Он просто воспитан Сокджином, разве не видно, откуда корни? — закатывает глаза Чимин.       — Да, аура у них относительно схожая, — с хохотом соглашается Хосок.       — Неприятная, — уточняет Чимин.       — Как две собаки, — усмехается он. Обоим нравится ловить это общее настроение и они заражаются заливистым смехом, отталкиваясь от стола и пряча лицо руками.       Хосок отвлекается на экран телефона, по сути не впервые, но теперь несколько раз чаще, просматривания ленту однотипных диалогов, незамысловато клацая на две буквы и нажимая отправить. Чимин поначалу не реагировал, ссылаясь на рабочие дела, тем не менее с каждым следующим лишним телодвижением в их разговоре постепенно выводил на единственный вопрос:        — Девочки пишут? — играет кокетливо бровями.       — Если бы, — как-то шутливо отвечает Чон. Он блокирует экран смартфона, пряча его за чашкой кофе, и связывает пальцы в замок перед собой. — Это тот.. Тэён(?). Из клуба который.       А, ну конечно.       Чимин заметно мрачнеет, уже начинает шумно вздыхать, выражая усталость от зелёного студента, якобы для него эта тема давно похоронена и присыпана сырой землей, и откидывается на спинку, прикрывая тяжёлые веки. Он хотел верить, что больше к гомо обсуждениям те не вернутся, но путь оказывается тернистым, а Хосок дубовым и совсем неповоротливым для того, чтобы огибать лишние проблемы.       — Напиши ему, что ты занят, — предлагает он.       — Он хочет встретиться, — сам будто не веря в сказанное, читает Хосок всплывшее уведомление и щурится, словно подозревает предательство со стороны отличного зрения.       Верит ли Чимин в судьбу? Нет, даже близко не находит в этом логики. Совпадение и удачное стечение немыслимых событий сводят незнакомых людей, что по таким же необъяснимым обстоятельствам решают сблизиться по своей или вынужденной воле. Хотя, в конечном счете, только им решать, оставлять ли при себе ключи от общей комнаты, в которой оказались загнанными на сутки. Хосок же может даже не заходить в эти всратые двери, ибо не имеет ни одного прописанного повода способствовать развитию. Почему прямо сейчас все происходит совсем иначе? Разве Чимин не прав, и Ким Тэ(х)ен совсем не рассадник мужицкой похоти? Разве не будет правильным обеспечить себе безопасную зону из правильного окружения, у которых не будут в голове шизанутые фантазии об однополом замесе?       — Он тебе интересен, пидор старый? — стараясь не ловить испепеляющий взгляд Хосока, спрашивает тот.       — Успокойся уже, — усталым тоном от посторонней паранойи ворчит шатен. — Он не такой, я спрашивал.       — А ты такой? — возвращает свое внимание с настолько серьёзным видом, который, наверное, никогда не отображался на лице Чимина по отношению к их дружбе.       Хосок многозначительно промолчал, опускаясь доедать свой десерт и наотрез отказываясь давать настолько очевидный для Пака ответ. Нет, это не засевшая обида и не разочарование, Хосок показывает свое отрицательное отношение ко всему, что пытаются ему навязать, упирается в свои идеалы и не даёт сманипулировать им на оправдания. Продолжая дальше заглядывать в телефон и допивая остатки эспрессо, Чон знает, что другу говорить ничего не нужно. Или стоило бы, но он этого не делает, оставляя за спиной неважного и второстепенного.       — Я просто страхуюсь, — в конечном счёте говорит Чимин, смирительно поднимая руки и действительно успокаиваясь. — Но я вас ни хрена не благословляю.       — Вот терпеть тебя не могу, веришь?       День кажется тягучим и насыщенным до самого его конца. Разговоры в кафе затягивались не прерывистым смехом, полным погружением в новости и ненавязчиво сплавленными деньгами на еду, что по мере утекающего времени заполняла стол грязными тарелками. Они, напоминая друг другу о былых встречах, вернулись к истокам и бесконечным восторгом от компенсирования минувших недель, когда парни были утоплены в своей жизни. Сейчас уже, в полусвете от ярких подвесных светильников в кафе, скуривая последнюю сигарету перед прощанием, Чимин пронизывающе исследует Хосока: его тот же прищур, подобный младшей сестре, натянутую улыбку, скрывающую усталое лицо, и быстрое клацанье пальцев по клавиатуре телефона, периодически спрятанное в карманы от лица Пака. Якобы он не заметит настолько частое отслеживание входящих сообщений, и скользкие взгляды к телефону. Ведь не глупый совсем, но продолжает верить убеждениям шатена. Раз сказал, что все в порядке, значит так и есть?       Не первый и не последний, поматросит мальчика и бросит, разве нет? У Хосока с приятелями всегда разговор короткий был.

***

Не оставляй меня дышать, Не оставляй меня истекать кровью

      Глянув ещё раз на наручные часы, стрелка которых подбивала семь вечера, Чонгук волнительно шаркнул бесчисленный раз по рассыпанной груде камней носком своих кроссовок. Его трепет приятными покалываниями дёргает пальцы, потому парень, спрятав те в карманы своего лёгкого чёрного пальто, последние десять минут переминается с одной ноги на вторую, стараясь максимально сократить время к прибытию Тэхена.       Их день Х наступил, казалось, и динозавры ещё не успели стереться с истории земли, поэтому Чонгук во все оружия уже крутился на обговоренном месте заранее, приводя свои нервы по струнке и воспитывая в каждом солдатский дух – быть сильными и не лететь, точно фанера над Парижем, после закрытой за ними двери в узкую комнату. Сказать, что у него едет по-маленьку крыша при мысли о наполеновских планах – пустой звук на фоне реальных масштабов.       Он шмыгает носом, пересекаясь взглядом с женщиной рядом, что тоже, видимо, томительно ждала свидания. Её губы судорожно поправляли помаду причмокиванием, а сама она подрагивала от наступившей прохлады, будучи одетой в лёгкое весеннее платье поверх такого же пальто постельных цветов. Стоя на высоких каблуках в плохо проасфальтированную дорогу с разбитыми кочками, она почти готова была присесть на бордюр и закурить по-быдлотски сигарету, вечно то доставая пачку из женской сумочки, то пряча её обратно. А-ля, выдастся ещё случай посерьезнее, а сейчас можно потерпеть, пока во рту пахнет цветами, нежели вонючим табаком. Единственное, нельзя было скрыть ни одним искусственным румянцем её настоящее сияние от предвкушения, и ритмичные заглядывания в зеркальце говорили многое о её внутреннем мандраже.       Неизвестно, сколько она стояла так неподалёку от Чонгука, однако ушла та первой: высокий мужчина, которого она ждала, явился с большим букетом цветов и скромным подарком, их маленькая идиллия между друг другом заряжала даже Чона, мотивируя на позитивное настроение и позволяя обойти застывший кислород в горле, делая глоток глубже, спасаясь этим от потери сознания. У него не было ни зеркальца, ни сигарет для успокоительного ритуала, однако вместо этого он не спускал наблюдений с наручных часов, чья секундная стрелка, по его восприятию, шла на обгон со скоростью рёва спортивных машин. Все просто потому, что он с самого утра пришёл к ненормальному решению.       Его, откровенно говоря, бросает в агонию животного страха, стоит задуматься о последствиях большой анархии в голове, хотя только один поступок уже давно откладывается на следующий понедельник, поэтому исполнить его вздумалось в воскресенье.       Парень с первыми петухами поспешил основательно чепуриться настолько въедливо и дотошно, насколько не выполняют свою работу ювелиры: там выстирал на ходу носки и белье, засушенные позже утюгом до скрепущей корочки, потому что именно этот комплект отобранный в ящике лежит на чёрный день, то есть приходится для Чонгука прямым четырёхлистным клевером. Выдраил себя в ванной до глянцевого блеска, с вечера собрал в голове примерный образ, который корректировал весь день и несколько раз менял, изворачиваясь перед зеркалом до хруста в позвоночнике, даже советовался с соседом, чьё любопытство украдкой отслеживало страшное зрелище – Чонгук выбирает личную жизнь и идёт на целое свидание, и вовсе не с их беззубой преподшей по проф предмету. Абсурд же? Вместе с внешним образом он репетировал свое поведение, возможные слова, которыми хотел бы поделиться, но в повседневной жизни ни за что бы не сказал – оставил напоследок, как вынесенный десерт официантом. Создавал диалоги, темы, и в результате, весь вечер по его созданному сценарию должен был пройти идеально: он, Тэхен и один микрофон на двоих. Душевный разговор, сорванная алкоголем правда, такое себе (не) спонтанное признание в полтона, от которого у Чонгука бы стыли чувства, а Тэхен бы в оцепенении смотрел прямо на него; наверное, Чонгук ужасно бы смущался. На фоне мелодии им бы хотелось что-то добавить, в особенности Киму, но непроизвольный порыв с его стороны оказался бы сильнее и в итоге бы они...       Чонгук, конечно, гнул палку в своих ожиданиях, и залитые пальцы кипятком из чайника на подпевке обещали вырвать кому-то почки.       Но он был взволнован настолько же сильно, насколько и испуган тем, что всё может пройти в худшем развороте.       Шатен стоит у самого входа в караоке, небольшое за масштабами на фоне остальных зданий, но неимоверно пестрое и привлекательное постороннему вниманию. Кусает губы, стараясь испепелить скорее время какими-то наспех скачанными в телефоне играми. Чонгук в такие места, кстати, не ходит, за исключением своей работы.       — Ты почему так рано пришёл? — удивлённо отзывается знакомый баритон.       И за исключением кое-кого ещё.       Чонгук незамедлительно поворачивает голову на исходящее обращение, шаги которого все ближе подходили к нему. Он сразу стабунился по струнке смирно, придавая себе собранности, и улыбнулся, встречая друга во все тридцать два.       — Я не так уж и давно стою здесь, — врет он, состыковываясь взглядом со спокойным Тэхеном.       Ким пришёл. Это успокаивает так, будто была хоть малейшая причина отказать ему, заблокировать в мессенджере и отвесить нечто гаденькое вслед, чтобы выбить из Чонгука, по меньшей мере, охреневший вид. Очевидно, что Чонгук паранойил совсем капельку, когда ложился в постель и честно старался заснуть, пока абстрактные сюжеты не подошли к кульминации – к брошенному на обочине, сиротливому и грязному после нарассказанных обещаний, Чонгуку, у которого глаза – это щенячий скулеж, а милостыня – обращение к Господу. В общем, было в нем что-то такое противно сомнительное, возможно, на почве необъяснимого стресса от планов или созревшего недоверия – парень не вдумывался, он выпивал таблетку успокоительного и под шумок соседов по комнате проваливался в глубокий сон, откуда его уже было не достать никаким Тэхенам с топорами вместо цветов.       — У тебя все хорошо? — согнул бровь Ким, заметив нервозность и сипанье шатена.       Ну как.       По правде, он просто сам себя гоняет, словно овцу по загону, и изматывает до состояния шибанутого невротика. В действительности все впорядке, и, наверное, именно этот порядок напрягает ещё больше, чем если бы все пошло по пизде мешалкой. Просто из-за того, что он был изначально готов к провалу, а начинается все до боли прекрасно.       — Да, пойдём? — стараясь исправить виднеющуюся памятость на лице, спрашивает он, на что Тэхен одобрительно кивает.       Внутри также привлекательно, как транслируют на официальных сайтах. С одной стороны, караоке как караоке – ничего сверхъестественного в наличии современного дизайна в черно-пупурных тонах с отбором насыщенных подсветок и оборудованного бара для тех, кто пришёл в одиночку для открытых знакомств. Узкий, но внушительно длинный коридор дальше с уединенными кабинками выглядели, точно мотель или, возможно, настоящий притон, но разве не в этом весь сок нынешней моды? Все, что возбуждает – в тренде. Исключительная психология цветов и давление на гормональный всплеск молодежи. Сраные маркетологи. С другой же, несмотря на удобные цены, все казалось слишком приличным для того, чтобы платить меньше своей полной ставки на работе.       Тэхен равнодушно бродил ближе к стенам, где были вывешены картины малоизвестных художников, и совсем не вписывался в интерьер ресепшена. К стойке он подошёл запоздало, уже когда Чонгук получал номер кабинки и обозначил все заказы, поступающие для лучшей атмосферы сразу же после их осваивания. Он ненадолго склоняется локтем перед столом, лицом к Чонгуку и приподнятым взглядом из-под лоба к женщине.       — Ваша комната сто пятьдесят первая, — машинальным тоном сообщает администратор, выдвигая чек и ключ, — хорошего вам вечера! Остальное вам принесут через пять минут.       Он ей едва улыбается, за что получает порозовевший румянец девушки, мигом оттаявшей от своей утомительной смены. Оба благодарят её и долго не отсвечивают перед глазами – торопливо направляются к своей двери.

***

      — Я хочу спеть что-то дурацкое, — с порога сознается Тэхен, сбрасывая свою одежду на диванчик.       И никаких прелюдий.       — Здесь весь ассортимент, насколько я успел изучить, дурацкий и попсовый, — хмыкнул Чонгук. — Шароварщина, — как любит выразиться его коллега(не станем тыкать пальцами) по работе в ответ на подбор плейлистов старого диджея.       Он припал к бутылке полусладкого вина, оформленное в большое ведро со льдом.       — Здесь разве нельзя пользоваться интернетом? — удивлённо поинтересовался старший, начав разбирать аппаратуру.       — О чем ты говоришь? — захохотал Чон. — Им тогда деньги не с чего было бы брать. Разве что за отличную звукоизоляцию и хороший алкоголь, — добавил тише последнее после того, как прочитал этикетку.       — Что насчёт "Shaker Hearts"? — уже включив большую плазму, начал рыться Тэхен и нажимать на рандомные кнопки пульта, не дожидаясь ответа.       — Да хоть старый Шансон, — жмёт плечами и ставит вино обратно, принявшись раздеваться.       Чонгук пытается всяко показать свой расслабленный дух, доказать себе, что все это такая же прогулка, как и все их несколько сотен прежних. Локация не определяет значимость, это просто закрытая комната с двумя микрофонами. Почти кафе, но для интровертов.       — Ты нас уже опускаешь к пенсионному застолью, — умничает Тэхен. Следом старается подготовить свой микрофон, оглядывая его со всех сторон, пока не обнаружил переключатель.       Тэхен начал неумело брать ноты, подбирая первый куплет. Сперва он справлялся самостоятельно, набирая средние баллы и колеблясь в результатах, пока Чонгук незаметно от него подключил свой микрофон, нажав на кнопку, и не подтянулся следом, уже будучи заигранным в пол-оборота после нескольких отправленных шуток Тэхеном.        Пару минут и начала играть новая песня, куплет которой подхватил Тэхен, раскинувшись на спинке дивана.        — Если бы я должен был отстать на целую милю, — прижав ближе микрофон, завыл Ким, сидя напротив. — Если бы я должен был затронуть чувства!       Как-то даже стыдно, что ли.       — Я потерял бы свою душу...— вклинился шатен.       — Из-за того, как я это делаю, — переключив взгляд на Чонгука, продолжил старший.       — Я не должен думать, я просто должен сделать это.       Чонгук задумывается о том, как легонько закрутило сознание после первого бокала, и как абстрактно спетые слова отражаются на его мыслях.       — Результаты всегда превыше всяких похвал!       У Чонгука был точный план, которым он должен был завоевать сердце сегодняшним вечером. Чонгук научит вас признаваться в любви красиво и без последствий.       Он назвал это Операция Запчасти.       Шаг первый. Расслабиться.       В первую очередь ему стоило начать со своего душевного равновесия. Чонгук умещается поудобнее на диване, словно вжимается в его кожаные подушки и, подбирая следующий бокал, старается привести себя в порядок по-своему. Шатену ни на секунду не нужно было забывать о том, что это, для начала, отдых с лучшим другом, а потом уже с объектом его личного обожания. Для того, чтобы напомнить себе безвозвратно, тот в порыве переусердствует возможностями, взяв опрометчиво большой глоток и сощурив все мышцы на своём лице с такой силой, лишь бы понизить крепкую консистенцию в горле.       — Полегче с шаблей, Бартоломео, — прыснул Тэхен.       Хотя это знатно отводит его от собирательной бури. Беря в расчёт всю неприспособленность к алкоголю, организм быстро разгоняет спиртное по венам и переключает ответственные двигатели в спящий режим. Затворы чонгуковой скованности медленно, но последовательно проявляются в каждом следующем действии, отображая больше уверенной естественности. Он и микрофон в руке держать крепче стал, а голос после каждого куплета становится выразительнее, открывая больше забетонированных щелей.       Это можно назвать хорошим началом и правильно сорванной подарочной лентой.       Шаг второй. Завести наводящий диалог.       Чонгук весь вечер думал о теме разговора.       — С кем бы ты переспал? — к настолько конченным выводам он ещё никогда не приходил.       Когда Тэхен смотрит прямо в глаза, даже если считанные секунды, кажется, что липкими щупальцами проникает туда, где зона поражения для посторонних его воздействием намертво обезвреживается, если не идёт в обратной реакции и не начинает травить организм самого же Чонгука. Хотя тогда можно забить настоящий спор: кто справится быстрее? Алкоголь или Тэхен? Оба стимулируют одинаковый выброс гормонов у младшего и от обоих он получает болезненные отходняки по утрам.       — Слышал, что алкоголь помогает открыть подовляющие чувства и показать тихого зверя внутри, — насмешливо комментирует тот.       — Тогда ты не особо меняешься, — как-то разочарованно буркнул второй, недовольный ответом.       — А я тебя, видать, совсем не знаю.       Шаг третий. Напоить обоих.       В большинстве это касалось Тэхена, однако и себя оставлять в адеквате до конца вечера приравнивалось к роковому решению. Чтобы смягчить ответственность за этот вечер, Чонгук в упор планировал залить в себя побольше горящей жидкости, которая на следующей день станет железным алиби в защиту его безрассудным поступкам. Более того, чем больше он выпьет, тем больше уверенности в нем проснётся.       Что касалось Тэхена, то тот, в силу абсолютно здорового образа жизни, по возможности и не вспомнит завтра о деталях разговора. Запомнит начало, а дальше шатен сам начнёт сочинять басни хорошего отдыха. Другими словами, перепишет тихонько историю.       — Моя мама не перестаёт жаловаться на подброшенных ей котят, их уже нет денег прокармливать, — наконец-то уловил он, о чем все это время болтал Тэхен, согнувшись к столику за фруктами. — Хочешь подарить своим родителям одного с акцией следующий в подарок? Или у тебя, возможно, есть знакомые, которые не против были бы завести?       — Я даже не знаю, — задумчиво протянул Чонгук, перебирая примерных кошатников на работе.       — Они все чистые и стерилизованные, мама не побоялась отвести каждого в ветклинику и провакцинировать должным образом. Со всеми справками! Просто не породистые.       — Это очень здорово, что она так заботится о них, — ответил Чонгук. — Она волонтёр?       — Нет, ужасно религиозная, — пожимает плечами Тэхен. — Не даст ни одной сироте остаться голодным, хотя в центры по поддержке нуждающимся не ходит, говорит, не доверяет им. Лучше сама помолится перед Богом за них и поможет, чем сможет.       — А папа?       — Поддерживает, пусть и не так вовлеченно, но ей достаточно. Альтруистка?       — Наверное, — усмехается Чон. — Тебя они тоже подобрали?       — Чонгук, — сердито шикает Ким, но через секунду шутливо улыбается – ворчит.       — Ты не такой уже альтруистичный и добрый, не религиозный, не любишь животных, — загибает медленно пальцы Чонгук. Стеб сам ползёт из его рта. — Ты от соседа, может?       — Я их не не люблю, у меня аллергия на шерсть, — тычет этим фактом Ким с таким укором, словно топит этого же котёнка в воде.       Чонгук смеётся, настолько его развеселила реакция друга.       — Я спрошу, кто бы хотел себе маленького ушастого.       — Щенки тоже есть, — с какой-то усталостью добавляет Ким. — Им скоро будет негде спать элементарно.       — И за них тоже. Боже, нужно быть филантропом и мультимиллиардером, чтобы всех их прокормить.       Ким поджимает губы, видно, соглашаясь с абсурдностью, но не отпуская больше комментариев.       В закрытой комнате тепло, даже больше – вполне себе жарко. Подогрев паркета в гармонии со спиртным повышает температуру к летней норме, и плотная ткань верхней одежды начинает тереться о липкое тело. Чем дольше они разговаривают, чем дольше Чонгук пьёт за двоих, убежденный, что Тэхён идёт с ним в ногу, тем интенсивнее он лишается одежды, оставаясь в легкой футболке и, спасибо Господу, штанах. Теперь и не осталось в нем той капли строгости, что выражали стиль одежды и манеры. Взмокшая чёлка обезобразила марафет из геля для волос, довольный прищур разнежил внешний образ, и только наручные часы издалека напоминали, что вот подвох – к завтрашнему дню дядя будет снова стоять по струнке смирно возле деканата.       Зато Тэхен, как некогда не пьющий, обошёлся двумя бокалами, однако и от тех, видно, маленько развезло: порозовевшие щеки с открытым озорством показали неподготовленность организма. Даже такой излишней словообильностью он отдергивал у Чонгука ошмётки внутреннего фирманента, отчего развивалась рассеяность и неуклюжесть. Он оправдывал это крепким вином.       Чонгук, не глядя, нащупывает пульт, пока соображает всю значимость парадокса Ферми, которую старается донести Тэхен, и которому не объяснить, что младший сейчас не на том этапе интоксикации, чтобы в полете хватать следы пришельцев и вводить их в детективное расследование. Вместо этого он включает первую песню из трек-листа, оцененную в три звезды, вжимает микрофон в губы и начинает куплет из сорванного тона. Он, кстати, плохой певец, но, будучи подростком, ходил в музыкальную школу. Опыт не пропьешь, а дело мастера боится все-таки.       — Когда-то я думал, что ты стажёр молодого бойсбенда, — комментирует Ким, заметив, что его не сильно-то и слушают.       Парень издает смешок, но не сбивается с ритма и не отвлекается от широкой плазмы. Он жмурится (якобы старается) при высокой ноте, пусть и берет её хило своим хриплым без распевки, голосом.       — У тебя лицо миловидное, девушкам такие нравятся, — продолжает Ким.       Хотя вряд ли это именно то, что Чонгук хотел бы услышать. Вряд ли это считается за комплимент, даже если искренний, даже если тэхеном сказанный. Сколько себя не утешай, а вещи, которые не идут вровень с ожиданиями, жалят куда больнее сладких (неправдивых) снов.       Он берётся обратно за пульт, набирая буквами неизвестное старшему название.       Шаг четвертый. Исполнить песню.       Лёгкий инструментал начинает трек, а первый куплет быстро подходит к ползунку. Чонгук таким уверенным ещё никогда не был. В первую очередь, за него говорит вторая бутылка игристого, а уже потом он сам где-то шепчет об истине. Это значит, что кульминация разгорается, а парень становится на границе между терновым венцом и обетованной землёй. Что-то ковыряет изнутри, словно найденную пору(наверное острые тёрна с шипами), что-то наоборот – перепрошивает заново все последки увечий на теле(чистое изобилие, полное мечтательной роскоши). От сомнений до бездумной смелости можно три крупных шага сделать, особенно, когда отсчёт длится в секундах, и отступать уже некуда. Только добивать полумертвых.

My Heart is Buried in Venice — Ricky Montgomery

Давай, отдохни рядом со мной И отбрось все свои мысли в море

      Если бы духовные чувства можно было когда-то материализовать, или если бы за каждое замолчанное признание из уст переводили в доллар, тогда сколько можно было в итоге насчитать? Наверное, достаточно, чтобы перестать выходить на смены и переживать за пенсию, на которую нужно ещё добрые десятки лет батрачить. Наверное, настолько баснословная сумма превзошла бы заложенный Полуботком слиток золота в том восемнадцатом веке, который до сегодня накапливал проценты. Интересно, какие числа на счету там? Сравнятся тяжестью по мере с неподъемным слитком чувств Чонгука? Ему бы, наверное, сейчас лучше было терпеть тяжесть золота всяких черниговских полковников, а не чесаться губами об микрофоном и ели сглатывать вязкую слюну. Та почти солёная и в горло лезет с напряжением, что говорит о переборе со спиртным.       Но его волнует ли последнее, по существу?       Тэхен разнежился удобно на диване, скрестив удобнее руки и отключив свой телефон, словно инстинктивно распознав значимость вечера, которым младший жил весь этот день в волнении. Его внимание – точно крепкая фиксация якоря, у Чонгука отдает разрядом вдоль сгорбленного позвоночника и выбивает из легких преждевременное мычание. Это должна была быть нота первого куплета, если бы Гук не остановился с полувздоха и не выдал растерянное бормотание. Он тут же прикусил язык, ощутив предательский румянец, но в следующее мгновение неожиданно-чутко затянул выступившую лирику на плазме, как можно профессиональнее, словно живая поп-звезда, пусть и фальшивил, как сорванный петух. Видела бы его сейчас преподавательница из музыкальной школы.        Но Ким, на удивление, тут же сомкнул плотно губы, не посмев выдохнуть глубокий вздох, будто так он испортит выступление.       Тэхен нередко врет или тупо недоговаривает, однако сейчас Чонгуку кажется, что он способный разобрать каждое всплывающее слово в отражении зрачков, как выпрыгивающую табличку от жюри из «Да» и «Нет».       Тэхен как вкопанный, спокойный, типично невозмутимый, но глаза горят, как чертовый пожар.       Ведь у Чонгука голос чистый, с отсутствием прокуренной хрипоты. Он ни разу не фальшивит, как бы не стебал себя, хреновый педант, оставляет за собой шлейф идеального исполнения, наверное, с твердой сотней баллов под конец, пусть пока что не прошло и целого куплета. Тэхен в этом отчего-то как никогда уверен.       У Чонгука вены на шее выступают с непривычки, а пушистые ресницы дрожат, будто осиновый лист на ветру. Такое негармоничное соотношение брутального с нежным, совокупление белого и черного, и вот Чонгук – единоличное противоречие; пресловутое инь-ян на ножках; строгий классик в гармонии с мартовским пейзажем или хранитель солнца и луны в одном кармане. Простодушный, тихий, как утренний рассвет.       — Я вытащу все якоря, — ударившись локтем об верх спинки дивана, Чон сидел боком на нем с поджатой под себя ногой, чтобы видеть плазму в открытом диапазоне, но и не вставать на мини сцену, очерченную тесным квадратом. Боялся стыда, как огня: — Так что мы сможем потеряться, ты и я.       Тэхен считал, что младший бы отлично вписался в музыкальной индустрии, выступая на сольных концертах, если бы был самую каплю социальнее и актёрски способнее, чем подарило воспитание, хотя даже заиметь хитрые приемы для обольщения себе – тоже своей участи джекпот.       В свободной руке он держал по прежнему бокал вина, что выступало в качестве его крошечного успокоения – внутренней эстетики. Каждый раз, смачивая горло в перерывах, он ловил зоркий взгляд Тэхена, бегающий по нему с ног до головы. Чонгук отвечал на чужое любопытство, как будто подавал немые сигналы, мол, слушай, кретин, это для тебя все.       Он изначально знал, что хотел бы именно спеть. Передать все накопленные чувства в лирику, которыми бы он не поделился даже спустя недели репетиции у зеркала, – это он понял, когда в бесчисленный раз старался собрать в кучу свои мысли на бумажке и зачитать вслух. Вся его речь – это что-то незаконченное, как будто вырванное из контекста, и звучало, в какой-то мере, даже оскорбительно. Он сотню раз переписывал, заглядывал в книжки для сравнений, старался подражать, но если ты по жизни немногословный лоботряс, тогда про какие поэмы можно говорить?       «Ты как затерянный драгоценный камень, тот, что валяется возле обочин среди обыкновенных камней, и никто тебя не замечает, не видит этой ошеломляющей красоты, пинает, прижимает к асфальту. Но не я, я вижу тебя, Тэхен. Ты другой на фоне всех тех осколков асфальта, независимо от того, как сильно тебя пинали, пинают и будут пинать носком своих туфель, ты не перестанешь нести свою ценность, я люблю тебя» – хотел рассказать, насколько он особенный.       «...ты порой настолько умен, что даже внешность не мешает тебе быть таким прекрасным» – он правда имел в виду совсем другое.       В глубине души он понимал, что не подберёт нужные слова даже если бы владел обстоятельным красноречием. Даже если бы умел, и то бы Тэхен отбил своим присутствием.       — Моё сердце захоронено в Венеции. Скрыто под всеми тревогами и сомнениями.

Моё сердце захоронено в Венеции, Ждёт, пока кто-то не вернёт его владельцу

      Тэхен растягивается в улыбке, словно замороженный, или просто пьяный. Он почти не моргает, демонстрируя свой шарм в позе, утонченность жестов, да Чонгук, ещё немного, и начнёт краснеть как кровавая лапчатка, если не перестанет отвечать на постороннее  внимание. Его окатывает ледяным разрядом, когда Тэхен рядом, не отводит глаз, кажется, что затаил дыхание, а на лбу написано все восхищение. Тэхена не отталкивает, а знает ли он вовсе, что Чонгук исполняет для него? Что даже, когда он старается скрыть, его улыбка выползает из зубов от терпкого смущения за то, как он на самом деле фальшивит в нотах, но не сбивает ритма – идёт дальше, при каждом акценте на словах метая многозначительные взгляды. Вроде совсем робко и ненавязчиво, но так кричаще, что выбило бы стекла здания. Тэхен слышит, как рвутся клапаны внутри Чонгука или как сбивается дыхание на лёгкой музыке? Ведь это и не из-за песни вовсе, а по причине изящных пальцев старшего, откручивающего уже которую бутылку по счету, обхватив крепко горлышко у основания и вынудив шатена прочистить ком.       — Скажи, скажи, что ты имел в виду, — сбитым тоном пропел Чонгук, отвлекаясь от Тэхена. — Говори мне правду или скажи, что все кончено.       Хотелось бы. Конечно, хотелось бы, чтобы Ким не обнимался с бутылкой и заливал бокал до края, перенимая и пустое дно Чонгука. Хотелось бы, чтобы вместо неё хватали за его руку, тянули на себя с едва слышным шепотом или немым признанием, может...       Чонгук хотел бы, чтобы его не оставляли дышать, не оставляли истекать кровью на холодной равнине из кристальных ледников. Лишь бы окатили каплей тепла, подарили кусочек надежды на его личную империю счастья. Подали руку утопающему в ужасной тьме, где свет кровавых лапчаток мог бы разогнать бесов, разжечь костёр, помочь подняться, в конце концов.       Чонгук всегда искал намёки в мелочах, любил так сильно, как не любила бы Тэхена ни одна барышня, что уходила без зазрения. Чонгук рыдал ночами, когда познавал безвыходность, когда проклинал самого себя за (не)правильную любовь, клокочущую вместо будильника. Для кого-то, кто выбрал оставить его, это все было не заслуженно, – хотелось уверять себя после очередной книжки, где конец был слаще шоколадной фабрики. Чонгук рыдал, когда ещё раз провалился на безрезультатных попытках построить личную жизнь подальше от Тэхена – там, где общественное одобрение, лояльность половой жизни, правильные отношения: красивая девушка, любящий парень; где женский танец возле ног должен вызвать оханье, мощный восторг, на деле же – эстетически красивая картина, но не вызывающая отклика в сердце. Не то, неправильно, её улыбка не подходит, а смех неприятно звенящий в его ушах. Она красивая, но недостаточно, недостаточно совершенна. Чонгук таких не заслуживал, понимал, что искусственный интерес – последнее, в чем те могли нуждаться. Он, скитающийся в чужих тарелках, не заслуживал ничего из того, что старался выцепить.       Рыдая в подушку, Чонгук понимал, рядом с кем его личная империя. Операция Запчасти собрала бы целый механизм и завела двигатели его счастья.        — Моё сердце захоронено в Венеции, — с предательски кристальными глазами пропел Чонгук. Совсем сбитый, беспокоящийся проговаривать последнюю строчку от чувства искренности.       А может, надеющийся, что её подхватят вместо шатена.       Безосновательно верящий, что если Тэхен закончит лирику, значит это будет началом чего-то нового для них, что это нажмёт пуск большой системы, соберёт запчасти в одну конструкцию – маленькую космическую капсулу, выпущенную из космического корабля туда, где время для них остановится. Где кислорода не останется, оставив только возможность смотреть в глаза друг друга. Погибать в друг друге.       Ему бы только подать эту крошечную надежду, чтобы понять, что все это не зря, и он пойдёт навстречу до упора.       — Жду, пока кто-то вернёт его мне, — заканчивает все-таки Чонгук, скрепя сухими губами от слабого укола в спину.       Шаг пятый. Признаться.       Настроение отчего-то ни к черту. Тревога лупит с таким давлением, что желудок скручивается намертво, нет выносливости элементарно держать на лице невозмутимый оттенок. Так, словно все происходящее – это правильно. Так и должно быть: выведенный балл за исполнение на главный экран, разноцветным фоном оказывая давление на глаза, Тэхен, без слов сидит, закусив губу, и хренов Чонгук, которому тоже сказать нечего. Это что за чёртова лиричная пауза?       — Не знал, что ты так умеешь, — будто отойдя от выброса адреналина, почти что прошептал Тэхен.       — Да, я тоже, — коротко буркнул Чонгук.       Мысль, что нужно скорее сгенерировать комментарий, ещё больше создавала вакханалию из беспорядочных слов в голове. Эта утомительная концентрация только больше запутывала Чонгука. Очень многое хотелось сказать, но ничего из допустимого нельзя было озвучивать настолько неосторожно, насколько чесался его язык. Поток волнения, совмещаясь со всей накопившейся массой гноя(любви) в теле, все сильнее давили на поры.        — Мне нравится твоя всесторонняя развитость, — признается Тэхен.       Мне нравишься ты.       — Это всегда многое говорило о тебе, как о личности.       Моя личность тоскует от изнеможения прикоснуться к тебе.       — Всегда восхищаюсь тобой, — ласково и так по-доброму улыбнулся он. Непривычно тепло.       Я без ума от тебя.       — И порой понимаю, что многому учусь у тебя, Чонгук.       Обними меня, умоляю.       — Ты мне ужасно дорог, — с трудом выговаривает.       Я люблю тебя, Тэхен.       И все же:        — Да, ты мне тоже очень дорог, — подавленно шепчет младший.       Жжение под ребрами – горько, елисейские поля ранят, оказывается, они совсем не укрытие для набожных, наоборот же – ломают кости, выворачивая в другие стороны. Карают тех, кто хоть немного посмеет усомниться в вере своей, в любви, в счастье своём. От росинки сомнений следует бунтующий ряд мародеров(тревоги), они влекут опустошение – мрак. Чонгуку хочется забиться в угол и зарыдать, скрыться от замка на собственных губах, сдавливающего его храбрость.       Страшно, страшно услышать, страшно опоздать, страшно сбежать. Всё это так неправильно.       Тэхен всегда правильный. Даже когда он бестактный, когда замалчивает, когда выбирает, что выпить на ужин или с каких продуктов приготовить свой завтрак. Чонгук же кишит ошибками на каждой следующей ступени. На шаг позади, опущенный, бесхребетный. Он в бегах за тэхеновой спиной, цепляется за подол его футболки, помогает себе взобраться еще немного, якобы каждый следующий шаг обещает быть последним таким одиноким, дальше они пойдут вровень. Пока что никак. Половая тряпка.        — Ты пьян? — спрашивает Чонгук.       — Если честно, то да, — усмехается Тэхен. — Не знаю, когда выветрится, я же не пью вовсе.       — Хорошо.       Чонгук боится. Всегда боялся. Каждый его следующий шаг – это болото, оно погружает его ноги, не позволяет выбраться, и чем дальше Чонгук заходит, тем глубже он оказывается. Его решения неправильные, слабохарактерные, скрытые за тяжёлым навесом строгого костюма и острым взглядом. Каждый выглаженный галстук прячет дрожь в теле, преображая Чонгука в оболочку неуязвимых доспехов.       Он бы хотел хотя бы раз принять для себя правильное решение. Чтобы больше не жалеть, не рыдать, отвернувшись к стене, не прятать боль, не скрывать то, что исходит изнутри. Он любит, хочет кричать об этом, хочет выйти из тени, стать главным героем истории, быть любимым. Знает ли он, каково это? Вряд ли. А может ли узнать? Хотелось бы.       Его дрожащая рука неуверенно поднимается на уровне плеч, касаясь загривка Тэхена прямо напротив самого себя. Локоть приземляется на столик, утягивая голову старшего ближе и ниже, чтобы словить его губы своими. Чтобы, черт возьми, поцеловать.       Совсем невесомо, спрашивая разрешение. Тело замерло в оцепенении, Чонгук слышал только мощные кульбиты в груди, пульсацию в ушах, выброс следующего адреналина. Нет уверенности, нет ничего, кроме восторга, что он это сделал, что это Тэхен, тот самый, до чьей руки порой страшно дотронуться, чей смех поселяет чуть больше прекрасных цветов в легких, чьи глаза пишут историю. Он едва сминает губы Тэхена, ощущая их обветренность, неидеальность, не со сладким привкусом, как в книгах, но все же приятные до того, что голову пробивает с первого выстрела.       Это мишень на поражение. Полный разгром.       Тэхен не реагирует. Его голова остаётся неподвижной, а дыхание по-прежнему ровным, словно вовсе не испуганным. Чонгук не открывает глаз, чтобы взглянуть, боится, твою мать, впиваясь пальцами в край дивана. Отступать некуда, пойти напролом правильно ли? Он загнанный к обрыву щенок без доспехов, без галстука. Рядом с ним только щепотка наглости и ещё меньше собранности.       Через короткое мгновение податливое тело напротив идёт навстречу, с неожиданным напором, вынуждая Чонгука отпустить Тэхена. Он целует сам. Приоткрывая губы и впуская язык в чужую полость, он находит Чонгука первым, выбивая сорванный вздох изо рта, ошеломляющий взгляд перед ним. Его первый поцелуй.       Пальцы на ногах немеют, сжимаются до того сильно, что можно закричать от судороги, но вместо этого Чонгук почти вопит от потрясения. Его рука возвращается к тэхеновой голове, утопая в мягкой копне волос. Прижимает ближе, даёт ответный напор. Пожалеет ли? А разве может? Единственное, о чем он точно пожалеет – это если не примкнет прямо сейчас ближе, не поцелует сильнее, не сцепит их языки в крепкий танец, не прикусит его нижнюю губу и не запечатлит в своей памяти то, как вскружилось его подсознание. Ошибка пойдёт за следующей, выстроится в тяжёлую артиллерию, погубит Чонгука, разобьёт об острые скалы, да какая к черту разница, если Тэхен касается ладонью его лица, так трепетно, так правильно, что колени подкашиваются, и на устах так уверенно и смело звучит:       Я люблю тебя.       Тэхен отстраняется, набираясь воздуха:        — Я тебе нравлюсь?       Чонгук молчит, почти срывает ответ, не стесняясь смотреть прямо в горячие глаза. Набранный надежды, он воспетый набожной верой. Совсем на мгновение, это было ужасно приятно.       — Прости, — виновато шепчет Тэхен. — Мне правда жаль.       И где-то издалека слышится грохот. Что-то упало?       Чонгуку много времени не надо, он все понимает. Он в лице не меняется, чудом, наверное, но сохраняет одинаковое выражение, положение ноги, тела. Разве что зрачки сужаются, а в них что-то шипит, словно сбитая телепрограмма.       — Мне показалось, если бы я отстранился, это бы ранило тебя сильнее, — осторожно объясняет старший полушепотом. Тяжёлое дыхание отражается на выступившем поте, все же в комнате стало до того жарко, что хотелось бы открыть двери.       Чонгук все не отвечает, не знает, что должен сказать. Ему стыдно? Да, определённо. Все напоминает плохо сыгранный спектакль.       — Это эгоистично? — спрашивает снова Тэхен.       Да.       — Вовсе нет, — отрицает Чонгук, поджимая губы в тонкую линию. — Поцелуй ведь ничего не значит, в конце концов.       — Ты прав, — как-то грустно усмехается Тэхен. — У тебя мягкие губы.       Не надо.       — Да, у тебя тоже.       — Я не знаю, что должен сказать тебе, — вздыхает Ким. — Ты много значишь для меня, ты знаешь это.       Чонгук выдавливает что-то похожее на понимающую улыбку. Он внезапно ощущает себя ужасно истощенным после пережитка стольких эмоций, его перегруженная голова перестала вывозить спектр того потрясения из смеси ярковыраженных всплесков гормонов, что на смену последовала горечь.       Он знает, что значит много, но одна из капризных мыслей не хочет больше этому верить.       — Не хочу терять тебя, — говорит Тэхен.       Эгоистично.       Чонгук знает, что тоже не хочет, но разве это не унизительно? Разве не унизительно дальше общаться, делать вид, что ничего не было, что сегодняшний вечер был ошибкой, и им останется только закрыть на все глаза? Тэхен сможет, Чонгук – нет. Он не хочет считать это ошибкой, это не было таковой.       Чонгук хочет слишком много, не потеряв ничего. Он хочет быть рядом, но не хочет после того, как оказался (не)ожидаемо отшитым. Хочет любить и быть любимым, но даже не может поднять голову, продолжая разглядывать швы своего пальто. Ему больно, разве это ему не позволено? Да, ему настолько дерьмово, что самое время влепить Тэхену пощёчину и выйти из комнаты, а не закусывать нижнюю губу, сохраняя этот понимающий вид.       Как ему хочется выпить.       Он обижен, зол, разочарован, пристыжен. Ему бы зарыдать, но глаза настолько сухие, что уже болят.       — Да, я тоже, — единственное, что смог выдавить Чонгук.       Операция Запчасти – идеально спланированный вечер, собирательный образ космической капсулы; это маленькая империя Чонгука, к которой он тихо, мало-помалу готовился, собирая в пазл все свои чувства. Он не жалеет, но теперь задыхается в открытом космосе сам.       Чонгук берет пульт, поворачиваясь к плазме, и нажимает на кнопку. Неважно, какой трек будет следующим, важно то, что ему необходимо перекричать свой собственный вопль.

***

      В свободном помещении с открытыми подъёмными воротами пахнет запахами автомобильных масел, резины, горючего и остальными вонючими химикатами. Здесь довольно шумно, от колокольных вибраций металла при падении до сопровождающей музыки от администратора, на фоновом беспорядке которого происходил дым коромыслом. Для редких гостей здесь бывает ужасная атмосфера, отсюда хочется отойти за километр и не дышать смертоносными веществами, не выслушивать извращенные ругательства, чей смысл расскажет о всем родственном дереве поминунтно. Желательно абстрагировать здешнюю местность жёлтой лентой, а каждому посетителю выдавать респираторы (хотя бы)       Однако, чем чаще здесь бываешь, тем быстрее нюх привыкает, сознание игнорирует этот кошмарный концентрат рассадников, ещё и воспитывает стойкость к нападкам разъяренных мужиков.       В общем, по-своему здесь можно пройти армейскую подготовку на уровне морального давления.       Нет точного объяснения, почему Чимин вдруг перестал ощущать эти густые разводы бензина, или почему вообще стал здесь появляться настолько часто, что ему приходится(!) прекращать их ощущать.       Однако, хотя бы раз за свои выходные он обязательно придёт. Сперва это было по приглашению Юнги. Неловко, странно, как-то даже неуютно, что ли. Это во всяком была его инициатива, несмотря на то, насколько с Юнги разговоры трудно клеятся, словно они с Чимином вовсе друг друга не понимают или общаются на разных языках. Тем не менее старший, как бы хреново не было, никогда не подавал признаки дискомфорта: когда надо – обязательно заговорит с таким вдохновением, что Чимину оставалось открыть рот и безмолвно ловить мух. Это было редко, но метко, поразительно, но приятно. Так он и притесался. Юнги перестал его звать, вероятно потому, что Пак начал ходить наобум, без приглашения. Как дрессированный щенок стал искать встречи сам, горел неподдельным интересом, и подсознательно знал, что не один он. Ведь каждый третий понимает, что взаимно выраженная неприязнь, колкая брезгливость, искуственнная ненависть – это не про вражду, о которой пишут в книгах. В их личном проявлении это простая заинтересованность, немного токсичная, но искренняя в полном её значении. Наверное, Юнги кобылится, потому что иначе не умеет, но в то же время он умеет проявить себя, и разве этому можно противостоять? Дружба – порой несимметричная, неаргументированная или нелогичная с точки зрения ценностей людей, но тем она уникальная – за нее можно сражаться, в ней можно добыть большего.       Единственное, он не знал, какие у Юнги смены, потому опирался только на свои выходные, и не всегда выбивал страйк. Приходил, встречал Намджуна с незнакомыми мужиками, и уходил, вежливо извиняясь за то, что потревожил.       Это был его честный способ сблизиться, пусть оказывался не таким успешным, как у самого Юнги.       — Ты мне мешаешь, — бурчит Мин, толкая рукой плечо Чимина, дабы суметь пройти к инструментам.       Он шикает и отлетает, точно ошпаренный, проверяя свою футболку на наличие сажи. Чимин брезгливо скривился.       Пак искал способы сблизиться даже, когда Юнги находился в режиме непривитой собаки, и пусть оно не всегда окупалось Чимину, он постепенно перестал воспринимать ворчание за что-то действительно предостерегающее. Чимин понемногу учился общаться с Юнги так, чтобы его работа не стала источником постоянных скандалов. Просто потому, что когда он особенно занят, его концентрация не умеет работать сразу с двумя задачами: фильтровать тон и быть профессионалом.       — Разве так обращаются с друзьями, с которыми намечают встречу? — парирует Чимин, хлопая по ткани.        — Друзьями? Вы как дед с бабой после сороколетнего брака, — хохочет Намджун, выкручивая в руке пласкогубцы.       Пак метает ядовитые стрелы в мужчину рядом. Да, это смешно, наверное. Кстати, за неуместный юмор получают по своей морде.       — Я намечал встречу на той неделе, не понимаю, что ты сегодня здесь делаешь, — вытирая руки тряпкой, Юнги почти бьёт ею по щеке Чимина.       Чимин снова уворачивается, высчитывая свои сорванные нервы, как копейки:        — Не нужно сейчас так язвить, будто совсем на радовался моему визиту, — отмахиваясь от грязной тряпки, в тон ему умничает Чимин.       — Юнги – парень скромный, — на подпевке протягивает Намджун, выбрасывая следом трубку из железа.       Он целое утро составляет двоим компанию, не разрешает оставаться наедине, словно переживая за их здоровья, хотя все знают, что по правде причина в том, где они находятся. Десять минут внезапной перепалки – Юнги уволят за не компетентность, клиенты настрочат негативную статью в отзывах, Намджун будет отгребать втройне за невнимательность. Намджун бы вообще, на месте Юнги, не подпускал Чимина на их работу. У него взрывной характер, он не умеет разговаривать с Юнги, совсем другой и не было в нем чего-то особенного, что могло бы связать их тесным братским узлом. Юнги не умеет общаться с выскочками, потому что сам, порой, не отличается. Но, пусть неизвестно для Намджуна, но блондин был искренне заинтересован. Так в чем?       — Где же вас таких сладких рожают? — спрашивает Пак, риторически и самую малость насмешливо. Он метает короткий взгляд на блондина, на его нашивку с именем "Suga", и почему-то хитро улыбается.       — Просто прекрати стоять над душой и припаркуйся наконец-то на стуле, — тычет в него Юнги указательным пальцем, вынуждая перевести взгляд с широкой грудной клетки.       Чимин хмыкает, пожимая плечи. Ему не тяжело. Хотя куда? В мастерской единственное пошарпанное кресло со времен девяностых, наполненное пылью, что компенсируют постеленной, не менее старой, тряпкой. Обычно туда садится Намджун – самый не брезгливый, в остальном Юнги бросает свои грязные тряпки после грязи и смазочного масла, иногда оставляет части мотоцикла: будь то руль, рама или не дай бог шина. Чимин мысленно кривится, вспоминая роль их кресла на работе, поэтому оборачивается, нащупывая сзади себя бетонный стол, полный инструментов(мусора), и прочесывает одной рукой по периметру, сгребая все в одну кучу под шумный грохот.       Юнги, точно испуганный дворовой кот или собака, отскакивает на несколько шагов, вытаращив две пары растерянных глаз. Чимин, наверное, этого добивался от старшего, потому что убедившись в его перекошенной реакции, он демонстративно запрыгивает на стол, совсем рядом возле беспросветного беспорядка из инструментов, и закидывает следом одну ногу на вторую.       — А на кого ты учился? — выплевывает Чимин, дергая ногой в воздухе в ритм фоновой музыке.       — На инженера.       Он присвистнул.       — Но ты мотомеханик.       — Но я мотомеханик.       Чимин повёл бровью, оглядывая Юнги с ног до головы:        — Почему так случилось?       — Подумал, что мотоциклы мне ближе, — блондин перехватывает взгляд Пака, вынуждая его прекратить скабрезно рассматривать чужое тело.       — Ты положил свою карьеру, — констатирует факт он, незаинтересованно отворачивая голову.       — А ты на кого учился?       — У меня было меньше перспектив, — отмахивается рукой так, что слышит фырканье со стороны.        Затем оба уставились на Намджуна       — Что? — с какой-то усталостью отзывается после того, как кожа покрывается гусиной шерстью вдоль позвонка. Это пристальное внимание оказало на него так ощутимо, будто кто-то прошелся по его будущей могиле.       — На кого учился? — интересуется Чимин.       — На философа.       — Серьёзно? — с каким-то уважением потянул Юнги. Хотя младший сзади него только эмоционально закатил глаза, размашистым движением ладони стараясь высушить фантомные слезы, параллельно шепча самими губами:       — Феноменально.       Юнги его толкнул тогда в бедро, и Чимин быстро притих.       Кто с кем учился находить общий язык на самом деле?       — Это была прихоть моей матери, потому что меня не волновало, на кого поступать. Знал, что не буду работать по специальности, — говорит Намджун. Он проигнорировал Чимина, как будто вся его трагедия совсем не касалась образования мужчины, а только ещё раз доказала каким "Барби бой" бывает придурком.       Чимин так интерпретировал его жест, но все же не смог сдержать своей полуулыбки.       — У тебя тоже есть мотоцикл? — поинтересовался он.       Все-таки присутствовал в нем крошечный стереотип, что каждый мотомеханик – это заколотый татуировками панк или металлист, который ухаживает за своей спортивной малышкой и остаётся в девственниках до самой старости. (Не)удивительно, но Юнги почти вписывается в этот образ. Он вообще когда-то встречался?       — У меня машина.       — Это серьёзно, — присвистнул Пак. — Похвастаешься как-нибудь.       Чимин взглянул на Юнги снова, на то, как вопреки его усталости, он с энтузиазмом занимается своей работой. Так, будто это предначертано. Скрупулезно перебирает каждый винтик, и ведь не скучно парню – явно готовый до самой кончины сортировать чермет после каждой смены. Протирает заботливо раму мокрой тряпкой, не той, что избавляет себя от пыли-грязи, берет почище, и хлюпает водой до тех пор, пока блестать та не начнёт – трудяга. Чимину нравится смотреть на искреннюю работу, её всегда доводят до ума и не бурмосятся на, вроде незначительные вещи, но прибавляют впечатления. Мелочь, а приятно. Если бы судьба решала за призвание каждого, кажется, Юнги бы родился с отличительным знаком на своей жопе быть пристрастным фанатом этих мотоциклов. По нему не всегда видно, но Чимин понимает, что больше своих близких Юнги точно любит этот собирательный кусок мателоллома, а в детстве, поди, увлекался историями о плохих мальчиках с гоночной экипировкой. Настолько клишированно романтичный, что даже грустно, как сильно его характер разрушает в нем идеальный образ.       Чимин не заметил, как проницательно выжигал своим взглядом скважину на профиль блондина. Во второй раз.       — Если тебе нечем заняться, проверь тот мотоцикл, — отрезвляет его Мин.       Что?       — Хорошая идея, Юнги, — щёлкает пальцами Чимин. — Мне его гаечным ключом поколотить и проверить на выносливость?       Чимин не так давно узнал, как газу давать.       Раздаётся смех:        — Не робкого десятка! — щебечет Намджун.       — Начни с элементарного, — вздохнул блондин, — проверь состояние кузова и тормозных систем.       Хотелось возразить: он не умеет, черт возьми! Он бармен! Хотя в итоге, недолго сомневаясь, спрыгивает со стола и подходит к старому байку, ручки которого, как ему казалось, отвалятся, как только он заведёт мотор.       Где-то что-то дёргает, вспоминает старые лекции за секунду до полёта от Юнги, и все-таки не ошибается:       — Даже у моего деда мопед мощнее будет, — старался перекричать предсмертные выхлопы мотора.       — Придурок, я сказал тормоза проверить, а не газовать, — рявкает Шуга, пугая рядом администратора.       — Да понял я, — вздыхает Чимин, заглушив ключами хриплый рев. Затем он принимается выполнять указанные задания, выжимая рукоятку от себя. — Порядок.       — Утечек масла тоже нет?       — Есть, — неуверенно протягивает он.       — Проверь работу фар, указателей поворота и стоп-сигнала.       Юнги толкает в это время двери склада, пропадая за ними с головой, и Чимин заметно расслабляется, в немой тишине закатывая глаза, мол, какого черта им командуют как свободной рабочей силой, и принимается дальше проводить короткий анализ.       — Ну, вроде нормально, — кричит ему Чимин.       — А шины как?       — Два богатыря, — сразу же отвечает, хлопая по ним руками. — Здесь на контактах аккумулятора окисления какие-то.       — Коррозия, не трогай руками ничего.       — Я не буду его чистить, — сразу отзывается Намджун. — Терпеть эту задачу не могу.       — Тогда будешь исправлять утечку, — более тихо отчеканил Юнги, выходя с кейсом обратно в зал.       — Слушайте, может мне к вам на смену в полставки работать? — набираясь гордости за проделанную собой диагностику, гордо заявляет Чимин. Он хлопает ладонями, как мастер своего дела, и, ставя те по бокам, будто ждёт следующих указаний.        — Чирлидиршей здесь разбрасывать мои отвёртки? — неохотно спрашивает Юнги.       — Нет, — цокает Чимин. — Бить тебя домкратом.       Намджун едва толкает его в сторону, как бы намекая отойти, поскольку два тяжёлых ящика скоро надорвут ему спину, и Пак теряет свою уверенность, опуская руки. Он провожает его взглядом, цепляясь за этикетки, а на фотографиях запчасти. Красивые. На эскизе красуется модель спортивного мотоцикла из чёрной рамы и графических форм, полосами подчеркнутые пурпурным цветом. Парень на неё засматривается, будто фиксирует свои вкусы, но быстро отвлекается, тут же забывая, о чем думал секундой ранее.       — Эта развалина такая древняя, что ей пора на металлолом. Зачем вы взяли её чинить? — снова возвращаясь к байку, которому провел анализ, спрашивает Чимин.       — Разве есть причины отказывать? — задаёт риторический вопрос Юнги.       — У нас есть выбор? — исправляет Намджун.       И то верно.       — Мне нужен перекур, — шикает Чимин прежде, чем ретируется на улицу. Он приуныл с ними, скучными и невеселыми.       А на воздухе освежает. Вендинговый автомат с силой поддаётся влиянию, напрягает остатки шурупов и выплевывает из витрины два фруктовых чупа чупса – единственное из того, что он продаёт для перекуса помимо дешёвых протеиновых батончиков. Те, в свою очередь, настолько безвкусные и сухие, что даже супермаркеты перестали закупать.       Чимин кладёт леденцы в карман, а сам подходит к скамейке рядом, что стояла вплоть к кирпичной стене здания, и вытягивает во весь рост ноги. Достаёт пачку сигарет, выуживая оттуда одну из последних табачных стрелок. Чиркает зажигалкой несколько раз и раздражённо цокает языком, когда понимает, что пламя не поддаётся и гаснет быстрее, чем успевает поджечь край сигареты. Чимин шумно вздыхает, почти сдаётся от невезения. Когда он купит себе зажигалку и перестанет дома подкурить через плиту?       — Помочь? — спрашивает рядом Юнги, протягивая свою зажигалку.       Младший поворачивается, встречаясь со стоящим рядом мужчиной. Одна его рука болтается вместе с отстегнутыми шлейками комбинезона, а вторая настолько близко к лицу Чимина, что тот машинально отстраняется, фокусируясь уже на протянутой вещи.       Этот жест ему что-то напоминает. Что-то очень знакомое.       — Спасибо, — кивает он, зажимая губами сигарету и наклоняясь ближе к зажигалке.       Юнги тут же чиркает ею, и уже через секунду запах никотина начинает отравлять лёгкие обоих парней.       — Чимин, — равнодушно окликает Юнги.       — Да?       — Даже не думай здесь курить траву или остальную дрянь.       Настроение между ними внезапно накаляется. Тон Мина, такой равнодушный и стальной, морозит тело, напоминая, что они совсем не лучшие подружки, и Юнги далеко не тот человек, который скажет Чимину: "Да, чувак, я понимаю". Он все тот же незнакомец, он на работе, у него есть начальство и, в первую очередь, принципы. Чимину стоит помнить, что его своеволие будет нести последствия, что его быстрая расположенность к кому-то быстро окатит холодной водой. Они с Юнги не друзья ведь даже.       Никому не нужны проблемы.       — Я знаю, — коротко буркнул Чимин и протянул тому сигарету из пачки. — Посидишь немного здесь?       Юнги соглашается.       — Я учился на маркетолога, — с какой-то печалью в голосе начал Чимин. — Не самая престижная специальность, но мне было достаточно, чтобы взять корочку и пойти своей дорогой.       — Своей дорогой? — переспрашивает Юнги, будто толкая этим Чимина в собственный результат.       — Да, — отвечает он. — Изначально я собирался просто открыть свой маленький бизнес и постепенно его развивать, — едва улыбается, глядя на скребущую подошву кроссовок об камни.        — Ты мог, — также тихо, почти шепотом указывает Юнги.       — Но я всегда всем говорил, что у меня нет никаких планов на будущее, чтобы случайно не сглазить самого себя, — хохотнул младший. — Типа хренового закона слова.       Он сделал глубокую затяжку, лаская в тишине свой слух тлеющей сигаретой.       — Иронично, что в итоге ты сам себе и нагадил, — фыркает Юнги.       — Да, — задумчиво соглашается. — Я всегда считал, что свои амбиции нужно беречь от чужих вмешательств, но по факту стоило начинать с себя.       Юнги словно мешкался, хотел спросить что-то, но молчал, буравя профиль Чимина и вызывая этим мороз по коже.       — Почему ты не пошёл работать по специальности? — переводит тему Пак.       В этот раз затяжку делает Мин, смакуя сигаретой вдоволь и не спеша выдыхать клубок дыма.       — Меня отчислили на последнем курсе и я не получил диплом, — с какой-то лёгкостью объясняет Юнги. — Да и не жалею я, что все так сложилось.       — А работа мотомеханика разве не нуждается в высшем образовании?       — Нуждается. Меня взяли по связям, с учётом, что тогда эта контора только открылась, не было клиентов, а у меня была база знаний, остальное пришло с опытом.       Это должно было звучать, как государственная тайна, но почему-то все оказалось так просто и незамысловато, словно, если бы кто-то узнал, Юнги бы не расстроился быть уволенным. Чимину по неизвестной причине стало комфортно.       — Ну ты и мышь проворная! — громче положенного возмутился он, толкая блондина в плечо.       Юнги, не сопротивляясь удару, начал тихо смеяться, обнажая крошечные белоснежные зубы и щуря не менее крошечные глаза. Чимин сначала опешил. Он неловко потупил взгляд, якобы не ожидая спонтанного смеха, и удивился самому себе, скорее. Что его больше удивило? Смеющийся Юнги или сам факт такой реакции? Ведь он не сказал ничего забавного, но Юнги смешно. Искренне.       — А Намджун?       — Начальник его дядя.       Чимин поджал губы, а затем тоже расплылся в улыбке.       — Вообще, ты последний, кто казался мне таким раздолбаем, которого могли отчислить, — младший отворачивается обратно к подошвам своих кроссовок.       — Представь себе, — блондин повторяет его движение, хотя смотрит, вероятно, перед собой.        Чимину тяжело заметить боковым зрением, но ему так кажется. Юнги всегда словно нацелен вперёд, пусть ему и рано судить. Он так чувствует.       — Но мне рассказывал Хосок о тебе, совсем немного, но достаточно, — ехидно признает парень.       — Что? — опасливо выбросил Юнги.       Это правда забавно.       — Кто мог подумать, что ты был районским тараканом! — объявил торжественно Чимин на весь двор, и получил за это пинок в колено. Он тут же согнулся, не останавливаясь хохотать.       — Я не был.       — Ты вообще помнишь, как кулаки сжимать-то? — потирая ногу, скрипит весело Чимин.       — Ты что, мозгами вообще не развиваешься? — шикает Юнги, выбрасывая окурок.       — Просто не могу представить себе этого.       И Чимин видит, что Юнги краснеет.       Блондин выпрямляется, отводя взгляд куда-то в противоположную сторону, театрально вздыхает, закатывает глаза, но ничего из этого не может спрятать то, насколько сильно он сейчас ощущает себя пристыженным, будто вовсе уязвимым. Чимин в первые две минуты затыкается, и вой ветра от напора тишины начинает гудеть в ушах. Он моргает несколько раз, будто ждёт комментарий от лица Юнги, но все, что он видит – это рассеянное выражение и выведенная вперёд, искуственнная невозмутимость.       — Что? — спрашивает Юнги.       — Ничего, — заторможенно отвечает младший.       Не может объяснить, какая эмоция выбивает ему мысли из головы. Шок(этот парень действительно не механический робот)? Абсурд? Умиление? Смех? Иронию? Может, это один намешанный коктейль из всей дряни? Чимин хочет что-то добавить, но открывает рот и следом его закрывает, прикусывая собственный язык. Он должен что-то сказать, это будто понимает не только Чимин. Словно натянутая струна между ними, младшему кажется, что она вот-вот оборвется. Но вот, Юнги сначала смеётся, что ему не присуще, а потом смущается, как дурак, и глупенько так прячет глазки, как будто это играет на его собранности(совсем наоборот). Это как плачущий ребенок: неизвестно, как к нему подойти, чтобы скорее успокоить.       Слишком долгий зрительный контакт, пропитанный взаимным ожиданием и ответной дистанцией. Пак ежится под чужим давлением, но и глаз не отрывает, ещё немного, и это будет почти вызовом.       — Кретин, — вздыхает снова Юнги, поднимаясь со скамейки.       Он надевает шлейки комбинезона на плечи, с каким-то раздражением окатывает Чимина и ретируется обратно в здание, оставляя его сбивать пепел с почти истлевшей сигареты.       Младший провел его взглядом, так и не проронив слова.       Через десять минут становится холодно. Закат солнца понижает вместе с этим температуру, пока Чимин, сидя дальше на скамейке, доедает последний фруктовый чупа чупс. Он скребет ногами по камням, иногда заглядывает в смартфон, реагируя на входящие уведомления, а в остальном неподвижно смотрит перед собой расфокусированным зрением.       Люди постепенно расходятся, уже к восьми вечера не осталось на дорогах ровным счётом никого, разве что редко проезжающие мимо автомобили с ревом мотора и громкой музыкой отвлекают от сосредоченного транса. Юнги не выходит – заканчивает работу. Обычно после смены они заходят в круглосуточный, ужинают какой-то лапшой и затем уже разбегаются по домам, вот и сейчас, Чимин добивает последний час прежде, чем закончится рабочий день. Ждёт, хатико, а когда не ждал?       Намджун, как и прежде, остаётся подольше, иногда присоединяется на перекур к Чимину, говорит о чем-то непосредственном, шутит, будто по ходу монолога делает пробелы в проскакиваем осуждении. Чимин слишком навязчивый здесь, наверное, раз у Кима в горле стынет что-то провоцирующее.       Ещё через пять подъезжает белоснежный автомобиль, паркуясь недалеко от здания. Чимин следит за тем, как дверь открывается, а оттуда выглядывает белобрысая макушка.       Приятный визит.       Джин, одетый с иголочки, видать, после работы, блокирует машину и бросает ключи в карман бежевого пальто. Не спешит, как это обычно происходит, двигается размеренно, заставляя подолы одежды развеиваться на ветру и вздыматься по дуновению. Чимин ведёт бровью, фыркает себе под нос и гаденько усмехается, когда Ким подходит ближе, собираясь зайти в мотосервис.       — Давно не виделись, Хён, — выделяет обращение Чимин.       — Добрый вечер, Чимин, — Сокджин сдержанно улыбается, а в голосе просачивается нетерпеливость. Он взвинчен, может даже раздражён, и Пак напрягается, опасливо выпрямляясь, будто готовый сразу к драке. Для него это как инстинкт(о, Господи, ты животное?), или давно натренированная привычка, или, возможно, шестое чувство подбивает – один хер, Чимин в моменте перестаёт ощущать безопасность.       Тем не менее старший только кивает ему почтительно, и пропадает внутри здания, оставляя этот сквозящий испуг через щели сжатых кулаков Чимина.       Все хорошо, это вроде не он снова вывел серьёзного дядю Сокджина?       Чимин остаётся сидеть на скамейке, позволяет себе расслабиться и сразу ощущает слабость в мышцах – резкий скачок адреналина доказал только, что Пак действительно остерегается старшего брата Юнги.       Может, он не хочет больше этой озлобленности, поскольку они за несколько встреч успели довести друг друга до полицейского участка и сырой каталажки, тогда что можно ожидать после месяца таких регулярных конфликтов? Репутация Сокджина от этого не надорвется(может, немного), а Чимин будет ещё долго отгребать за решёткой, зная, что откупили его в прошлый раз просто чудом – таких подарков судьбы уже не будет. Тем более есть в Чимине что-то, что несмотря на поступки, он сохраняет этот маленький шанс найти консенсус в передряге. Даже если в последний момент, или Чимин до последнего будет бить по переносице, или не став тесными приятелями в конце концов, достаточно выносить присутствие друг друга без бессловесных нападок.       Да и, что не говори, а Джин является прямым другом Хосока, довольно хорошим, а также, несмотря на свой говорливый язык, понимающим.       Чимин это знает, всегда знал. Просто гордость – подруга без тормозов, а он – парень не всегда с мозгами.       Джин выходит на улицу спустя двадцать минут, все не в том расположении духа, но с той же яростью в сердце, что удвоилась за короткое время. Он выражает каждым следующим шагом свое негодование, и, будь он Зевсом, Чимин клянется, земля задрожала бы под завязку.       Мужчина садится рядом, достаёт пачку сигарет и рвано чиркает зажигалкой. Оба молчат. Среди утомляюще задушливой тишины, которую прерывали лишь искры огонька и удары о пьезопластинку, можно было услышать малоразборчивый голос Юнги, ворчание Намджуна, даже то, какой необыкновенно прямолинейной была его интонация – наверное, Сокджин с ним разговаривал. Чимин старается не подслушивать нагло их болтовню, тем не менее и начинать разговор со старшим блондином храбрости ровно в две копейки.       Пальцы Сокджина потряхивает, он нервно стряхивает пепел, делает глубокую затяжку и не спешит выдыхать, дожидаясь, когда никотин отравит безвозратно. Или просто требует начать его успокаивать. Чимин наблюдает краем глаза за его резкими движениями, тем, как со временем он действительно приходит в себя, но в ответ взгляд не оборачивает.       Это так странно – видеть его раздраженным в трезвом состоянии.       — Не нужно на меня так смотреть, — в пол тона бросает Сокджин.       Чимин дёргается, его обнаружили.       — Не нужно было сюда садиться, — в тон ему парирует Чимин, а у самого пальцы на ногах вспотели.       — Здесь нет больше лавочек.       — В пару метрах стоит твоя машина, — он пожимает плечами. — Я тебе не враг, Джин.       — О чем ты?       Захотелось тоже успокоиться.       — О твоём отношении, — Чимин достаёт последнюю на сегодня сигарету, и протягивает ладонь, прося этим зажигалку.       Ким сперва смотрит на его руку с ожиданием, будто не знает, как на неё реагировать, но в конце концов протягивает вещь.       Чимин неторопливо подкуривает, создавая себе этим видимость собранности.       — Ты нанюханный? — будто страхуясь, спрашивает осторожно Ким.       — Немного, — признается Чимин, едва посмеиваясь.       — Ясно, — хмыкает он. — Ты мне не враг, но для Юнги вполне себе.       — Думаешь? — младший отвернулся, расслабленно выдохнув клубок дыма.       — Ваше общение – полный бред.       Наверное.       — Ты просто бесишься, что я ему приноровился, несмотря на то, что я врезал тебе.       — Может быть, — соглашается Сокджин.       Чимин взглянул на старшего, понимающе, желая похлопать по плечу, но вместо этого добавляет:       — Но я и тебе понравиться могу, если ты перестанешь ворчать как старый виндизель, — хитро щурится Чимин, указывая на Кима пальцем, зажимающим сигарету.       — За словом в карман не полезешь.       — Спасибо, — соглашается он и отворачивается.       И что-то между ними изменилось, потеплело на пару градусов. Хотя может, Паку просто мерещится. Сокджин больше не старается успокоить дрожь в пальцах – та прошла, а на лице закрасовался насмешливый взгляд – такой правильный и подходящий Сокджину, что Чимину на мгновение показалось, это можно назвать перемирием.       Все настолько просто и легко – кажется, что отношения между людьми ничего не стоят, достаточно только разгадать несколько загадок каждого рыхлого скелета, сделать с ними селфи и вывесить на стенах комнаты. Или просто улыбнуться – принять гадкий удар, чтобы показать свои намерения. Даже этого будет достаточно, чтобы восприняли за капитуляцию: ты безобиден, с тобой безопасно.       Такой незначительный жест, который не имеет ценности в масштабах существования выводит на спокойствие. А что оно – спокойствие? Счастье? Для Чимина это звучит правдиво. Настолько легко добытое счастье разливается тем же теплом – удовольствием, что и когда-то протянутый свёрток бумаги. И, казалось, в чем разница эффекта? После второго разве что скинут в мясорубку или поставят на виселицу.       А ещё Юнги ждёт его у выхода.