Близки к сердцу(вене)!

Рассветы ведь – как шелковистые носки Они согревают, ужасно тёплые, но недостаточно, чтобы добраться до самого важного – замерзшего сердца.

***

      Когда-то Чимин хотел попасть под венец, поклясться в верности, заключить пожизненный договор на собственной крови. Когда-то он с уверенностью засматривался на ювелирные прилавки, подбирал кольца под аккуратный безымянный палец, чтобы украсить его на оставшиеся несколько лет.       Он представлял их цветочный алтарь, открывающий утренний горизонт, будто порог в нечто священное, видел в избытке их общее счастье, разбивая костяшками все камни из прочных барьеров. А барьеры те – это рукав реки Едемской, это Евфрат — место судов над скотами, над грехом всенародным. Как результат жадного благополучия – животного богохульничества, всегда требует покаяния, иначе печаль возбуждает под сердцем. И хоть скорби о нем, сворачиваясь в три погибели, и хоть молись на коленях, целуй крест или плачь навзрыд – то золотое кольцо, тот венец, обросший шипами, добирается не тех рук, связывает не теми узлами, и Чимин разрывается от наказания под затянутым небом.       Она красивая даже когда не дышит. У неё обмякшее тело, совсем мокрое под плотным дождём. А вокруг мрачная, до омерзения ненавистная долина зацветших полевых цветов. Пропащие деревья, вдалеке не видно конца широкой равнине, над головой грозовые тучи, под собой – тряпичная кукла. Чимин не ощущает тепла, не слышит тихого дыхания, не видит блеска в застывших зрачках. Ему страшно, а ещё неимоверно больно – настолько, будто женское лицо, сгнивающие на его глазах заражает вместе с этим его самого. Всё приказывает склониться рядом и слиться с мокрой почвой земли.       С его щёк катится беспрерывно дощ, или это настолько холодные слезы – разобрать очень сложно.       Чимин хочет обнять, подняв грязное тело, но руки не слушаются, ослабли до того, что едва их можно поднять над собой. Он кое-как ими двигает, начинает цепляться за ошметки разложившейся кожи и лепить ими на образовавшихся дырах. Девушка перед ним блекнет, её лицо размывается перед глазами так быстро, как если бы морская волна слизала с берега кусочек рисунка. Ему страшно от этого, все так скользко и быстро исчезает прямо из-под его глаз, что непослушные руки просто не поспевают за скоростью, они продолжают эту кропотливую работу очень медленно, аж настолько, что почти выводят Чимина на истерику.       Он что-то шепчет под нос, точно мантру заплетающимся языком:       — Щас-щас-щас.       Все ускользает так быстро.       — Я всё исправлю, ты все такая же красивая.       Уже давно не видно очертаний, но это, наверное, потому что он так торопливо бегает глазами, боясь сфокусироваться на чем-то одном.       Наверное, так и есть.       С каждым следующим хриплым вздохом под дождём все труднее дышать, и в результате Чимин скрипит нижней губой, останавливаясь. Он смотрит на безобразный вид, который натворил, и понимает, что не может рассмотреть – зрение расфокусированное, как бы он не сосредотачивался, тем не менее даже так он ощущает подушечкой пальцев отсутствие изгибов человеческого лица – только каша, словно собранная из глины.       Это так страшно.       Его узловатые фаланги, несмотря на крупную дрожь, осторожно касаются каждой складки скомканного несколько раз тела, почти невесомо проходит ниже, собираясь выцепить хоть что-то, издалека напоминающее человека. На ощупь все не более, чем раскаленный свинец внутри крематория. Чимина тянет блевать. Где-то под собой он нащупывает руку, хватается за неё отчаянно и поднимает с таким старанием, будто вырывает корни дерева подчистую. Сам слегка наклоняется, когда прижимает ладонь к щеке, и рвано вздыхает, пробуя запах едва ли на вкус. Где-то там должен был сохраниться лёгкий шлейф нежных цветов.       А по факту мертвечиной воняет.       Чимин заново всхлипывает, не сковывая больше озноб, начинает тремтеть каждой клеткой своего тела, пока не свалится рядом и не вдохнет трупных токсинов; пока не ощутит рвотный рефлекс на языке.       Больше не хочется прикасаться, парень как будто не признает нелюдские остатки, или не хочет признать, чьими они являются. Но она так близко, что вонь просачивается в лёгкие отнюдь не пустяково, а пробивает отверстия от напора и пускает корни дальше – глубже.       Чимин не может посмотреть – попросту не получается, ведь что-то очень едкое просачивается, не позволяя ощущать впредь самого себя. Оно, казалось, заполняется так близко к коже, словно протекает в самих сосудах. Чимин тогда закрыл глаза, в надежде на искупление.       Это была траектория в один конец, а значит, след исчезал после себя. Вместе с телом, и вместе с памятью.       Он открыл глаза, как только твёрдая поверхность начала невыносимо давить на профиль лица. Руки у него затекли, а покрасневшая щека и подавно. Чимин сглатывает скопившуюся слюну, делая полноценный вдох чистого кислорода, и оглядывается вокруг.       Кошмар приснился, надо же.       За окном середина ночи, видимо, он заснул слишком рано, либо наркотик больше попросту не позволяет ему сомкнуть глаз – одна беда, все равно этот короткий миг пойдёт на уровне со следующей долгой бессонницей. Такова формула его режима.       Во рту пересохло, нос чешется, голова трещит как гребанный автопром – на почти разряженном телефоне близко трех ночи. Чимин не может свободно развернуть туловище – болит каждая кость. Так несносно, противно, как если бы после соревнований по пауэрлифтингу.       Возле него пустая бутылка из-под пива, скрученная плотно купюра и выпачканная, подобно белым мелом, карта. Весьма глупая рутина. Чимин не знает, почему, но начинает осторожно проходить языком по поверхности зубов, особенно касается вставленного совсем недавно импланта, на который ушла добрая половина его зарплаты. Несложно догадаться, что он расшибет себе чердак, если с этим куском искуственной эмали что-то случится. Расслабленно выдыхает, когда не чувствует пробелов, не обнаруживает волдырей из-за гниющей кожи(не дай Бог она вовсе начнет гнить); когда даже лицо не кажется сильно отекшим, а наоборот – ещё вполне приличным – Чимину кажется, это (не)хорошая примета.       Он начинает убирать беспорядки на столе, даже проходится мокрой тряпкой по поверхности, высушивая в процессе целый стакан воды. Тишина вокруг отбивает щелканье настенных часов, каждый стук которой эхом пробивает ушные перепонки. Это напоминает ему один из примеров пыток в средневековье, когда привязывали живое тело под почти(!) закрытый кран, чьи монотонные капли о кожу доводили до сорванной башни. Чимин думает, что ему не помешает лёгкая музыка для сопровождения, но вместо этого укрощает подступившие навязчивые мысли, забыв о том, как их можно было быстро инквизировать.       Чимин думает очень много, порой настолько, что отвлекается от реальности.       А вдруг он принял в этот раз чересчур много? Слишком подшатанное(этим спокойное) у него состояние, разве это не странно? А что, если через два часа начнёт ломить? У него остались две таблетки. Он питает к этому усталость, но вместе с этим, а что, если он примет их через два часа, то это будет его последний случай? Когда-то Чимин сказал себе, что это дорога в один конец и по своей сути – одна целая фортуна, соответственно, сколько бы он не мирился на мизинцах с этой чёртовой установкой, сколько бы время не позволяло адаптироваться ко всем условиям, кое-что очень токсичное вытекало по вечерам. Все потому, что состояние у него сомнительно порядочное: несмотря на боль в теле, он ощущает себя здорово, но мысли. Их слишком много. А что, если он сейчас не выстоит на ногах и ударится об этот угол? Где-то скрипит дверь, это к нему? Соседи должно быть спят, а если кто-то наблюдает?       Да, он вовсе не в порядке.       Это подъем параноидальных мыслей.       Чимин шикает себе под нос, когда тяжесть в груди больно тянет вниз, прожигая себе дорогу. Кто-то точно наблюдает, но где? Это беспокойство, наполняющее с высокой скоростью вынуждает парня оглядываться, даже туда, где это кажется просто бредовым. За дверью? В шкафу? За окном? Ты на четвёртом этаже, Чимин. Умалишенный в каком-то смысле, он как опасливое животное с осторожностью проверяет свою квартиру, почти что вынюхивает носом – как же это глупо. Он кромсает нижнюю губу, пока сладковатый и металлический привкус от раны не начнёт тревожить его язык.       Как бы его не начало дёргать, как бы сейчас не начало перехватывать дыхание.       Но постепенно ему становится душно в своём же теле. Будто что-то подступает. Животный страх. Якобы сама Смерть обняла за плечи.       Страшно.       Нельзя объяснить, насколько сильно чувство страха властвует над человеком. Он затмит любую острую ненависть, любовь, жалость, это предостерегающее ощущение опасности возбуждает сигналы, ищет двигатели самосохранения: спасайся, либо умри; спаси близкого, либо сцелуй каждую ссадину, законстатированную судмедэкспертом. Борись, либо сотрись с блокнота как ненадобный косяк карандаша. Чимин боится просто бояться, не признавая свою уязвимость в абсолюте – этим себя закапывает глубже, убежденный, что справляется. И чем глубже, тем сильнее двигатели не поддаются, а механизм глохнет, точно старый Боббер.       Одышка вызывает испарину, и Чимин понимает, что его пульс летит. Ему долго соображать для этого не приходится, потому руки беспорядочно пытаются ухватиться за форточку, пропуская больше свежего воздуха в пропахшую алкоголем, квартиру. Он стягивает с себя футболку, падает на колени, панически сдерживая слезы, словно от этого он потеряет самоконтроль.       Дискомфорт сворачивается у живота, Чимин не успевает вспомнить, что его так завело – какая мысль стала последним толчком в самое горло, да так, что воздух застыл на пол пути, а голова набирает оборотливую скорость, чем не позволяет сосредоточиться. Кто-то наблюдает? Да, наверное, прямо сейчас.       Где-то здесь.       Из самого тесного ущелья. Или их больше?       Комната перед ним искажается, превращается в гребанный аттракцион, откуда выйти – так нет дверей. Затем Чимин закрывает глаза, хочет вместе с тем и уши, но жмурится так сильно, стараясь заставить себя дышать, что забивает на стоящий шум в ушах.       Дышит глубоко, не спеша.       Вдох.       Он на самом деле один.       Выдох.       Эта дерьмовая квартира никому на хрен не уперлась, чтобы проникать.       Вдох.       Разве что крыса пришла прокормить себя.       Выдох.       Это просто наркотик. Это нереально.       Сколько раз он сам себе сказал, что устал от этого дерьма?       Он сталкивается взглядом с фотографией у подоконника, запечатанную в рамку и покрытую пылью. Старой, протертой, сделанной на дешёвый фотоаппарат. Чимин на неё смотрит с некоторым истощением, будто она сыграла роль в его панической атаке. Всматривается в силуэт девушки так внимательно, что почти выжигает крошечную брешь на чужом лице. Прошедшие кошмары сами воспроизводятся в памяти, и ему становится даже легче, что видит перед собой человека. Пусть на фотографии, но она все такая же красивая.       Тем не менее, он опускает пластиковую рамку лицевой стороной, аккуратно, чтобы не разбить стекло, и поднимается, больше не намеренный подсчитывать каждый кульбит собственного сердца.       Чимин знает, что он все ещё не в порядке, но с этим бороться легче, чем когда он только открыл глаза.       Игнорируя нервное возбуждение, или раздраженную слабость, или просто невростению как следствие перенагруженной нервной системы в моменте, парень впускает в волосы пятерню с какой-то безнадёгой в движениях. Затем возвращает свое внимание к смартфону. Оттуда несколько непрочитанных уведомлений, в большинстве от несчастного Хосока, что кинул напоследок три взбешенных эмодзи после бездонного спама в чате. Чимин этому только улыбнулся, свайпнув уведомления одним пальцем. Так легко избавил себя от чужой ярости, вот бы и в жизни так.       Он остановился на одних из последних контактов, в самых низах, где обычно висят чаты с заброшенными давно диалогами. Там усохло последнее доброе утро как несколько недель, а где-то и лет. У Чимина никогда не было привычки удалять их из своего телефона, считая, что все это всегда воспоминания.       Среди них был чат с Юнги. Кажется, у них не было ни одного состоявшегося диалога. Единственное сообщение было от Чимина, когда он, чтобы отобразить свой чат у старшего, отправил уже встроенные фразы для знакомства. Юнги, подонок, даже стикер не смог отправить тогда.       Теперь даже неловко от мысли, что если послать новое уведомление, это будет казаться по меньшей мере настырно(ему ли об этом переживать?).       И хочется, и можется, но не движется, когда смотришь на аватарку и приказываешь ей войти в сеть. Неужели нужно самому что-то сделать, чтобы все пошло так, как подшептывают бесы(или ангелы!).       Чимин тиранизирует острым глазом открытый диалог, двигает в воздухе пальцами, якобы имитируя набирающий текст, а у самого нет ни идей для мысли, ни смелости. А что говорить? Сейчас, все-таки, три ночи, скоро рассвет. У старшего стоит скрытый статус посещения, и это раздражает ещё больше: как ему догадаться, не спит ли Юнги? Очевидно, спит, но, а что, если нет?       Пак просто хочет бросить какую-нибудь сиротливую фразу и так же бросить следом собственный гаджет в помойное ведро. А может, завязать непосредственный разговор о самых обычных и скучных вещах, чтобы не так ритмично дёргать коленом под столом. В целях единственного спокойствия, которого ему так не хватает здесь, в тесной квартире. Так душит и так страшно прямо сейчас, что окна напоминают клетку для животного.       Чимин мнется, ещё раз включая клавиатуру с первыми нажатыми буквами, тем не менее через минуту стирает все подчистую, решая закрыть мессенджер окончательно. Ведь нет никаких оснований для того, чтобы нагружать посторонних своей наглостью. Это неправильно. Он как-то грузно вздыхает по этой причине, словно уставший старик, и смеётся с самого себя, выключая экран. Почти написал же.       До чего доводит одиночество, – хочет пошутить своему отражению Пак, а потом крупно вздрагивает, едва ли действительно не бросая телефон. Тот начинает вибрировать в руках, достаточно неожиданно, чтобы пустить заряд по позвонку и стянуть челюсти от испуга.       На экране отображает поступивший звонок. Чимин таращится на входной номер, перечитывает несколько раз имя, и немеет. Довольно иронично получается, а ещё так, словно Чимин только что использовал свой последний купон на фортуну.       Как эта белобрысая морда догадалась? Нет, то есть, какого хрена Юнги не спит?       — Это очень глупо, — констатирует факт Чимин, прижав смартфон к уху в следующий момент. — Я сплю.       — Правда? — доносится с той стороны.       — Но почему ты не спишь? — более любопытно спрашивает младший.       — Ты почти сразу ответил на звонок, — умничает Юнги, наверное даже не дослушав вопрос.       Он знал, что стоило подождать немного дольше, чем десять секунд, но это все равно не то же самое, что ответить сразу!       Чимин закусывает губу, скорее от вредной привычки, но ещё по причине небольшого волнения от разговора. Может быть, ему спокойнее слышать чей-то голос сейчас, когда он не в самом благоприятном состоянии, и когда сердце вот-вот вырвется наружу от переизбытка тревоги. Может быть, это настолько удачный тайминг для разговора, что Чимин это не признает в полной мере, но все равно прекратит дрожать, расслабляясь на кухонном диване.       Он не скажет, но прямо сейчас, наверное, ему необходимо слышать кого-то извне его собственной головы.       — Это от испуга, — признается тот.       С той стороны трубки проносится хмыканье, что не по нраву Чимину. Он кичится, вздернув свой нос.       — Я почему-то решил, что ты не спишь, — отвечает Юнги.        Этому хотелось выдвинуть твердолобое отрицание в силу того, что старший донельзя много угадывает, но слова совсем не шли.       Как если бы отбили любой коммуникативный навык, оставив молчание и возможность бесконечно слушать. Пак ощущал себя именно так.       — Здорово, — все, что смог ответить Чимин, и даже слабо запаниковал, подумав, что, вот Шуга сейчас отключится, тогда тишина заново поработит человечество. Никакого спасения в этом мире!       Но Юнги не отключается, а наоборот, задаёт новый вопрос:       — Прогуляемся?       Чимин опешил.       Это так глупо все-таки. То есть внезапно.       То есть ночь на улице и ничего почти не работает.       — Серьёзно? — насмешливо парирует, незаметно для себя начиная крутить в свободной руке нерабочую зажигалку. Занимательная вещь, а ещё предвестник заинтересованности в предложении.       — Наверное, — говорит блондин, и младшему кажется, он в этот момент привычно пожал плечами. Это стало своего рода ассоциативным жестом, вроде его проявления харизмы таким образом, или просто глупой привычкой, когда он не злится, не ворчит, а просто такой вот из себя приземленный взрослый. Спокойный, этим же добрый.       Да, когда Юнги добрый, он так по-дурацки начинает пожимать плечами.       — Я не поеду никуда, маршрутки не ездят в такое время, — предупреждает Чимин.       — Я приеду через двадцать минут, выйдешь к торговой улице возле остановки, — настаивающий тон, которым одаривает младшего Мин, почти будоражит.       Хочется поблагодарить за просто так, или за телепатию, о которой Юнги не догадывается, но из-за которой так просто отвлечься от тишины.       — Ты слишком навязчивый, — более тихо подмечает Чимин, — что это за обострение за час до рассвета?       — Не знаю, это важно?       И это так просто звучит из его уст.       — Нет, — он едва ухмыляется, — поторопись.       Чимин повесил трубку первым, не слушая больше Юнги. Это ведь не должно ощущаться настолько странно? В смысле разговаривать по инициативе того, кому минутой ранее хотел написать.       И все-таки, Пак принимается собираться. Не наряжаясь, но дабы со рта не воняло и не было холодно из-за продувающих дырок на подмышках старой футболки, он вынужден достать из шкафа безмерную кофту и натереть щёткой зубы до надлежащего блеска. Оставляет те же спортивки, бросая в карманы пачку сигарет и кошелёк, на случай, если будет работать забегаловка(она, насколько он помнит, работает круглосуточно), надевает кепку, поскольку ветер холодный, но недостаточно, чтобы брать шапку, и уже звенит в подъезде ключами.       Он был готов быстрее, чем ожидал от самого себя, но этим легче – ведь поселился в нем некоторый азарт при мысли о Юнги. Словно игра из постоянно новых поворотов. Что будет дальше?       Добраться до остановки – вопрос пяти минут. Чимин даже старался не торопиться, чтобы не выглядеть особенно возбужденным, однако, наверное, скрывать свои эмоции – не самая прокачанная в нем черта, и вот он, растягиваясь в своей чеширской усмешке, уже знает, какой лапшой сейчас поужинает. Урчащий живот только подогревает интересом эту гремучую ночь!       Его руки греются в карманах и настойчиво щупают ключи, как бы для занятия делом, пока на часах проходит десять минут, пятнадцать, прежде чем издалека не послышится нарастающий рев мотора.       Чимин на это реагирует почти сразу.       Впереди, отсвечивая одними светодиодными фарами, несётся спортивный мотоцикл – импозантный из любого ракурса. Агрессивный и динамичный – абсолютная противоположность водителю. Пак помнит эту стреловидную форму из острых оранжевых линий, их углов и высокой посадкой, из-за которой Юнги с наклоном и приподнятыми локтями кажется свободным для аэродинамичного положения, хотя ещё до того, как он сядет на мотоцикл – это бревно выглядит ужасно несгибаемым и ни хрена не грациозным.       Страшно быстро он пролетает мимо Чимина к парковке рядом, словно и не заметив его присутствия, чем бесит, но так, в хорошем смысле.       — Сколько же пафоса, — кривится Чимин не сдерживая ухмылки, когда Юнги подъезжает к высокому бордюру.       Он снимает шлем, стряхивая своей гривой – почти привлекательно, а затем, гаденько улыбаясь в ответ, щебечет неприятное:       — Я слышу зависть?       Два весёлых беса в зрачках проскакивают у Юнги. Чимин подозрительно щурится. Юнги так рад видеть его или откуда столько оптимизма у ядовитой кобры? Или это стоящая рядом развалина на моторе добавляет столько понтов?       Затмили харизматичного героя — Чимина, как бабкин сервиз. Это же все равно, что отобрать у эквилибриста его палки да подмостки! Только посмотрите, как белогривка светится – и не священной невинностью девственника, а нахальством, едино собранным образцом анчутки беспятой. Стоит, бормочет себе хохоталки под нос, а у Чимина уже заднее место подгорает. Тоже надеется, что по-хорошему.       — Тебе послышалось, — глядит младший сверху вниз заносчиво, пока блондин глушит собственный спортбайк.       Чимин брови показательно сводит у переносицы, но не прекращает следить за язычком спрятанной татуировки под байкерской перчаткой – будто собаку беспрерывно дразнят костью. Сам не замечает, как мышцы на лице постепенно атрофируются, то есть смягчаются, а следом и вовсе теряет грань с реальностью — наглухо уставился вперёд, вылизывая вниманием движения. Не пошло, но из чистых побуждений – чего греха таить, из искреннего любопытства. Давно созрели пару интересующих вопросов, сдерживать которые – уже целый подвиг для того, кого зовут Пак Чимин.       Юнги его все равно отвлекает кашлем.       — Я предлагаю сходить в круглосуточный, — говорит он прежде, чем спрятать звенящие ключи в карманы косухи. Это тоже не ускользнуло от острых глаз.       — Да ты почти читаешь мои мысли, — он поправляет свою кепку, стараясь спрятать этим взгляд.       По (не)объяснимой причне, не хотелось, чтобы Юнги видел едва ли застеленную бездонными ямами радужку. Подходил дискомфорт находиться рядом, но не из-за того, что он боялся быть осужденным, а из-за самых банальных, умеренных принципов: Чимин не хотел чтобы его таким видел кто-то, кто не Хосок, но выйти чистым даже на час это как отобрать у ребенка его погремушку, как оставить подростка без гаджета, или вырвать пациенту все аппараты жизнеобеспечения, – в общем, известно, насколько дерьмовый процесс. Сделать первый ход так же сложно, как и постараться не подумать сейчас о красной обезьяне. Это все понимают. Как не обойти, а Юнги ощущался, словно совсем другая ниша, к которой не приспособлен Чимин. Он неповоротливый двигун, мчится по одной пронесенной дороге. Теперь соскочить на повороте – это, получается, не знать, когда выпрыгнет пешеход.       И он так много думает об этом. Повторяет снова и снова. Транслирует одинаковые мысли до тех пор, пока усталость не будет физической.       — Ты пытался пошутить? — выгибает бровь Юнги.       — Закрой рот, — бормочет.       — Прости.       Оба зашли в круглосуточный. Это был скромный среднестатистический ларёк, чьи стены и витрины не обновляли ещё с девяностых, но до сих пор там сохранялся общий уют. Связка из музыкальных предметов у дверей тут же звенят, стоило ручке с фиксатором прогнуться под весом ладони и двинуть с места саму дверь. На подвижность тут же реагирует задремавший кассир, крупно вздрагивая из-за резких звуков.       Чимина пожилой мужчина, по всей видимости, узнал, может не знал имени, но косвенно уже должен был привыкнуть пробивать ему товар ближе к рассвету, когда тот возвращается после смены голодный да холодный. Возможно, именно из-за него у мужчины выработалась привычка тут же вздрагивать от металлического звона каких-то колокольчиков у двери ближе к шести(около того) утра.       — Ты голоден? — интересуется Чимин, подходя к товарам. — Раз уж это мой район, я тебя угощаю сегодня.       — Не особо, я бы выпил пива, — подоспев следом за младшим, бурчит задумчиво Юнги.       — На рассвете? — фыркает тот, и осуждающе метает взгляд в сторону. Какая глупость! Он не умеет пить или это настолько хреновый день(он только начался)? — Позавтракаешь со мной.       — Ты что, отказался только что посинячить? — искренне удивляется блондин.       Средний палец Чимина дал за него выразительный ответ.       Репутация за ним настолько плотно закрепилась, что это кажется сказочным: не пить, только когда стрелки на циферблате выскочат и подвесят ему жопу куда-то на Биг-бен – типа ежу понятно, что трезвым его должны были видеть только при рождении!       — Тебя это удивляет? — хмыкает Пак, беря коробку лапши. Его тон звучит настолько повествовательным, насколько он может это из себя выбить вопреки тому, что язык чешется гавкнуть какую-нибудь гадость.       Не то что язык, даже зубы крошатся. Столько жертв, чтобы не плюнуть ему в глаз.       — Грубо говоря, — Юнги, уворачиваясь от прямого ответа(выражаясь туманно, неопределенно), не посмотрел в ответ на чиминов озадаченный взгляд. Вместо этого потянулся за острой лапшой, согласившись этим жестом на угощение.       Наверное, он напросто не может без собутыльника, раз прогнулся под мнением.       Вдобавок взяли газировку, каких-то токкпоки и сыра для насыщенного перекуса. Пак искренне порадовался, что смог заплатить, словно это единственное, чем он мог отблагодарить Юнги, не говоря напрямую. Все же гордость кипяток в горло зальёт, но не позволит дернуться и пальцем.       Несколько минут оприходования старенькой микроволновки в магазине в целях приготовления завтрака(ужина?), – Чимин её едва не сломал, пока пытался продемонстрировать лайфхак(слава всем Богам, папе Римскому, патриарху Кириллу и радикалам, что все обошлось) – и в результате, те сели за столик на улице, совсем рядом возле витрины и фонарей, что пропускали свет даже через стоящий над ними зонт. Ночью здесь атмосфера совсем отличается от дневной. Кажется, что они находятся на съёмочной локации из самого душевного разговора. Обычно, предсмертного, но здесь можно обыграть по-своему.       — Знаешь, сырный "Buldak" противный на вкус, — неэтично выставляя палочки перед лицом Юнги, умничает Чимин. — Там настолько несбалансированное понятие остроты, что лапша становится пластиковой и горькой. Тебе это нравится?       — Если вылить только половину соуса, то все в порядке с ней, — брезгливо морщится Юнги, отпивая колу. Его реакция дала понять, что Чимин сморозил нечто дебильное.       Чимин же сидит с куриной лапшой, где минимум острых впечатлений. Самый обыкновенный куриный бульон для постпьянки, во имя отходняков и беспощадного похмелья.       — Интересный факт, — с таким же умным видом продолжает, опуская взгляд в свой стаканчик, — статистика показывает, что острый вкус предпочитают разве что мазохисты, — он, сербая своей лапшой, смотрит из-под лоба на то, как кряхтит Юнги.       — Это глупости.       — На тебя посмотреть, так правду пишут, — выгибает брови с издёвкой.       — На тебя посмотреть, так мое зрение падает.       Ну, это уже не смешно.       — Ты стрелочник.       Юнги только виновато усмехнулся краем рта. Впрочем, Чимин тогда понял, что ни хрена он не чувствует себя виноватым на самом деле. Это вызывало еще один клубок злости, подавить который приходилось каждым следующим токкпоки.       — А ты не мазохист? — спрашивает позже старший, колупаясь в своей порции палочками. Чимин чувствует, как на нем концентрируют слишком тяжёлый взгляд. Это почти выбивало из рук пищу.       — Я нормальный, — почему нужно отвечать на столь очевидные вещи?       — Правда?       Только теперь стало понятно, почему Юнги так мучительно смотрит на него, будто сбросил на плечи булыжник. Чимин вздохнул, выпрямляясь.       — Ты так много указываешь на то, как я живу, — укоризненно подмечает он.       — Это все равно, что ты постоянно упоминаешь мою работу, — пожимает плечами Юнги. Справедливо.       — Может и тебе стоит поинтересоваться, как я справляюсь на своей работе.       Действительно.       — Разве то, чем я интересуюсь может быть менее увлекательным, чем твои методы собрать чаевые?       Это тоже, черт возьми, справедливо.       Чимин щурится. Быть честным, он даже не знает, как на все это отвечать должен. А должен ли вообще?       — Ты знаешь, это как спросить чёрного каково ему живётся чёрным.       — Но он это не выбирал, — Юнги словно не позволяет ему сойти с темы, поддерживая строго оттенённую почву для разговора.       Настырность – это определённо та часть, которой он работает вроде скользко, поэтому она находится в слепой зоне и по которой причине люди не находят в нем инициативных качеств, а вроде и получается, что нападки идут в лоб на поражение. Ни увернуться, ни соскочить, сидишь с завязанными руками. Некомфортно.       Чимин хочет сбежать.       — Когда-то быть рабом он тоже не выбирал.       — А ты почему выбрал?       Он заткнулся. Почему вообще все обернулось так, что его чувства сравнили с чувствами темнокожих?       — Я же не раб.       Смотря чего.       Юнги выгнул бровь. Почему ему приходится ощущать себя так, как если бы его прямо сейчас заставили объясняться за то, как он подло нашкодил?       Это начинает утомлять, Пак не для этого согласился поговорить. Но блондин смотрит уверенно, даже больше – требовательно. Чимин не то чтобы не мог противостоять. Мог бы. Может быть просто не хотел.       — Плохая компания, — объяснил лаконично, подобно шкоднику, которого поймали на оплошности. — Я просто поступил так, как я поступил, когда был мелкоротым. Это результаты.       — Тебя все устраивает?       — Не знаю, — врёт Чимин. — Это важно?       — Да.       — Глупо будет сказать, что это кого-то устраивает. Но если ты спрашиваешь, наверное, здорово, что от тебя это настолько далеко, — он старался уткнуться ниже к тарелке, а может закурить, а может все вместе. Образовать бы вокруг них кумар, чтобы кроме клубков густого дыма не было ни черта не видно.       Юнги кивает, а Чимин рефлекторно потянулся в карман за сигаретами. Он торопливо прикуривает спичками(придурок, не купил зажигалку), прикрывая рукой огонёк от дуновения ветра, и делает глубокую затяжку. Потом следующую. И ещё одну. Шуга за это время молчит, ждёт, пока нервный приятель успокоится.       А ему бы так целую вечность сидеть и сидеть, молча вбирая никотин и запивать всё банкой колы. Эта бесценная уютная тишина, по времени длящаяся около трех минут отпечатается ещё в его памяти, он уверен. Потому что здесь очень уютно: и время, подходящее к рассвету, и первое чириканье птиц. Солнце только-только начинает подниматься, по Фаренгейту температура стремительно летит выше ночного приморозка, посему приятнее слушать шелест листьев, ведь даже ветер больше не такой холодный. Ещё через час фонари выключаются, и на улицах появятся первые следы человека, что торопится на работу, к дочке или сыну, в аэропорт, на соревнования, в церковь и вся остальная ерунда. До этого времени они просидят на безлюдной торговой улице, возле самого обветшавшего магазина, унылого круглого столика из не менее ветхого дерева. Его спасал только большой яркий зонт.       Это самая душевная сцена из фильма. Последняя встреча.       — Ты бы хотел исправиться? — спросил внезапно Юнги.       — Ты что, ради этого допроса меня позвал?       Ему, сколько себя помнит, не нужен был ни психолог, ни созависимый ублюдок с синдромом спасателя. Он не просил никогда. Чимин никогда не хотел перекладывать эту ответственность за решение на кого-то, ведь, когда ему дали выбор, оно было обдуманно только им. Сманипулированным или нет, взятым на слабо или нет, – разницы никогда не было, чтобы определить виноватого.       — Нет, — вздыхает старший, — но потом ты мне не расскажешь.       — Я пока не знаю, с чего мне начать, — задумчиво кидает Чимин. — В смысле не то что я не знаю, на какой улице находится рехаб, я просто ещё не уверен, смогу ли я.       Не соврал вовсе. Вывалил по факту. Даже не знает, ввиду какого подвига Юнги у Чимина столько непредсказуемого доверия. Или это уязвимость вследствие с ужасной ночью. Юнги словно бы появился в нужное время, в нужном месте, с нужным словом. Этим подкупил с полуоборота. Умеет.       — Я помогу. В смысле не запихнуть в рехаб, — в пол тона предложил он.       Чимин тормознуто вылупился на блондина, будто услышал незнакомый термин из какой-нибудь термодинамики, настолько абсурдный и недоказанный, что на устах припеклось несколько невыскзаанных фраз. А затем, стоило ему встряхнуть головой, он засмеялся так заливисто, что на некоторых окнах многоэтажек повключался свет. Такая глупость всё это. Душевная сцена из фильма.

***

      Уже к полудню, когда ни бытовухи, ни внеплановых встреч больше не осталось, Чимин присел за свой ноутбук(как он его еще в ломбард не сдал за кусок хлеба). Бармены ребята тоже деловые(обычно только Чимин), на нем лежит особенная обязанность – продвигать клуб в онлайн режиме: собирать материал, сделанный персоналом, клепать из них крутые эдиты в своих программах и публиковать это на паблик, обязательно дополняя слащавым описанием. Иногда мониторит директы, реагируя на отметки их заведения и отправляя в сторисы, а иногда выключает к хренам социальные сети, включает пиратский сайт для просмотра фильмов и занимается эдаким саморазвитием под аккомпанемент случайной документалки. Сегодня должен был быть именно такой день, ведь парень даже купил себе снеков по дороге домой, дескать, чтобы рот было чем занять и не кричать в монитор ноутбука.       Тем не менее, у кого точно – так это у Хосока были на товарища напрочь другие планы. В наказание за то, что его визжание в личных сообщениях остались непрочитанными до самого утра, он пошел в лобовую — начал трезвонить с двоих телефонов, порой подключая мобильный младшей сестры. Ради чего? Ради документов, которые он оставил дома, рассеянный обмудок. Пак не знает, чем он думал, оставаясь на ночной смене без важных для него бумаг, однако теперь, с глубоким вздохом каждого страдальца, выползает снова из своей норы. Этот день шепчет ему, что будет продуктивным и донельзя насыщенным. Разве Чимину разрешено возражать? Нет, но он пытается.       Заскакивая в последний момент в отбывающую маршрутку, Чимин добирается до его дома за короткие тридцать минут. Даже обошлось без пробок, что за судьбоносные подарки! В квартире его должна была ждать Давон, Хосок договорился с ней и указал, где лежат материалы, попросил, чтобы та вынесла их тут же с комнаты и те не тратили еще больше времени на то, чтобы расцыганить его спальню. Ироды и трусов не оставят.       Чимин в пожарном порядке доковылял до подъезда, переступает одним шагом сразу через две ступеньки, чтобы в таких же впопыхах подняться на необходимый этаж, а дальше уже дело за малым. На дверной звонок реагируют лениво, наверное Давон спит, ведь подросткам обычно свойственно к обеду еще нежиться в постели и целовать подушку с холодной стороны. Парень понимает, даже немного завидует, но настоятельно звонит повторно, потому что с другого конца палки его ждет злая мегера на двух целых.       — Иду! — слышится по ту сторону.       Чимин едва хмурится, проигрывая в голове тон девушки. Может, он неправильно его трактует, или вовсе послышалось, или это особенность сонливой Давон — так развязанно протягивать единственное слово, казалось, что заплетающимся языком.       Однако, долго догадываться не приходилось: девушка в конце концов начала колупаться в замке, отпирая каждый затвор по очереди больно неуклюже, а как показалась на пороге, тогда наконец все стало ясно. Чимин осмотрел её с ног до головы. Изрядно выпившая, разодетая в атласную ночнушку темно-зеленого цвета. Она собрала волосы в небрежный пучок, по виду, еще со вчерашнего вечера, либо очень напористо болтала головой, однако держался тот уже не женских молитвах, прямо как её ноги. Давон переминалась с одной ноги на вторую, смазанно улыбалась при встрече с другом своего старшего брата.       Ведь когда не трезвые, совершенно одинаковые.       — Какого хрена? — все, что смог выпалить из себя парень. Он, мягко говоря, обескуражен, но если говорить напрямую, то просто в ахуе.       Чимин никогда не видел, чтобы Давон выпивала. Он никогда не видел, чтобы Хосок это как-то поощрял или в принципе спускал с тормозов. Он именно тот тип братьев, что значительно строже собственных родителей. И Давон, в свою очередь, никогда не проявляла влечение к алкоголю. Или никто не знал об этом? Чимин не то чтобы лучший воспитатель в вопросах правильного образа жизни, особенно не тот, кому разрешено влиять на девушку, однако на часах раннее утро, вероятно Давон даже не засыпала. Беспокойно чисто по-человечески. Для него она тоже подобно младшей сестре.       — И тебе привет, хен, — пропела Давон, пропуская парня внутрь. — Сейчас я вынесу эту макулатуру, подождешь немного?       Опираясь о дверной косяк, Чимин клянется, он думал, Давон съедет по нему медленно впродоль. Но вместо этого она вальяжно оттолкнулась, выпрямляясь, и посеменила вглубь квартиры. Изнутри играет легкая музыка, задающая настроение для попойки. Парень тогда торопливо снял обувь, подумав, что уйти сразу будет попросту неправильным, не тогда, когда младшая сестра его лучшего друга скоро либо скоро словит белку, либо что еще могут выдать в юношеский максимализм? Прыгнет с табуретки насмерть?       Он проходит внутрь, заглядывает в гостиную. На журнальном столике стоит пустой бокал и блюдце с фруктами. Довольно артистично. Принюхвается, предполагая, что за алкоголь был влит в этот бокал – наверное, шампанское. Странно уже то, что у Хосока водится такая слабоалкоголка, которой не пронять его организм последние несколько лет. Вряд ли кто-то бы продал настолько юной школьнице шампанское. Тем не менее, продолжает исследовать дальше. На диване находится плед, недочитанная книга с закладкой, немного использованных салфеток. Чимин присаживается, откладывая от себя чужие вещи, и смотрит через плечо к выходящему повороту к спальням. Давон еще нет, но она что-то громко напевает, вероятно лирику к мелодии. Затем он опустил голову к телефону, размышляя, стоит ли сразу оповестить Хосока.       — Знаешь, ты так редко заглядываешь сюда, что мне совсем не хочется отпускать тебя, — комментирует Давон, появляясь сзади из ниоткуда, — хён.       Чимин вернул смартфон обратно в карман, откладывя этот диалог на следующий раз. Сам же поворачивается корпусом, опрокидывая локоть на спинку дивана и встречаясь взглядом с едва опечаленной девушкой. Он решает остаться ненадолго, только для того, чтобы поговорить. И разобраться. Давон прячет бумаги за своей спиной, сомкнув руки в крепкий замок, и не спускает глаз. Подобно созревшей пантере она вовсе не хотела прерывать зрительный контакт, которые оба поддерживали, и который вопреки невербальным угрозам, первым сорвал Чимин. Он ощущал себя, по меньшей мере, странно от этого действия.       — Ты знаешь, что ты всегда можешь позвонить мне, — отвечает в тон ей.       — Но ты никогда не придешь сюда, если я позову. У тебя столько же оправданий, сколько и у придурка Хосока, — она дуется, хмуря собственные брови.       Только потом Чимин заметил, что бокал был доселе пустой и больше нетронутый потому, что Давон пила с горла и держала бутылку при себе.       — Давон, — поморощился парень, наблюдая за тем, как жадно иссушала та алкоголь.       — Что? Это мерзко? — спрашивает она, проводя языком по нижней губе. — Разве мой брат не был таким же, или даже хуже?       Чимин молчал. Волнение ненавязчиво растекалось под ногами, точно заполненный бильярдный стол. Пиная рядом помятые вещи, небрежно выброшенные девушкой, он разводит свои ноги удобнее. Старается выглядеть расслабленным, а как это выражается у обыкновенных мужчин? Размякшим телом на диване, наверное.       — Именно, что он был хуже, — так и не дождавшись ответа, выплевывает она. — Почему я не могу?       — Нашла на кого равняться, — ведёт бровью показательно. — Разве ты не должна быть умнее?       — Разве я должна? — тут же парирует. Она вальяжно прошлась мимо дивана к журнальному столику.       — У тебя что-то случилось? — Чимин сопровождает младшую взглядом до тех пор, пока не выравнивает свое сидящее положение.       Он в жизни не брал ответственность за людей младше него. Для него в новинку проводить воспитательные беседы, как, видимо, юной девчонке быть пойманной на подростковых преступлениях. И, когда Давон выглядит(пытается выглядеть?) достаточно взрослой, он теряется в её преимущества над настроением. В конечном счёте, игра в дочки-матери меняется на сто восемьдесят, подводя свой оптический прицел не на ту дочку.       — Да, есть кое-что неприятное, — она хохотнула, прижавшись губами к горлышку.       Хотелось вырвать из рук бутылку, а ещё рявкнуть в приказном тоне, потому что какого хрена. Но Чимин только хмурил сосредоточенно брови и крутил в руке зажигалку. Достал её, нерабочую, из кармана. Давон эту реакцию уловила, начиная смеяться громче. Кто, блять, должен нервничать вообще?       — Какой же ты тупой, хён, — вздыхает с мучением.       "Спасибо, Давон, я ещё хотел когда-то стать отцом"       Девушку покачивало в стороны, а координация ухудшалась с каждым следующим глотком, – таким же жадным, как и хватка её крошечной ладони.       — Ты мне сказал, что мальчика, который мне нравится, нужно просто сумкой ударить, — вспоминает она. — Но я подумала, что, вероятно, тогда я просто оттолкну его.       Чимин кивнул. Вот в чем дело. Он ведь просто шутил!       — Ты знаешь, какой он из себя?       — Какой?       — Кретин редкостный! — махнула рукой.       — С чего бы?       — Я знаю, какие девушки ему нравятся, и вполне соответствую. Я делаю все для того, чтобы он видел меня такой, какой хотел бы видеть свою жену.       Чимин кивает как бездумная боббл головка или любая другая игрушка с пружиной вместо шеи, в то время как Давон дальше прикладывалась к спиртному и добивала чужую лояльность.       — Но он такой тормоз, — она ещё раз вздыхает. — То есть, может и нет, но с другими, а меня просто не воспринимает. Я будто бельмо на глазу!       Чимин вдруг посчитал, что вовсе не знает, какие слова следует подобрать, и не знает, как ей помочь. Это та первая влюбленность, которую просто нужно пережить, она мимолетна и хрустальна, но на ней формируется все понимание любви.       Совсем на мгновение ему показалось, что он её понимает, но эта пелена слетела с глаз так же быстро, как и женский смех в гостиной.       — Давон, присядешь? — предлагает аккуратно старший.       Она смотрела на Чимина с какой-то обидой и чванством.       — Ты знаешь, он чудовищно глупый. Умный, если отвечать с точки зрения.. эм..эрудированности, но никогда не использовал в реализации себя, — шепчет она. — Поэтому остаётся тупым, как затычка от бочки.       — В вашем возрасте ребята зеленые, для них нормально сомневаться. Знаешь.. — Давон его перебила, словно и не слушала вовсе:       — Нередко он мыслит..мм..однобоко, — делая в последний раз глоток, она опускает руку с бутылкой болтаться в воздухе. В другой держала бумаги.       — Возможно, вы недостаточно знакомы для этого, — пожимает плечи Чимин.       — А ещё он вечно курит сигареты. Я терпеть не могу этот запах, веришь? — она, упустив из головы резинку – та упала на холодный пол, распуская длинные волосы, двинулась с места к дивану.       — Образцовый плохой парень?       — Ага, но ему правда идёт эта противная сигарета, — облизываясь, соглашается Давон.       Чимин поджал губы, отметив Хосоковое влияние.       — А ещё у него есть друг, — приблизившись к бортикам дивана, продолжает повествовательно объяснять. — Он постоянно говорит мне, какой этот парень противный и ужасный, и, не дай Бог мне понравится кто-то похожий на него, — она щурится.       — Может он хочет, чтобы ты дала ему шанс, — Чимину приходится поднять голову, чтобы встретиться со взглядом девушки. Она фактически стояла вплотную, измеряя глубокими зрачками двух глаз. Достаточно уперто и проницательно, чтобы вынудить Чимина выпрямиться.       — Нет, совсем нет, — она качает головой, затем самую малость наклоняется. Чимин рефлекторно отстраняется. Выставляет руки перед собой. — Знаешь, почему?       — Почему? — ему приходится отпрятнуть дальше от образовшейся между ними близости. Давон будто старалась взглянуть ему не прямо в глаза, а сквозь них, но в том состоянии, в котором она находилась, можно было только увалиться рядом и захропеть в две дырки.       — Потому что этот херов друг мой старший брат, — шипит скозь зубы она, подобно одичавшей змее, резво закидывая локти на спинку дивана – так, чтобы загнать Чимина в угол; чтобы заставить просто посмотреть на неё.       А у Пака, казалось, давление подскочило от резких движений, и ледяной водой накатили в моменте. Это подобно увидеть разъяренную собаку, выскочившую из неоткуда. Тело не успевает должным образом среагировать, но мозг своевременно отправляет сигналы опасности. И вот сейчас, словив запах перегара, голова загудела пчелиным ульем.       — Ты, придурок, хоть бы раз посмотрел на меня, хоть бы раз! — уже громче заныла девушка, вынуждая старшего впечататься в диван.       О, Боже мой.       — Давон, погоди-ка, — он попытался успокоить её, беря за плечи, однако та вздернула руками достаточно, чтобы скинуть их с себя.       — Правда не сложно догадаться, о ком я сочиняю здесь, хен? — спрашивает она, ядовито выделяя обращение. — Ты же пропах этими вонючими сигаретами насквозь, возле тебя дышать невозможно!       Чимин отвёл взгляд, стараясь этим минимизировать давление, и прошептал:       — Всё, всё, успокойся.       Он аккуратно отталкивает её несмотря на едва заметное сопротивление.       Давон отпрятнула, сделала ещё пару глотков. Чимин тогда остановил её, схватив за локоть, а свободной рукой выдернул бутылку.       Когда наконец оба замолчали, можно было прислушаться к фоновой музыке, что деликатно разбавляла доселе напряжение протяжной мелодией.       Чимину хотелось рассмеяться от признания – обесценить, говоря откровенно. Он взглянул на неё, покрасневшую от раздражения, и начал отбирать в голове основания.       Образец с детства, морфогенез вкусов, последствия старших братьев, подневольный выбор, что угодно, но не обдуманность. Чимин устало вздыхает, когда молчание затягивается, и спрашивает:       — Знаешь, что означает жить по Кьеркегору? — он приглашает сесть рядом указывая на диван ладонью.       — Нет, — Давон шмыгнула носом, сев подальше. Забилась в угол дивана, поджав свои ноги. Видно, что не хотела больше ничего слушать. — В принципе, неинтересно.       Но Чимин продолжил:       — Есть очень много трактатов, но я назову один, — он слабо улыбнулся кончиком рта. — Это значит делать сознательный, свободный и решительный выбор, и в трепете переживать его. Я касательно всего сейчас.       Жить по Кьеркегору – это та формула аутентичной жизни, к которой Пак сам не смог дойти, но обязательно поможет(попробует) направить по ней младшую.       — Ну и что? Как это вообще относится к моим словам? — она хмыкнула.       — Я говорю об экзистенциальном выборе, — парень опирался виском о свою ладонь, локоть которой вернулся на спинку дивана, — выбор между «или... или»: жизнью и смертью, свободой и рабством, верой и атеизмом, — начал перечислять, на ходу подбирая оборванные куски из мыслей, — верностью и предательством, любовью и эгоизмом. Понимаешь, о чем я?       — Эм, может быть, — Давон сощурилась, — я терпеть не могу цитаты из книжек.       — Если ты не выбираешь самостоятельно между этим «или», за тебя выбирает жизнь. Но в последствии ты сама не поймешь, как потеряешь себя.       — Ты пытаешься объяснить этим моё признание? — она возмутилась. — Списываешь, блять, на обстоятельства? Глупость?!       Её глаза то ли слезились, то ли горели. Видно, как оскорбительно она себя ощущала, и как сильно ей хотелось крикнуть: «Я сама разрешила себе, я в ответе за всё»       — Может быть, отчасти, — он пожимает плечами. — Но также я хочу сказать, что твоя свобода перед выбором всегда порождает страх.       С ним не были согласны – этим пахло, это было очевидно и Давон не нужно было об этом говорить, когда она всячески отводила взгляд, кусала губы от раздражения или закатывала глаза, между перерывами роняя усталое «Ага» или «Ну, конечно». Давон не была особо конфликтной, но и не скрывала эмоций. Если не нравилось, не скажет, но покажет, выразит жестом свое негодование, хотя настойчиво доказывать никогда не станет. Тоже, черт возьми, в Хосока удалась.       — Ты плохой советчик ровно настолько, насколько глубоко можно трактовать эту мысль, — отнекивается Давон.       Страх есть головокружение от свободы.       Свобода заглядывает вниз, в свою собственную возможность, хватаясь за конечное, чтобы удержаться на краю. В этом головокружении свобода рушится. Чимин не умеет жить по Кьеркегору потому, что когда вопрос становится между грешить или нет, бояться Добра или Зла, он забивается угрызением совести. Порой закрытость – это не высшая мудрость, а, наоборот, невозможность выразить самого себя. И, стоило постичь обрубки всей этой свободы, за ней двинулись пороки.       Возлюби, но не спаси; последуй, но оробей; попробуй, но не остановись.       Если страх перед Добром делает его бесноватым, неправильным, то он обязательно найдёт сквозящие показатели повторяемости в ком-то.       Тогда Чимин поджал губы, решив сказать нечто банальное, как присуще любому взрослому:        — Необязательно напиваться до синьки, чтобы научиться действовать и рисковать, — добавил расслабленно Чимин. Так, словно прежние слова никак не повлияли на младшую. — Чтобы переживать свои эмоции это все не стоит того, на что ты идёшь.       Собираешься пойти однажды.       — Да, спасибо, — тихо мямлит.       — Веди себя достойно, потому что если бы сейчас тебя увидел Хосок, ты бы сидела с битой жопой, — тычет указательным пальцем. — И мы оба знаем, что он тебе не рассказал бы ничего полезного.       Она замялась. Чимин подобрал документы, поднявшись с дивана.       — Проводишь меня?       — Пошёл ты, — тихо вздыхает, — брату привет.       Давон забудет, переживёт трижды, будет вспоминать как подростковый максимализм, а может уже начала задумываться насколько незначительными были переживания ещё несколько часов назад. Она дёргается, когда Чимин ерошит её волосы, якобы взбадривает из-за кислого лица, и понимающе ведёт бровью – не высмеивает и не отворачивается, но даёт остаться в одиночестве пройти с собой ещё одну беседу.       В ответ Паку доброй улыбки не последовало, наверное, за дело. Давон осталась сидеть на диване, укладывая свои растрепанные волосы, сделала музыку громче, подобрала оставшуюся закуску со стола и уткнулась лицом в согнутые колени. Злая, непонятая, и немного пьяная.       Мужчина забирает с собой бутылку из-под алкоголя, поднимает раскиданные вещи на полу и выходит в коридор без сопровождения, бросая напоследок лаконичное:       — Обязательно.

***

      — Забирай свою ксиву, — с порога плюёт Чимин, хлопая бумагами по столу перед самим Хосоком.       Давно хотел это сделать, в сериалах у него на это настоящий фетиш.       — Ты любезен с самого утра, — скептически смотрит на документы перед собой, дергая бровью. Видимо последние нервы израсходует, недосып сигналит о своём.       — Больше мне не звони, я буду блядски занят.       — Чем это?       — Ограблением банка, — набирая что-то в смартфоне, бормочет Чимин. — Шмали, кстати, не найдётся?       Хосок хмурится. «Я на работе, ты не забыл?» — строкой в глазах, но в тумбочку ползёт лениво, вынимая оттуда шкатулку из самокруток. Чимин благодарно принимает одну, следующую прячет за ухом, и тут же ретируется. Благо попрощаться не забыл, чувствовал как натягивается резина рогатки в его спину, так бы случайная папка под рукой и отрекошотила от затылка.       Коридор у них длинный и тесный, как только выбегают люди с пачкой бумаг выше головы, приходится вжиматься в стену так настойчиво, что выплевываешь ребра и оставляешь после себя вмятины, но позволяешь пройти ропотливым сотрудникам без столкновений. Чимин в этой суете чувствует себя порядком лишним и виноватым за то, что попросту мешает своим присутствием.       С другой стороны, походкой в развалочку успевает подразнить планктонов, чьи двери открыты нараспашку и можно рассмотреть каждый скромный офисный стол, на которых стоят по несколько чашек и стаканчиков после кофе.       На повороте Чимин едва ли не влетает во внезапно появившегося мужчину, на голову выше него, а ещё с чистым блондом. У него в руках такая же чашка, откуда доносится запах кофе, и прижатая к груди папка, чтобы не выронить из-за столкновения.       А чашка эта, знаете, с розовым слонёнком.       Он забывает, что Хосок и Сокджин в первую очередь коллеги по работе.       — Здравствуй, — первый приветствует блондин.       — Здарова, — пожимает плечи Чимин, пряча незаметно в карман косяк. Затем засматривается на танцующего слонёнка непозволительно долго.        Они же теперь типа друзья? Или хоть немного похожее этому слову. Последний их разговор оставил Чимину приятный осадок, он заверял себя, что тогда эта маленькая откровенность пошла им точно на пользу. После закрепленного приятельства с его младшим братом Пак напросто не может больше из уважения говорить гадости.       Сокджин осматривает его, задерживает несколько раз взгляд, в голове пометки оставляет(вот, кто не будет церемониться с друзьями Шуги), и все-таки выдавливает из себя что-то напоминающее улыбку.       — Выглядишь уставшим, хочешь выпить кофе?       Чимин вытянулся от неожиданности.       Он все равно слышит что-то скользкое в каждом прожеванном слове, но упускает намеренно. Хен же старается, вы посмотрите! Даже улыбнулся, почти на человека стал похож.       — Я опаздываю на самом деле, — врет.       — Тогда в следующий раз, — с каким-то облегчением отвечает Ким. — Ты к Юнги?       О, черт возьми.       — Нет, — отрезает быстрее, чем Джин успевает договорить. Сам опешил от встревоженности не меньше мужчины, а тот даже брови приподнял и рот оставил полуоткрытым, — позже к нему зайду, — спокойнее объясняет.       — Вот как, — тише подмечает второй, — передавай привет.       — Хорошо.       — Ага.       Чимин поджал губы, когда последовала секундная тишина, сравнимая для ожидания с тяжёлыми минутами. Оно бы не так сильно давило на голову, если бы не тикающий циферблат прямо над ними.       — Не вляпайся в какое-то дерьмо, — на выдохе выносит Сокджин. — На тебя надеятся.       Кто?       Или для чего?       — Я не маленький, — кривится Пак в отвращении, и, поскорее избегая напряжения, прощается.       О каких надеждах могут говорить обмудки? О чьих?       А перепалка выдалась дерьмовой.       Он выходит из здания, прикуривая по дороге косяк. Расслабляется, когда время остаётся для себя.       Район, по которому он не спеша семенит, забытый Богом, компния стоит в дыре, но процветает своим ходом. Чимин искренне поражался умением Хосока урвать свое место в нише. Со студенчества было видно, что знает приемы в общении с людьми и неплохой из себя дипломат, чего уже тогда хватало для направления команды в одну лодку.        Беспрекословный лидер, которых стало чертовски не хватать. Чимин этим восхищался.       Кроме этого, из не особо важного, но что ударило по настроению, Чимин действительно не был против заглянуть рано или поздно к Юнги на работу, по умолчанию, если того пригласят, однако когда сердце грохнуло в пятки при единственном упоминании в середине речи, сознание не успело среагировать на поставленный вопрос, как отрицание вылетело торпедой из самих низов.       Остерегался чего?       Опасения после ночной беседы? Напряг от всестороннего интереса к их общению? Даже Хосок начал расспрашивать о Юнги больше, чем присуще пределам его любопытства. По ошибке ляпнул? Он примерно ощущает себя невнимательным и несосредоточенным прямо сейчас, чтобы чесать языком первое, что попадёт в голову.       В каком-то смысле, Чимин просто испугался на неизвестных основаниях и хотел было оставить это как итог. Случилось-забылось. Бывают у него сдвиги, когда сам не успевает дать отчёт действиям. Порой психозы называются.        Среди уличной тишины и редко проезжающих машин послышался рев мотора. В этих окрестностях любят летать подростки на мопедах, ибо полицейские – гости редкие, – как успел заметить Чимин за время визитов на работу Чона.       Он, докурив самокрутку, топчет её носком кроссовок, а сам оборачивается не сразу. Только когда рев стихает, но постороннее присутствие не исчезает.       — Здравствуй, — сквозь шлем мотоцикла доносится голос Юнги.       — Здарова...       Чимин ловит чувство дежавю, хотя на деле это всего лишь младшая белогривка. Спрятав свои светлые волосы за матовым массивным шлемом, Юнги всегда произносит другое впечатление о себе. Может потому, что взгляд становится менее видимым для Чимина, а может потому, что экипировка для мотоцикла сама по себе привлекает много внимания.       Вместе с толикой восторга он повторно чувствует, как захлебывается опасением. Что-то отталкивало, пока неподвижное тело таяло от ступора. Чимин тогда спросил грубее, чем хотелось:       — Ты что забыл здесь?       — А ты?       Снова стрелки.        Снова глубокий вдох.       — Решил пробежкой заняться, — язвит. — Едь куда ехал вообще, ты не вовремя.       — У всех после пробежек такая морда злая? — щурится старший.       Нет.       — Мы можем позже созвониться? Через неделю, например.       Просто есть у людей навыки появляться тогда, когда особенно не хочется их видеть.       Чимин начинает топтаться на месте и переминаться с одной ноги на вторую.       — Можем, — незамысловато пожимает плечи Шуга, — залезай.       От косяка и солнца дурь в голову бьёт сильнее положенного.       — Зачем?       Мин показательно ведёт бровью, встречаясь взглядом с Чимином. И так ясно, что не домой подвозить собрался.       — Я занят сегодня, — врет снова.       На подкорках умоляло сбежать на сегодня от всего, укрыться в пустой квартире, точно в махровом одеяле от противных взрослых. Особенно от Юнги. Что-то стало настораживать в нем, некоторое недоверие под языком. Чимин его унять пытался, объясняя хреновым настроением, а оно подплясывало тихонько и этим умиротворение рассеивало.       Юнги выкрутил рукоятку, разогрев мотор пронзительным рыком. Даёт себе жёлтый свет, но не дёргается с места. Приглашает.       Чимин внутреннюю щеку прикусывает от раздражения.       — Я, блять, бегаю, ты в курсе? — возмутившись от игнора, он вспоминает следующую ложь.       — Ну так я тебя подальше отвезу, чтобы до дома больше бежать пришлось.       Блять.       Снова глубокий вздох, и что-то тугим узлом затягивается. Интересно, в какой части тела.       На шее, очевидно.       Чимин гавкнул ему что-то, что было подавлено ревом мотоцикла, затем показал перед самим лицом средний палец в знак громкого протеста, и, схватив за плечи, напросто забрасывает ногу через сидение, грузно усаживаясь. Спортбайк под весом прогибается едва ощутимо, и Пак хочет долбануть ногой по железке, чтобы она отчетливее показала, насколько тяжёлое делает он одолжение для плеч Юнги.       — Ты с мотоцикла слетишь, если будешь так держаться, — упрекает Шуга. — Это тебе не дряхлый мопед из мастерской.       — Так за пояс тебя держать по-пидорски будет, — брезгует Чимин. — Или ты из этих?       — Я тебя предупредил.       И себя возненавидеть хочет, но нечто снова подогревает в нем интерес, когда кожей чувствует ухмылку на лице блондина, закрытую шлемом.       — Только не со скоростью старой калоши, — умничает.       Раз уже едут, тогда до сорванной башни.       — Да херня вопрос, — в тон ему подал Юнги, и рванул с места.       По инерции тело Пака не поспевает за спортбайком, а хватка оказывается для внезапного страха недостаточно надёжной, за пояс взяться по достоинству ударит даже за мгновение до клинической смерти, потому, лишь бы его выжить, Чимин пускает руки под плечи, окольцовывая их весьма крепко, чтобы грудь прижималась к чужой спине ближе. Ему приходится повернуть голову в сторону, чтобы не врезаться носом в шею, и скрипеть пальцами по экипировке на надплечье. Как бы выражать этим недовольство.       Ведь так всегда. Юнги не ведёт прелюдию перед предложением, а выпаливает сразу, как придёт в голову. Без любого переживания, что ему откажут. А следовало бы хоть раз, чтобы немного опустился. Все происходит быстро и почти спонтанно: встреча, разговор, даже скачок раздражения, страха, ненависти в смеси с азартом внизу живота. Чимину наоборот нужно немного времени для воздуха, который у него всяко отбирают. Юнги не даёт совсем дышать. Ему почти что не оставляют выбора.       — Кретин! — кричал Чимин.       Он не увидит, как отреагировал Юнги из-за огромного чёрного шлема и неудобной тому позе, он даже не уверен, услышал ли тот, и поэтому хочется крикнуть ещё раз. И ещё раз. До тех пор, пока его не выбросят на обочину, потому что достал визжать на ухо.       Не зная ни куда они едут, ни проспекты, которые со временем стали совсем чужими для Пака, он только успевал ловить обрывки зданий и запах минового одеколона. Ужасного и совсем ему неподходящего. Хотя Чимин даже не знает, что бы Юнги могло подойти лучше его бензина и машинного масла.       А ещё он потерял свой последний косяк по дороге.       Они выехали за город, поднимаясь по шоссе – по огромному холму, на верху которого растягивался цветочный сквер. Его ещё называли долиной роз. Там были проасфальтированные кружляющие тропинки; по окраине, где обрывался холм, стояли перила, пару скамеек и посаженные деревья. Банальное место для отдыха, если пройти дальше находилось озеро, а там беседки и будки с продавцами быстрой еды на вынос. На газоне много мест для пикников, в принципе выглядит как довольно популярная локация, но никого, кроме них, там не было.       Юнги остановился возле отведённой парковки.       — Раньше здесь было поле из обычных полевых цветов, — начал Шуга, снимая шлем. — Года три назад, капиталисты очень быстро здесь своих порядков навели.       — Жалко.       — Я тоже подумал, что они тут все прикончили, — он пожал плечами, подбирая шлем под руку и спускаясь с мотоцикла последним.       — Нет, сделали все по красоте, — возразил Чимин. — Просто в Сеуле не так уж и много можно найти таких простых вещей как поле.       — Зато здесь вкусные пуноппаны и разливной сидр.       — Я не пью газировки для школьников, — отмахивается тот.       — Ну хоть чупа чупсы для мужиков грызешь, — фыркнул Юнги, двинувшись с места.       Черт?       — Блять, это потому что в ваших автоматах ни хрена нет! — рявкает пристыженный Пак, срываясь следом.       Свежий воздух здесь прохладный, даже немного морозистый. Это не выйти на балкон и тем более не выдохнуть полной грудью после работы. Здесь чертовски хочется жить. Чимин смотрит вдаль – весь кумар из выхлопных газов остался там, облаками сгущаясь над Сеулом. То-то он думает, почему солнце ему кажется блеклым, а жизнь черно-белой.       — Но они рассчитаны на людей вроде тебя.       Чимин толкнул его в плечо, почти шутливо, но если искренне – из бешенства.       — Почему ваши с Джином фамилии отличаются?       Те лёгким шагом двинулись вдоль парка.       — Родители развелись ещё когда я только родился, — Юнги смотрит вперёд почти вынужденно, — я остался с матерью, поэтому взял её фамилию.       — Вы навещаете их?       — Конечно.       Чимин попытался скользким любопытством слизать выражение глаз Юнги. Или то, почему он упрямо смотрит вперёд, словно заставляет себя избегать зрительный контакт.       — М-м. Ясно, — буркнул он скептически.       Дико будет сказать, что Юнги для него экзотика в каком-то смысле. Но другим словом этого просто не объяснить.       — А ты один в семье?       — Да, — кивает. — Я не думаю, что у них когда-то было желание завести ещё одного ребёнка после меня.       — Настолько любимый?       — Настолько достал их.       Юнги хмыкнул.       Рыбные булочки оказались с пылу и жару, такими, как когда готовила Чимину мама – приходилось сдерживать причмокивания от удовольствия и держать спину ровно, – то-то уже хотелось согнуться пополам и завизжать.       Вместо сидра те купили обычную минералку, дескать погода сушит, от сладкой воды пить захочется сильнее, а сами двинулись в сторону озера и беседок.       — Разве там не платно? — интересуется Чимин, не успев дожевать.       — Только беседки.       — Сюда можно компанией как-то залететь, мясо пожарить, — щёлкает пальцами Пак.       — Какой компанией? — насмешливо кинул он.       — Хосок, белобрысый, ты, — начал было перечислять по пальцам, — я могу позвать кого-то из коллег, Чонгука, например, или Ёнжун, а ты Намджуна.       Юнги заведомо не знает этих имён, но не возражает. Даже не соглашается. Просто слушает, уплетая рыбный пирожок. Чимину даже кажется, что его не слушают даже.       — Лично я бы ещё съездил куда-то на море, — не унимался, акцентировуя внимание. — В конце мая, например. Корейцы паразитируют, дальше работы ни черта не видят. Могут, разве что, в караоке вырваться или в ресторан соджу выпить. Это по-человечески?       — Нет, ты прав.       — А ты на Намджуна посмотри, он вообще осыпался весь как старый фикус.       — Ему просто пора отоспаться нормально, чувак круглосуточно в мастерской ковыряется.       — Ты, кстати, тоже.       — Думаешь?       Они прошли к скамейкам, присев возле берега. Юнги в большинстве вдумчиво молчит и слушает. Рассматривает, подтрунивает всячески. Чимину кажется, что его позвали для развлечения. Ну, настроение поднять. Типа ходовой аукс: ходит рядом, вечно болтает и заполняет тишину.       Он никогда не любил концепт луны и солнца или гармонию интроверта с экстравертом. Это неблагодарное распиздяйство в одни ворота.       — Если у тебя спортивный мотоцикл, значит ты с кем-то гоняешь?       Будет наглой ложью сказать, что это не было для Чимина доселе интересным. Он все возвращался к этому вопросу, а потом снова забывал при разговоре. Только возвращаясь домой напоминал себе снова спросить в следующий раз.       — Временами, — признается Юнги. — За городом ездим ночью по трассе, там почти никого нет в это время и можно устраивать гонки.       — Много вас?       — Около семи, включая меня и Намджуна.       — Он? — пискнул Чимин, отлетев.       — Не похож?       — Если бы я только знал, что у вас столько зарабатывают, чтобы обеспечивать машину и мотоцикл!       — Он работает едва ли с одним выходным в неделю.       Трудоголизм можно приравнять к болезни. Это не лечится, зато убивает банальное ухаживание за собой. Намджун отлично подходит этому описанию. Застиранные вещи с протертыми принтами, первые следы морщин, усталость. Как будто беспрерывная погоня от проблем туда, где ограничат безопасностью.       Первый и последний раз, когда парень видел его приличным было в первую встречу. Может быть, Чимин и не шибко разбирается в этом, или вовсе ошибается, но своей улыбкой Намджун совсем не развлекает.       — Так-то я тоже скорость люблю, — щёлкает пальцами.       — М-м. Правда?       Чимин кивает, когда Юнги с интересом продолжает:       — Спорткары или мотоциклы? — параллельно вопросу он достаёт пачку сигарет.       — Амфетамин.       Рука на секунду дрогнула, останавливаясь, прежде чем достать сигарету. Чимин по-лисьи на него щурится, довольно хлопая по плечу, и перенимает сигарету из-под носа.       Он хотел сначала сказать, конечно, мотоциклы, но это уже какое-то позерство.       — Когда-то ты сдашь на права и завяжешь, тогда я приглашу тебя к нам, — Юнги, переводя взгляд, цепляется за этикетку минералки. — Ёнсан любит фриков.       — Кого, блять?       — Ну, — он улыбается, — Барби-боев типа.       Он знает, что Чимин думает об этом в ключе будущего или «когда-то, но не сейчас».       Чимин кусает изнутри щеку, приглушая этим истерический вопль.       — Попробуй потом отморозиться, — фыркает тише младший, и следом глупо улыбается.             Он кивнул болванчиком, так, будто ребёнка спросили о его хотелках. А ту глупость с Ёнсаном решит по мере её поступления. Хотя, к тому времени он точно перекрасится. Обязательно. Безоговорочно. Да как только зарплату получит!       — Я могу задать тупой вопрос?       — Какой?       — Тебе нельзя сейчас стебать.       Он кивнул. Так невнушающе, что Чимин сохмурился и хотел было перевести тему.       — Вы соревнуетесь типа..эм..за королей трассы? — стараясь подобрать верные слова своим мыслям мямлит тот.       Секунда сверчков, которые стоят в ушах Пака щекочет его нервы. Юнги скрутил губы в линию.       — Нет, — опередил Чимин.       Старший закрыл глаза, рвано вдохнув воздух.       — Придурок, я тебе сказал, что нельзя, — угрожает снова пальцем. Чимин чувствует, как багровеют его уши, и как плотно сжимается челюсть.       Это просто ещё одна глупость из сериалов, которая его очень давно интересовала. Всего лишь, Господи.       — Чимин... — выдохнул Юнги. — За короля трассы можно только проиграть.       Ему хочется заныть и удариться о спинку скамейки головой. Может быть, и не своей.       — Это подростковое бунтарство. Спроси у школьника, он расскажет тебе о кодексе малолетних мотоциклистов.       — А ты что, не знаешь?       Юнги вымученно замолчал. Не потому, что болезненное, а всего-лишь старая детская дурость. Никто не хочет рассказывать о том, как в детстве не попадал в горшок или о своём самом первом поцелуе.       — Ну, мы катались с ребятями с других районов, типа решали, кто круче, — старается говорить невозмутимо, зажимая губами сигарету. — Крутым все равно оставался тот, кто набьет всех после заезда и сбежит от ментов.       — И что, ты был самым крутым или чуханом?       Юнги скривился.       — Ничего личного, я в школе всех в страхе держал! — уточняет младший. — С дураком принципиально за один стол не сяду.       — Придурок же ты.       Шуга не ответил на вопрос. Он продолжил делать одну затяжку за следующей, перерывами смачивая пересохшее горло водой, а Чимин и не донимал. Почему-то этого было достаточно для понимания, что, может он и не был самым лучшим, но с тем, как бессовестно даёт газу наперекор правилам и озлобленным водителям – дураком бы точно не был.       Ему интересно узнавать что-то новое, и ему нравится, что Юнги рассказывает.       Ведь самому Чимину почти нечего рассказать в ответ.

***

      Первой книгой, которую когда-то прочитал Чимин из собственного интереса было психоаналитическое эссе немецкого психиатра. Он писал о том, что ход мыслей регулируется неприятным напряжением, которое на раздолье имеет два пути: избежать сей негатив или породить удовольствие.        Чимин тогда нередко задумывался о том, как справляется с этим напряжением его сознание.       На остановке, на подработке в универмаге, на перемене за школой, на вечеринке. Как бы случайно эта мысль касалась его дверей и напоминала о себе в самых разных обстоятельствах.       — Ты немного подавлен, — отвлекла его девушка, заправляя майку в шорты на высокой посадке.       Чимин вздрогнул, подняв глаза.       — Правда? — с некоторой печалью усмехнулся, протянув руки к её волосам. Они успели растрепаться и выбиться из пучка, поэтому ему показалось попросту неправильным оставить их в таком состоянии. — Иди сюда.       Нуна присела на уровне разведенных коленей Чимина, повернувшись спиной. Было нетрудно уловить её уязвимость, когда касались волос. Особенно бережно – так, словно заботливый родитель заплетал ребёнка. Стоило только вытянуть руку, и нуна автоматически, подобно котёнку, подставляла голову. Чимину нравилось потакать этому нежному жесту, потому что это была одна из немногих вещей, когда он мог прекратить чувствовать между ними возрастной барьер.       На секунду он мог подумать, что они ровесники, и это помогало ему немного лучше понимать её.       — Тебе здесь нравится? — спрашивает она, когда молчание затянулось, и фоновый шум музыки, чьи басы пульсирвали под ногами, начал проигрывать ненавистную ей лирику.       — Я здесь все ещё никого не знаю, — подмечает повествовательным тоном, — они видят во мне твоего младшего брата.       Его руки ласково собирали выбитые пряди, изредка массируя женскую голову. Не может себе представить каково это вечно затягивать те же хвостики так плотно, будто волосы вот-вот оторвутся.       Девушка хихикнула:       — Тогда ты можешь им рассказать, чем мы здесь только что занимались, — шутливо подмигивает, расслабляясь на полу и откидывая чуть голову. Её острый взгляд зелёных глаз устремлен в чужое сосредоточенное лицо, посему на лице непроизвольно появляется широкая улыбка.       — Господи, нуна, — пискнул сразу Чимин, останавливаясь.       Девушка на это быстро реагирует. Торопливо щупает новый, более небрежный чем ранее пучок на своей голове, и вскакивает на ноги. Якобы пойдёт, а ведь Чимин это ради неё так зафиксировал.       Парень ели успевает убрать руки, чтобы та не ударилась об них.       Она знает, что Чимин смущен до чертиков, это выдает внезапное ворчание и поддельно яркая брезгливость. Потому что Пак Чимин уже достаточно взрослый, чтобы краснеть, и это совсем не по-мужски.       Нуне от этого всегда смеяться хочется и потрепать за волосы.       Оба оперативно топчатся на месте ещё немного прежде, чем кто-то из них решится отпереть двери. Все-таки снаружи все ещё ждут, когда они разберут заказ курьера.       В конечном счете, нуна не оставляет напоследок даже воздушный поцелуй, забирает тарелки с пиццей, говорит, будет ждать в гостиной, в самом эпицентре вакханалии, куда Чимину, сколько бы в нем экстравертной души не хранилось, не хотелось возвращаться.       Казалось, не его контингент, не тот юмор, странные разговоры. Друзья нуны знают друг друга, по меньшей мере, около трех, а некоторые и больше, лет, между ними столько общих воспоминаний и локальных слов, о которых, если спросить, ему ответят очевидное: "Да там долгая история. Забей". Хотя, наверное, ему стоило только потянуть беседу за другой лодкой или обратить на себя чуть больше внимания. Может, он попросту не старался должным образом. Может, достаточно выйти и закричать о том, что он только что вместе с ней прямо здесь, на этом столе с коробками открытой пиццы. Спешно, задевая по пути пиво в стаканчиках. Со взрывами перед глазами, расшатав к сраной бабушке шурупы под столом. Приятного им, блять, аппетита.       Но на самом деле, когда он даёт себе ещё один шанс вернуться в гостиную, то понимает, что ничего бы из выше перечисленного не помогло.       Ведь это все обычная ревность. Жгучая и терпкая, словно пурга из алкоголя. Чимину дай только словить чужую похоть, дай только увидеть, что все эти друзья видят в собственной подруге женщину, сексуальный объект, кусок мяса, который им на самом деле не по зубам, – и кровь стынет сразу от обиды да ненависти.       Почему она возвращается к ним, смеётся для них, обвивает их шею?       Чимин знает их уговор. До выпуска со школы он ни на что не претендует. Не может. Но что, если жадность уже вскипает так сильно, что себя напросто некуда деть?       Когда его мыслительные процессы начинают за принципом удовольствия стараться справиться с неприятным напряжением, они перегибают, и все называемое удовольствие перерастает в нечто томительное. Это как доводить себя до исступления: вроде с наслаждением, но неустойчивым; мутация недовольствия, которым движет желание добиться точки сингулярности.       Он может на всех правах только стоять на стороне и смотреть, как нуна разрешает себя трогать, допускает постороннюю ласку так же, как допускала Чимина. Только, даже если Чимин принимает желаемое за действительное, он все равно хочет быть уверенным в своём лидерстве. Они не получают в равной мере того, что получает Пак, но, скрепя сердцем, ему по-прежнему не хочется делиться и третью всего того, что может дать нуна.       Почему до выпуска ещё так невыносимо долго?       — Чимин, долго ты там стоять будешь? — окликнула нуна, отпрятнув от студента.       Стройный брюнет такой же американской внешности, как и нуна, но учится здесь по обмену. Мерзкий акцент и ещё больше мерзкое имя. Янтарные глаза, выразительные и грубые черты лица, словно у знаменитости.       Какого черта он не вернётся обратно в Калифорнию пить свою пинаколаду, гребанный демократ?       — Да, малой, пива больше нет, — расплывается по-чеширски Алан под нуной. — Сгоняешь на кухню?       Тц.       — Да, конечно, — отмахивается сразу, возвращаясь обратно.       Просто бесит.       — Слушай, он тебе здесь не на подачках, — шикает она с раздражением, продолжая о чем-то долго причитать.       Чимин этого уже не дослушал.       Вернулся почти сразу, но поставить поднос было некуда: на том круглом журнальном столике, где чуть раньше стояло уйма выпивки и минимум закусок, теперь выводили скрупулезно дорожки. Это говорило о следующей волне вечеринки. Девушка, полностью забитая татуировками и пирсингом, по виду японка, была за это ответственная.       — Пацан, тебе оставлять? — не отвлекаясь от процесса, спрашивает (не)знакомка.       Он обещал себе больше к тому не возвращаться. На утро после первого раза дурацки болела голова. Это было ужасно.       — А он не маловат? — скептически фыркает парень, который доселе обхаживал нуну.       — О, пожалуйста, — она слышит самую беспонтовую претензию и закатывает глаза. Протягивает Чимину купюру, доверяя важную задачу свернуть ее в трубочку.       Чимин неумело исполняет под шутливые хохоты. Новенький. Свежая кровь. Скорлупа совсем, ручки дрожат. Смотрите как нервничает. Вдруг малышка бледного словит? Кто подстрахует?       Только она кусала губу и разделяла чувство тревоги. Безосновательное для нее, но такое значимое для самого Чимина.       Мгновение, скрипящие колени — резкий вдох и пронзительная стрела на поражение. Сухие губы, торопливый взгляд. Все становится ярким — ослепительно насыщенным, а рай еще никогда не был так близок. Чимин боялся спутать это с благословением или божьим прообразом — настоящим увещеванием.       Это был внезапный полет, невесомый. Как исполненное обещание. Обещание летать.       — Что это?       — Амфетамин, — улыбается девушка, задевая зубами игриво собственный пирсинг. — Нравится?       — Я сейчас рыгать буду.             Она подобно божьему прообразу. Когда целует, когда крепко обнимает, когда ускользает в ширинку, отдает свою нежность, не дает любить, но когда летает — отбирает эту любовь. Питается ею и ласкает. Она маленькая религия, в которую уверуешь. Стонешь и мучаешься, но любишь. Безоговорочно. Безнадежно. Она подобно безнадеге, неисправимой, и с ней погибнешь самой счастливой смертью.