Близки к сердцу(вене)!

      Старая автомойка и прилегающий гаражный кооператив выглядели как место, которое давно перестало быть чем-то одним и стало всем сразу — полурабочей зоной, полусвалкой и хорошей будкой для Юнги с Намджуном. Бетон под ногами всегда был влажным, даже если дождя не было несколько дней: вода с мыльной пеной застаивалась в трещинах, смешиваясь с масляными разводами, которые переливались тусклой радужной плёнкой под редким светом фонарей. Ржавые боксы стояли впритык друг к другу, каждый со своей историей — где-то двери перекошены и не закрываются до конца, где-то висят на одном креплении, скрипя от любого движения. Внутри — разнобой: в одном боксе старый диван с прожжённой обивкой и пустыми бутылками под ногами, в другом — аккуратно разложенные инструменты, канистры с бензином и разобранные мотоциклы, будто хирургический стол для металла. Провода тянулись как попало, некоторые лампы мигали или вообще не работали, поэтому свет ложился пятнами, оставляя углы в густой тени, где можно было стоять и наблюдать, не будучи замеченным. Воздух был тяжёлый — смесь сырости, дешёвого табака, моющих средств и горячего железа, которое ещё недавно работало. Иногда откуда-то доносился короткий звук двигателя или глухой удар металла, и казалось, что это место никогда полностью не засыпает, просто переходит в другой режим — тише, осторожнее, но не менее живое.       Чимин здесь впервые. Не то чтобы он не догадывался о наличии в жизни блондина такого места, просто... Здесь стоял отвратный смрад. Этого было достаточно, чтобы осматриваться с закрывающим нос локтем.       — Здесь дышать невозможно, — бурчит Чимин.       — Принцесса любит роскошные замки? — хмыкает Намджун, вытирая руки об свою футболку. Чимин спешит заверить, что тухлая вонь прет именно от неё.       — Крысы любят канализации, — поддакивает Джин Паку, рассевшись недалеко с бутылкой пива.       Чимин до сих пор не может сообразить, что этот парень, скромно одетый в обыкновенную футболку и грязную олимпийку, днем предпочитает отдохнуть в ресторане за чашкой эспрессо, а вместо коробки пиццы ждет поднос из человеческого сердца, пронизанное нитями легкоплавкого жира... Сокджин ведь из таких кровей?       Взглянув на время в телефоне, Чимин вздохнул. Подле него, в нескольких метрах, расселся Юнги. Даже в свой выходной, в месте, которое они называют «малаховитая хижина», он вместо отдыха ковыряет свои ломоотходы, разве что может параллельно выпить и быть менее официальным. Чимин украдчиво следит за ним, хотя мог бы вовлеченно вести беседу. Просто, Джин и Намджун рядом не дают ему расслабиться в полной мере. Он в принципе не славил их компанию. Устал с ними препираться. Те словно сами не могут разобраться, какая между ними дружба, поэтому транслируют тяжелое настроение всем.       Или это Чимин себе придумал, и на самом деле они сами по себе такие тяжелые.       — Да ты его вообще видел сегодня? — Намджун кивком показывает на Пака. У того аж морось пошла по позвонку. — Он как будто кого-то зарезал и забыл где.       — Ещё нет, — с тихим смешком отзывается Юнги, не поднимая головы от мотоцикла, — но вечер длинный.       — Смешно, — бурчит Чимин, вжимаясь в спинку дивана. — Очень.       — Да ладно, не дуйся, — усмехается Джин. — Мы ж переживаем. Вдруг ты в кого-нибудь втрескался, а нам не сказал. А то странно тебя штормит.       — Завали, — резче, чем хотелось.       Чимин прижимает пальцы к переносице. Сейчас не то подумают.              — О-о-о, смотри как задело, — Намджун оживляется, отвлекаясь от мотоцикла. — Значит правда. Ну давай, колись, кто? Вдруг мы с ней уже пересекались? — Очевидно, что вряд ли.       Только Юнги, улыбаясь, тихонько слушал. Чимин цокнул. Почему они разговаривают об этом?       — Ты бы сначала кого-нибудь сам нашёл, — куксится он.       — У меня хотя бы есть варианты, — Намджун пожимает плечами. Сокджин вскольз бросает на него взгляд. — А ты чё? Всё один да один. Или ты скрытный теперь?       — Или переборчивый, — вставляет Джин. — Ему, может, только идеальные нравятся. С характером. Чтоб орали, били, и посылали.       — Тогда ты не подходишь, — сухо бросает Чимин.       — Я? — Сокджин весело хихикает. Чимин глазам своим не верит. — Да я золото.       — Разве что алюминий, — не отрываясь от работы, говорит Юнги. — И то окисленный.       Намджун прыскает:       — Правда.       Чимин чувствовал себя подобно младшему, которого стебут. Рассматривая Намджуна, он более чем уверен, что шансов с девушками у него было явно больше, чем у этого седого старика.              — Ну ты что, правда сам? — не унимался Намджун. — Или у тебя всё сложно?       — У него всё «не твоё дело», — вставляет Юнги.       Чимин бросает на него резкий взгляд и замирает. Внутри что-то всколыхнулось.       — Я сам отвечу.       Пауза.       Он осёкся. Юнги ничего не ответил.       — Нет.       — Нет «никого» или нет «не скажу»? — не отстаёт он.       — Нет — отвали.       — Значит точно кто-то есть, — Сокджин довольно кивает. — Если бы не было, ты бы уже насочинял.       — Да-да, — подхватывает Намджун. — Типа: «она такая, волосы такие, глаза такие…» А тут молчит. Значит, что-то не сходится.       — Может, не «она»? — Джин тянет с ухмылкой.       Он не двинулся. Даже взгляд остался прежним — таким же ровным и пустым. Только мысли с надломом, цепляясь за слова, заштормили. Серьёзно? Он сейчас это сказал?       — Ещё слово — и ты без зубов.       — О, — Намджун поднимает руки. — Всё, понял, не трогаем тему.       — Поздно, ты уже тронул, — Чимин отталкивается от спинки дивана, намеренный подорваться.       — Сядь, — уже жёстче бросает Юнги.       — Я не..       Издевается?       — Сядь, — повторяет он, не повышая голос.       Пауза. Чимин снова смотрит на него, кажется, убийственно. Готовый испепелить взглядом, но Юнги не реагирует. Отнюдь. Словно самим взглядом умертвляет всё раздражение. Пак сжимает кулаки, затем отворачивается и всё-таки отбрасывается назад на спинку. Почти капризно. Каждым рывком проявляя так понятный для Юнги протест.       Намджун присвистнул негромко:       — Нихера себе, — он смотрит на Сокджина и кивает в сторону двоих парней. — Ты видел? — тише говорит.       Сокджин молчит, Чимин мог почувствовать вдумчивый, почти настойчивый взгляд старшего брата. Хотелось провалиться под землю. Хотя бы потому, что замечание Юнги было верным: куда ещё ему проблем? Он прижался губами к горлышку бутылки, не отпивая — просто сидел, буравя грязный бетон. Всё же, несмотря на смрад, он может понять, почему Юнги любит это место — будучи здесь один или хотя бы в компании кого-то одного, может, в отсутствии Чимина, который действует на его приятелей магнитом маленьких конфликтов, здесь действительно хорошо. Здесь тихо, на окраинах Сеула почти не встретишь людей, тут давно никто не живет — остались сплошь развалины. Чимин тоже хотел бы иметь такое место, наверное.       — Слушай, — Сокджин кивает на разобранный байк Юнги, — ты опять этот карбюратор мучаешь? Ты его уже третий раз пересобираешь.       — Не третий, — спокойно отзывается тот, не отвлекаясь. — Второй.       — А выглядит как пятый, — вставляет Намджун, скрестив руки. — Ты его или почини, или выкинь уже.       — Выкинуть проще всего, — Мин пожимает плечами. — Тогда ты вообще без работы останешься.       — Я-то? — Намджун усмехается. — Я себе найду, чем заняться. В отличие от некоторых, кто любит копаться в хламе.       — Этот «хлам» едет лучше твоей машины, — сухо бросает Юнги.       — У меня нормальная машина, — Намджун поднимает взгляд. — Она хотя бы не разваливается по дороге.       — Потому что ты на ней не ездишь, — не унимается Юнги.       — Иди нахер, — почти беззлобно выпаливает.       Сокджин хмыкает:       — Это правда. Я видел, как его корыто заводится — там молитва нужна, а не ключ.       — Заводится, — бурчит Намджун. — И ездит.       На какое-то время они замолчали. Чимин тяжело вздохнул.       — Так что не так с этим байком все-таки? — кивает Сокджин.       — Не заводится нормально, переливает.       — И ты уверен, что проблема конкретно в карбюраторе?       — Скорее всего. Либо уже смесь совсем ушла.              Намджун, остановившись, поворачивается к ним.       — Я ему говорил — проще заменить, чем вот это всё.       — Не проще, — Юнги качает головой. — Там редкая модель, запчасти так просто не найдёшь.       — Ну да, — Сокджин усмехается. — Поэтому ты будешь с ним жить ближайшую неделю.       Чимин чуть наклоняет голову, присматриваясь:       — А как понять, что именно переливает?       Юнги коротко смотрит на него:       — Свечи заливает. И запах сильный. Плюс обороты плавают.       — А-а, — тянет он. — Понял.       — Если бы у него был инжектор, было бы проще, — Намджун тянется за бутылкой пива.       — Был бы другой набор проблем, — щурится Юнги.       — Но хотя бы не вот это, — тот кивает на разобранный карбюратор и делает два глотка.       Позже они перевели тему. Намджун болтливый — это у него в природе. Около часа он пересказывал небылицы его клиентов, горячие сплетни, глупые истории на работе. Джин охотно участвовал, Юнги и Чимин изредка вставляли свое слово. Почему-то при них разговаривать напрямую к Юнги стало сложно. Словно каждый их общий комментарий не ускользал от Сокджина; словно он волнуется, замечая, что Юнги действительно сближается. Интересно, он фильтрует каждого его приятеля, как старший брат, или Сокджин относится так конкретно к Чимину, или все хорошо, и тот просто напридумывал себе на фоне прежних конфликтов?       Иногда он отвечал на короткие сообщения Хосока: где он, что делает, почему так поздно.       Мило, что Юнги позвал его, но даже в компании Хосока этот вечер был бы намного комфортнее, чем так.       Или Чимину просто нужно заправиться для настроения?       Его руки тесно сжались в кармане. Хотя он обещал не делать этого в присутствии Юнги, когда тот вытянул его из дома, не преступление ведь будет сделать вне его поле зрения?       Чимин лениво отрывается от края стола, проводит ладонью по лицу, будто просто устал от шума, и кивает куда-то в сторону: «Я в туалет», — бросает слишком небрежно, чтобы это звучало естественно, но никто не цепляется — Намджун что-то продолжает бубнить, Джин посмеивается, Юнги лишь на секунду поднимает взгляд, задерживает его чуть дольше обычного, но ничего не говорит. Чимин идёт не к облезлой двери с выбитой табличкой, а дальше, мимо неё, за угол, где свет уже не достаёт, где лампы не работают и только редкие полосы света из соседних боксов режут темноту. Там тише, почти глухо, только капает вода и где-то далеко лязгает металл. Он ускоряет шаг, будто боится, что передумает, и ныряет в пустой блок, где пахнет старым маслом и холодным бетоном, прикрывает за собой дверь не до конца — привычка, — и уже не притворяется: движения становятся резкими, точными, как будто он делает это не впервые и даже не во второй раз за вечер. На секунду замирает, упираясь лбом в ржавую стойку, тяжело выдыхает — не от страха, не от сомнений, а от какого-то раздражающего, тянущего изнутри чувства, которое проще заглушить, чем назвать — и только потом тянется за тем, ради чего сюда пришёл, стараясь не думать о том, что скажет, если его сейчас кто-то окликнет по имени.       Внутри у него всё было на неприятном, липком изломе — не взрыв или привычная злость, а что-то более тихое и от этого раздражающе сильнее: ощущение, что его вытащили на поверхность и оставили под чужими взглядами чуть дольше, чем он готов выдержать. Разговоры цеплялись, как заусенцы — вроде ерунда, тупые подколы, но в них было слишком много слов, слишком много того, что он не хотел даже формулировать у себя в голове. Особенно после этих кривых перепалок с Юнги — ничего прямого, ничего такого, за что можно врезать или отшутиться нормально, но в каждой фразе оставался осадок, из-за которого проще было вообще не открывать рот. С ним сейчас было легче молчать, держаться на расстоянии, будто это автоматически решит проблему. И потому он ушёл — не столько «догнаться», сколько приглушить этот внутренний шум, сделать всё проще, привычнее, вернуть себе состояние, где не нужно думать, что ты сказал, как посмотрел и почему это вдруг стало иметь значение. Почему?       Дверь скрипит чуть слышно — не резко, а так, будто её открывают заранее зная, что внутри не один. Он даже не оборачивается сразу, только на секунду замирает, челюсть сжимается, как у пойманного на автомате, но без паники — скорее с раздражением, что его всё-таки догнали. Захотелось бросить ржавую консервную банку ровно туда, откуда послышался тихий топот. Чимин закатал глаза.       Юнги не делает лишнего шума: заходит, прикрывает за собой, остаётся у стены, не приближаясь, будто даёт пространство, но при этом не собирается уходить. Несколько секунд — тишина, только капли воды и чужое дыхание.       — Туалет, значит, — спокойно говорит он. Без насмешки, просто констатация.       Чимин усмехается криво, не глядя:       — Заблудился. Бывает.       Юнги не отвечает сразу, взгляд скользит по его рукам, потом выше, задерживается на лице — слишком внимательно для «просто так», и от этого становится ещё некомфортнее. Чимин фыркает.       — Ты серьёзно думаешь, что это работает? — всё тем же ровным тоном спрашивает блондин.       — Мне не нужно, чтобы работало, — резко отсекает, — мне нужно, чтобы ты отстал наконец от меня.       Пауза.       Юнги чуть сдвигается с места, но не подходит вплотную, вместо этого останавливается на границе, которую сам себе, похоже, обозначил заранее. Молодец.       — Я и не цеплялся, — тихо. — Ты сам сюда ушёл.       Чимин поворачивает голову, смотрит прямо, едва ли с вызовом:       — Так иди обратно. Там твои… — он неопределённо машет рукой, — разговоры.       Юнги коротко усмехается, но без веселья:       — Ты не из-за них ушёл.       И это звучит слишком точно. Чимин дергается, будто его задели, но виду не подает.       — Не строй из себя умного.       — Я не строю, — спокойно. — Я же вижу, что всё повторяется.       — О, началось, — Чимин закатывает глаза и отворачивается, — лекция подъехала.       — Нет, — Юнги чуть качает головой, — если бы была лекция, я бы говорил дольше.       Снова пауза, тяжёлая, вязкая. Юнги не подходит ближе, не тянется, ничего не отбирает — и от этого давление ощущается сильнее, чем если бы он снова попытался схватить его за ворот и пришить к стене. Почему так?       — Пойдём обратно, — наконец говорит он, уже тише. — Или хотя бы выйди отсюда.       Чимин хмыкает, но без прежней уверенности.       — Ты чего, переживаешь?       Юнги задерживает взгляд на нём на долю секунды дольше нормы, потом отводит:       — Нет. Мне просто потом разгребать.       И вроде бы сухо, или безлично — но этого «потом» хватает, чтобы повисло что-то лишнее, что оба замечают и оба игнорируют. Да, теперь он играет на его вине. Прекрасно. Да кто его просил помогать вообще? Сам лезет. Сам! Как будто Чимин искал когда-то у него помощи. Вдруг ему захотелось свалить отсюда, и больше никогда не видеть его. Не связываться. Но все равно мысли не озвучивает — те застряли где-то в горле, кажется, на самом выдохе. Это так паскудно: быть не в состоянии сказать то, что думаешь.       Манипулятор.       — Черт. Ты меня бесишь.       Почему так?       Он кладет пакетик в карман, машинально направляясь к Юнги. Хмурится, не отводя глаз от его спокойного лица, как бы заявляя о всём, что не может сказать. Он ведь понимает всё? Чимин хочет так думать. Возле двери, когда те находятся в сантиметрах друг от друга, Чимин демонстративно хмыкает, отворачиваясь, и возвращается к остальным. Юнги некоторое время остаётся неподвижным, а потом тихо толкает дверь за собой.       Когда они возвращаются, разговоры в гараже не обрываются — просто чуть тише становятся, на секунду, как будто кто-то убавил громкость, а потом снова накатывают, уже с новой темой. Чимин проходит мимо, не глядя ни на кого, будто ничего не было, будто он и правда просто выходил, и только по более резким движениям понятно, что внутри всё ещё неспокойно.       Всё становится сложно в отношении Юнги. Чимин хочет разговаривать, но слышит вещи, вынуждающие его отступить. Как будто их дружба потихоньку замирает, и остается сплошь контроль. Потому что Юнги собирается быть его спасителем, но Чимину не нужен спаситель, ему нужен друг. Ему просто хочется слушать ворчание Юнги, смех, ненавязчивые замечания. Простоты хочется. Но Юнги порой странный. Словно другой; словно каждый следующий взгляд становится тяжелее, слова приходится фильтровать, он вообще будто бы дерганный. Чимин говорит резко, но не хочет. Оно срывается с губ раньше, чем он начинает корить себя за грубость. Почему так? Почему он отталкивает его, но не хочет быть на расстоянии одной руки?       Юнги заходит следом, вытирая руки тряпкой, окидывает всех коротким взглядом и, не давая никому снова разогнаться, спокойно, почти лениво бросает:       — Всё, он занят.       Намджун тут же поднимает бровь:       — О, а мы его уже потеряли.       — Нашёлся, — Юнги пожимает плечами. — Теперь работает.       Чимин фыркает:       — С какого это..       — С такого, — перебивает Юнги, уже разворачиваясь к своему боксу. — Идёшь или стоишь?       — Я тоже работаю, и ничего, успеваю поболтать, — с укором подмечает Намджун.       — Вряд ли Чимин такой же многофункциональный, — усмехается Мин. Наглое враньё, которое, наверняка, распознали все.       Это не звучало как просьба, и не звучало как приказ — просто как факт, который уже произошёл. И Чимин, помедлив секунду, всё-таки идёт следом, потому что спорить сейчас — значит снова оказаться в центре внимания, а этого ему хочется меньше всего.       В боксе теплее, чем снаружи, но воздух тяжелее — запах масла, металла и чего-то нагретого, что уже давно остыло, но всё ещё держится в стенах. Мотоцикл стоит разобранный, как будто его вскрыли и забыли собрать обратно. Юнги кивает на стол с инструментами:       — Перчатки надень. И не трогай ничего, пока не скажу.       Чимин закатывает глаза, но берёт их, натягивает, дёргая пальцами так, будто уже этим выражает своё отношение ко всей ситуации.       — Я, блять, не первый раз это вижу.       — Тогда веди себя как не первый, — спокойно отвечает Юнги.       Он говорит коротко, без лишнего, но даёт конкретные задачи — сначала простые, почти идиотские: подержать, подать, придержать свет. И Чимин сначала делает всё нарочито грубо, медленно, будто проверяет, где граница терпения, но Юнги не реагирует — только один раз молча перехватывает его руку, поправляя, куда именно держать. Касание короткое, даже рабочее, но от него почему-то становится ещё больше неловко. Чимин резко отдёргивается, как ошпаренный, будто сам не понял, зачем, и уже внимательнее смотрит, что делает. Ему хочется послать его ещё раз за это безобидное касание.       Почему. Так?       Постепенно работа затягивает — не потому что ему интересно, а потому что она требует внимания. Болты, провода, какие-то детали, которые нужно держать под нужным углом, иначе всё снова разъедется. Юнги объясняет на ходу, иногда даже не словами — просто показывает, и Чимин ловит, начинает подстраиваться, и движения становятся точнее, быстрее. Мат всё ещё проскакивает, но уже не как протест, а как привычка.       — Не так, — тихо говорит Юнги, чтобы не привлечь внимания, и наклоняется ближе. — Ты его сейчас сорвёшь.       — Да не сорву я...       — Сорвёшь, — перебивает, но без раздражения. — Дай.       Он аккуратно забирает инструмент, делает то же самое, но чуть иначе — и выходит сразу. Чимин наблюдает, щурится:       — Показуха.       — Конечно, — кивает Юнги. — Я тут просто для красоты стою.       В этой короткой перебранке уже нет прежнего напряжения — она почти привычная, ровная. Чимин снова берёт инструмент, пробует так же — и получается. Он не комментирует, но уже не спешит, делает медленнее, сосредоточеннее.       Время как будто растягивается. Ребята смеются, хлопают дверью, шумят прямо в метре от них, но именно здесь всё это глохнет, остаётся только звук металла, редкие короткие фразы и дыхание. Иногда Юнги что-то говорит, иногда молчит, давая Чимину самому разобраться. И это работает лучше любых слов — потому что в этот момент от него ничего не требуют, кроме как делать.       Где-то в процессе Чимин ловит себя на том, что руки перестали дрожать. Мысли тоже стали ровнее, как будто их кто-то разложил по местам и убрал лишнее. Он не говорит об этом, конечно, но движения уже другие — увереннее, спокойнее.       — Видишь, — тихо говорит Юнги в какой-то момент, не отрываясь от работы.       — Что?       — Ты можешь нормально.       Чимин хмыкает, но без прежней злости:       — Не привыкай.       Юнги ничего не отвечает, только чуть заметно кивает, как будто этого достаточно.       — Слушай, — тянет Намджун, наблюдая, как Чимин возится с деталью, — а если он сейчас соберёт это нормально, ты его к себе учеником возьмёшь?       — Не-ет, — Джин лениво потягивается на диване, толкая ногой пустую бутылку пива. — Он слишком злой. Клиентов распугает.       — Так это плюс, — Намджун усмехается. — Будет фильтр. Останутся только нормальные.       — То есть ноль? — хмыкает второй.       — Да пошёл ты, — бесится Чимин.       Оба переговариваются, время от времени кидая взгляды в сторону Чимина и Юнги, но уже без прежнего давления — скорее из любопытства. Иногда Намджун что-то комментирует вполголоса. Чимин возится с деталью, чуть сильнее, чем нужно. Юнги сразу замечает:       — Полегче.       — Я нормально, — бурчит Пак.       — Ты сейчас резьбу убьёшь.       Чимин раздражённо выдыхает, но всё-таки сбавляет:       — Да понял я.       Намджун наблюдает, чуть наклоняя голову.       — Слушай, а он реально быстро схватывает.       — Не перехвали, — спокойно отвечает Юнги.       — Скажи ещё что-нибудь умное, — бубнит Чимин Намджуну.       — Я не хвалю, — он усмехается. — Я фиксирую. Обычно у тебя новенькие дольше тупят.       — Я не «новенький», — сразу отзывается. Все-таки, хоть и малый, но определённый опыт в помощи Юнги он уже имел.       — А кто? — Намджун приподнимает бровь. — Стажёр на испытательном?       Да сколько можно?       Чимин уже хочет что-то ответить, но Юнги, словно ведомый его порывом, опережает:       — Он временно.       — А-а, — тянет Намджун. — Проходили. Ты управно ищешь эксплуатацию там, где её быть не могло.       — Не доставай парня, Юнги, — делает замечание Джин.       На секунду повисло молчание. Чимин бросает короткий взгляд. Кажется, у него есть своя голова на плечах, чтобы распоряжаться своим решением.       — Не начинай, — отрезает Юнги.       — Я и не начинал, — старший разводит руками. — Я просто знаю, как это обычно заканчивается.       — Конечно. Чего ты только не знаешь? — раздражённо фыркает тот.       Чимин, наверное, впервые заметил такую простую перепалку двух братьев. Юнги вел себя точно как показательный младший: немного капризный, но достаточно взрослый, чтобы препираться. Его это даже позабавило на мгновение. С ним же он был совсем другим — словно это Чимин был его маленькой проблемой.       — Кто-то должен, — пожимает плечами старший. — Особенно когда рядом кое-кто неспособный думать.       — Бля, семейный контроль подъехал, — скучающе комментирует Намджун, закатывая глаза и отворачиваясь.       — Я его не контролирую, — сухо отвечает он. — По крайней мере, нет такой возможности.       — Не получается? — скалится Юнги.       — Потому что ты не слушаешь.       — Потому что я сам решаю, — почти спокойно, отмашисто бросает.       Чимин ощутимо притих.       — Всё, завалились оба, — заканчивает Намджун.       — С тобой кто-то разговаривает? — в один голос взбесились парни.       Чимин продолжал делать свою работу.       Они заканчивают не резко — просто в какой-то момент становится понятно, что всё, больше делать нечего. Инструменты возвращаются на места, руки снова в грязи, но уже без той суеты, что была в начале. Чимин снимает перчатки, бросает их на стол, проводит рукой по волосам, и на секунду задерживается — будто не до конца понимает, что теперь делать дальше.       Юнги вытирает руки, не глядя на него:       — Завтра доделаем.       — Разбежался.       Чимин фыркает. Это звучит не как план, а как что-то само собой разумеющееся — будто Чимин уже вписан в это «завтра», независимо от того, хочет он этого или нет. Как мило.       Где-то снаружи хлопает железная дверь, в кооператив заезжает машина, фары на секунду прорезают тьму между боксами и скользят внутрь, по их лицам, по рукам, по разобранному мотоциклу. Намджун лениво поворачивает голову:       — О, ещё кто-то припёрся.       — Поздно уже, — Джин морщится. — Кому не спится.       Точнее быть, кто ещё мог знать об этом месте? Как много людей Юнги и Намджун водили сюда? Стоило Чимин посмотреть на них, как ответ напрашивался сам: вряд ли многих.       Машина глохнет, шаги — сначала обычные, потом быстрее, чуть резче. И в этом что-то есть — не сразу понятное, но выбивающее из общего ритма. Чимин украдчиво смотрит на Юнги. Тот не оборачивается, но на секунду замирает, инструмент в руке зависает в воздухе.       — Что? — спрашивает Пак.       — Ничего, — коротко говорит он.       Но это «ничего» звучит уже по-другому. Чимин косится.       Шаги приближаются, и теперь их слышат все. Намджун выпрямляется, Сокджин тоже отрывается от дивана, переглядываются.       — Ты кого-то ждал? — тихо.       — Нет, — так же тихо отвечает Намджун.       Фигура появляется в проходе между боксами — сначала силуэт, потом лицо, знакомое, но сейчас какое-то слишком собранное, без обычной расслабленности.       — Хоуп? — роняет растерянно Чимин. — Ты чего приперся? Как ты вообще..       Да, он ведь сам ему писал, где он.       — Ну-ка пойдем за мной, — лаконично кидает шатен, быстро преодолевая между ними расстояние и хватая под локоть. — Поговорим.       — Да понял я, не тащи меня, — он выгибает бровь, вырываясь из хватки.       Что-то необъяснимое вдруг начало колыхать сознание. Чимин начал хмуриться.       — Мы щас придем, — говорит он прежде, чем уйти за Хосоком.       Юнги остался ждать, провожая взглядом Чимина.       Стоило массивной двери захлопнуться, как Чон тут же схватил его за плечи.       — Тебя искали, — говорит он наконец. — Ты что натворил, блять?       Тишина падает резко, как будто кто-то выключил весь фон сразу. Чимин даже не сразу понимает, о чем речь.       — Кто?       — Да какая разница, — тот нервно пожимает плечи. — Просто..интересовались. Не в первый раз уже.       — Подожди, в смысле «интересовались»?       — В прямом, — отвечает тот. — Расспрашивали. Где ты, с кем ты. Я сначала не придал значения, но сейчас… — он замолкает, снова смотрит на Чимина. — Ты уверен, что у тебя всё нормально?       Сердце пропустило удар. Чимин нервно взглотнул. О, просто сказочная новость. Он бы сказал — отличная. Он спрятал руки в карманы, пряча дрожь в пальцах.       — Да, — резко, почти рефлекторно роняет Чимин. Он даже не знает, почему скрывает это от Хосока. Словно ответ сам вырвался.       — Ну, видимо, не совсем, — подозрительно ведёт бровью Хосок. — Слушай, ты..       — Я сказал, что у меня всё, блять, нормально, — рявкает Пак, вынуждая Чона отшатнуться, поднимая руки в примирительном жесте.       Он смотрел на Чимина так, словно он не узнавал своего же друга.       — Я просто передал, чувак, — опешил тот. — Мне-то пофиг. Почти.       Оба замолчали. Чимин начал ковырять заусенец. Кто? Дело замяли. Джексон говорил это. Что они хотели? Кто-то действует независимо от распоряжений? Разве это так работает? С каких пор в Сеуле не наплевать на взятки?       — Чимин, я реально не знаю, кто тобой интересуется и..с какой целью. Не ищи во мне врага, — тише говорит шатен. — Ты сам знаешь, что можешь мне доверять. С какой передряги мы не вылезали только?       Чимин натужно улыбается, как бы соглашаясь.       Но дело ведь совсем другое. Черное. Это гребанное убийство.       Хосок сжимает его плечо в своей манере и старается заглянуть Чимину в глаза. Он улыбается — достаточно, чтобы показать свои намерения.       — Я примчался в эту дыру, боже, ты бы знал, каких усилий это мне стоило, — вздыхает он. — Сорвался посреди ночи, как бы. И ещё... — он прикрывает лицо рукой, — здесь блядски воняет, чтобы ты знал.       Чимин хмыкает. Это правда. Здесь просто ужасный запах, он рад, что хотя бы Хосок это заметил.       — Я предлагаю тебе сейчас поехать со мной, пока такси не уехало, помыться, поспать, и утром обо всем поговорить. Хорошо?       — Да..наверное. Это хорошая идея, — он поворачивается в сторону закрытой двери.       — Попрощаешься?       — Нет, напишу сообщение Юнги потом. Не хочу с ним разговаривать сейчас.       Почему так?       Хосок косо смотрит, но не берёт в голову.       — Хорошо, погнали тогда.

***

      Они шли бесцельно по улице. Чимин тогда со скандалами выбежал из дома, попутно зашнуровывая кроссовок и заверяя родителей, что нет ничего плохого в том, что подростки гуляют так поздно. Это ведь всё часть взросления.       Они не обсуждали маршрут, даже не договаривались — одного звонка хватило, чтобы выйти и пойти. Этого было достаточно. Чимин был на полшага позади, как будто так удобнее. Или привычнее. Она шла увереннее, так, словно знает, куда они идут. В руке у неё был какой-то леденец, с которым он уже встретил её. Она говорила о чем-то не задумываясь, просто чтобы создать шум на фоне, а Чимин внимал каждому слову так, будто это преподавательская лекция, по которой он позже напишет контрольную. Это было важно. Иногда он улыбался раньше, чем понимал шутку — просто по интонации.       — Ты какой-то серьёзный, — вскольз, даже не глядя, бубнила девушка.       Чимин собирался ответить что-то нарочито дерзкое, в духе его манеры с друзьями, но выпалил слишком резко, этим же вгоняя себя в краску:       — Да нет, с чего бы?       Его голос что, только что дрогнул?       Впрочем, нуна всего лишь улыбнулась тогда, оставив вопрос риторическим.       Они остановились у какого-то киоска. Нуна выбирала, не спрашивая. Протягивает ему — как будто так и должно быть. Он берёт, кивает, даже не проверяя, хочет ли это вообще. И ловит себя на странном ощущении: если это выбрала она — значит, правильно. Было в этом доверии что-то неопределённое. Словно Чимин просто хотел быть ближе во всем: в любимом цвете, музыке, даже той газировке, которую ему сунули в руки. Разве это плохо?       Они молчали. Не то чтобы это было неловкой паузой — вовсе нет. Чимину нравилось вот так молчать и быть рядом, вслушиваясь в уличный шум. Иногда это позволяло ему рассматривать исподтишка: как она ходит, шепчет, улыбается, или вдумчиво смотрит перед собой. Это сакральное восхищение, которым он питался, сложно было показать — он это чувствовал и согревал с трепетом.       — Иногда всё это надоедает, правда? — сказала она вдруг, почти себе.       Чимин замер, отвлекаясь. Это была не фраза для всех, наверное. Хотя бы не та, что бросают в толпу. Нуна чуть повернулась к нему, внимательнее, чем раньше.       — Тогда… зачем? — вырвалось тихое.       Она усмехнулась, коротко, почти устало. Чимин прикусил тогда губу. Стоило бы догадаться.       — Потому что могу.       И снова тот же тон. Лёгкий. Закрытый. Что-то внутри тогда неприятно дёрнулось, но быстро притупилось. Не сейчас. Не с ней. Они шли дальше. Чимин говорил уже меньше, но слушал всё так же. Иногда вставлял что-то — и сразу, почти незаметно, проверял реакцию. Понравилось? Нет? Достаточно? В какой-то момент он словил себя на мысли — чужой, но уже своей:       это бы ей зашло.       Так бы она почувствовала себя лучше. Будь Чимин немного умнее, ей бы не пришлось возиться и так грустно смотреть. Если научиться понимать её, тогда она примет его. Подпустит так близко, что он больше никогда не позволит ей сбежать.       Чимин продолжал тогда бесшумно следовать. Нуна тихо напевала неизвестную ему мелодию. Он пообещал себе найти её.       Это был детский стишок из другого лета, днём. О воспоминании, которое уже прошло, но не отпустило.

***

      Протирая тряпкой флютешки больше для вида, чем по необходимости, Чимин бездумно таращился в барную стойку. На часах показывало полдень. Заведение закрыто. Сверкающая вывеска возле парадной истошно мерцала — дневной свет паскудно затьмаривал всю её эпатажность. Чонгук бегал туда-сюда, причитая о недостачах. Официанты тихо канючили и огрызались за спиной. Охранники о чем-то хихикали. Клуб потихоньку заканчивал инвентаризацию перед закрытым банкетом. Новый коллега Чимина, вышедший на замену Гёнхи, совсем недавно закончил должность барбэка и стал полноценным барменом. Это стоило отметить на тимбилдинге как подобает дружескому коллективу: поздравить, проговорить тост, потягать за уши юного парня, но распоряжения Джексона были кроткими — работать, не сетовать, не подставить его снова. Теперь в зале было слишком тихо и почти что печально.       — Чимин.       Даже тараканы в стыках были бдительнее. Настолько злым ходил Джексон в последнее время. Особенно по отношению к Паку. Он собирался отбелить свою репутацию посредством лучшего банкета для важных ему людей. Каких? Хоть бы кому этот червь обмолвился. Достаточно им было знать, что вечер будет стоить им битой задницы за плохой сервис.       — Чимин?       — М? — кивнул он, поставив бокал.       — Что с текилой и..— он что-то вычеркнул из свого листа, — вермутом?       — Что?       А что уже говорить о Чимине в такой обстановке? Ему осталось заплакать навзрыд или пойти на ринг разбить пару лиц.       — Перерасходы, Чимин, — гавкнул тот. — Ты слушаешь вообще?       — Конечно, — слегка усмехается и бросает ему бумажный стикер. — Есть небольшие минусы. На банкете не отразится.       Чонгук чиркает ручкой по бумаге и оставляет стикер себе. Кивнул, что-то буркнув себе под нос, и уже было собрался пойти дальше.       — А что с шампанским? — ведёт бровью. — Хочешь сказать, вчера был девичник?       — А что мне сказать? Я записал как оно есть, — отрезает лениво тот. — Ты думаешь, за баром есть кому-то дело до этого пойла?       — Да, вам за что платят?       — Я бы рассказал, — хмыкает, — но у нас, с недавних пор, появились табу на очевидные вещи.       — Не смешно, — под себя буркает Чонгук, сверяя бумаги. — Нам спустили новые правила по поставщикам. Были всегда одни, теперь вдруг другие ошиваются. Не нравится мне это.       Админ сохмурился, уже готовый вычитать Чимину лекцию, но тот лишь отмахнулся от него и ушёл на другой конец бара, дескать, водники не набраны, как же им воду разливать гостям? Беда.       Пахнет вчерашним алкоголем и моющим средством, в помещении гулкая тишина, которую перебивает только звук льющейся воды. Обычно это вызывало определённый трепет. Телефон коротко вибрирует по дереву. Чимин сначала не придает значения, ссылаясь на рассылку или сообщение Хосока, но вибрация повторяется, и волнительные мысли сами толкают его разблокировать экран, чтобы хотя бы пробежаться глазами по уведомлению.       Вдруг это что-то, чему он будет рад? Или кто-то.       Номер незнакомый. Текст короткий, без лишнего:       «Просьба явиться в отделение для уточнения данных по делу. Сегодня до 18:00. При себе иметь документ.»       Он перечитывает ещё раз. Потом ещё. Никакой конкретики. Ни что именно, ни зачем — только «уточнение» и время.       — Чё завис? — доносится с другого конца бара голос коллеги.       — Да так, — Чимин опускает телефон, кладёт его экраном вниз, как будто от этого сообщение перестанет существовать. — Спам.       — У тебя лицо как будто умер кто-то, — тот усмехается, но не подходит.       Чимин ничего не отвечает. Возвращается к стаканам, но движения уже не те — они резче, быстрее, будто он хочет закончить с этим как можно скорее, хотя торопиться некуда. Телефон снова в руке через минуту. Он открывает сообщение, проверяет номер, открывает профиль — пусто. Ни имени, ни аватарки. Можно сделать вид, что это ошибка. Можно не ехать. Никто же не заставляет. Сердце предательски щемит в груди, поэтому Чимин сжимает телефон сильнее, впиваясь в костяшки.       Он уже почти откладывает телефон обратно, когда поступает второй сигнал. Ему звонят. Всё тот же неизвестный. Это разве безопасно? Чисто гипотетически... Он смотрит на экран пару секунд, будто решает, стоит ли вообще отвечать, потом всё-таки проводит пальцем.       — Да?       Голос на другом конце ровный, без давления, отчего становится ещё паскудней.       — Добрый день. Это по поводу вашего дела. Вы получили уведомление?       Чимин делает паузу:       — Получил.       — Вам нужно подъехать сегодня. Это не займёт много времени.       — А если не сегодня?       Какое-то время в трубке звенит тишина.       — Лучше сегодня, — спокойно. — Мы просто уточним информацию.       Это «просто» звучит слишком знакомо, чтобы ему верить. Чимин смотрит куда-то в сторону, на пустые стулья, на бар, который через пару часов снова наполнится людьми. Это что, какое-то трогательное мысленное прощание у него?       — Во сколько?       — До шести.       — Адрес тот же?       — Да.       — Понял.       Он сбрасывает раньше, чем разговор успевает стать длиннее. Так безопаснее. Телефон остаётся в руке. Он не двигается какое-то время, просто стоит, будто застрял между «ехать» и «забить».       — Так что там? — снова спрашивает коллега.       Чимин поднимает взгляд. Хотелось бы, конечно, поделиться, но не ему точно. Кажется, подобные разговоры имеют привычку быть приватными.       — Надо отъехать.       — Сейчас?       — До вечера вернусь, — заверяет тот.       — Начальнику скажешь?       — Скажу.       Было какое-то невысказанное уважение у Чимина к новому бармену. Он, в силу возраста и соображений про то, что Чимин здесь работает куда дольше и знает коллектив лучше, не плевался неуместными причитаниями, какие он бы сейчас услышал, допустим, от Чонгука либо Гёнхи. Вторая вообще устроила бы ему дебош и допрос, предварительно завалив работой, чтобы ей осталось меньше.       Он кладёт телефон в карман, берёт куртку со спинки стула, на секунду замирает — не потому что передумал, а потому что в голове всплывает вчерашнее предостережние. Не просто так его искали, и не просто так дача показаний конкретно у Пака. Бэлла говорила тогда ему о чем-то, что касалось следствия, жаль, что он был слишком упоротым, чтобы слушать. Беда в том, что даже она в курсе. Значит, об этом говорят. А Джексон наоборот — недоговаривает. Если он просил быть тихим за баром, неужели этого было недостаточно? Может, ему стоило посоветовать Чимину вообще запереться в четырех стенах и ездить на такси к работе, пока всё точно не уляжется? Как бы, звучит практично.       Ясное дело, что родители девочки предпочтут бесконечно судиться и выбивать у полиции хотя бы малейший шанс расправиться с убийцей. Это очевидно. И это более, чем справедливо.       Только у Чимина нет столько храбрости перед этой справедливостью. Ему так же страшно, потому что он не хотел, чтобы всё было так, как есть. И это паршиво — осознавать свою прямую причастность, но бояться за свою шкуру. Разве она этого заслужила? Разве хоть кому-то из них не страшно? Это ужасно. Жизнь её — сломанная, унесённая — перекроила всё, что было у него. Это разрывает его потихоньку, медленно, как бомба, но не жалуется. Не кричит. Не ждёт справедливости, потому она уже случилась. Справедливость приходит для мира, который тихо обрушивает последствия, не спрашивая.       Вина. Она как клеймо, как след на стекле, который не стереть. От этого мерзко, потому что он боится смотреть в зеркало, заведомо зная, кто там стоит.       Если бы только это всё был сон...       Чимин выходит из бара, за спиной хлопает дверь, и холодный воздух бьёт в лицо — лёгкий ветер перемешивает запах асфальта и машин. Он идёт к станции метро, привычным маршрутом, но на шаги уже накладывается чувство, будто он идёт не просто по городу, а через нечто чужое. В голове крутятся обрывки того вечера: слова Хоупа, странный взгляд Юнги, предостережение. И чем дальше, тем громче этот внутренний шум, хотя снаружи город просто живёт своей жизнью — машины едут, люди спешат по делам, ничто не напоминает о тревоге.       Он заходит в вагон метро. Люди толкаются, кто-то разговаривает по телефону, кто-то читает. Чимин сидит, вытянув руки на поручни, и молча наблюдает. Каждый сигнал поезда, каждая остановка только усиливают ощущение ожидания. Ему не страшно, но неудобно — не его территория, не привычный бар, не друзья. Никто не знает, зачем он здесь, и это странно беспокоит. На выходе из метро — ещё минут десять пешком по улицам, которые он не запоминал, хотя ходит здесь раз в месяц. Дома и улицы кажутся чужими. Он проходит мимо кафе, магазинов, витрин, но почти не замечает их. В голове постоянно фоном звучит мысль: надо вести себя аккуратно, ничего не отвлекать.       Наконец он подходит к зданию участка — обычный многоэтажный дом с серым фасадом, двери с металлическими ручками, к которым ведут короткие ступени. Внутри пахнет слегка химией и бумагой. В коридорах пусто: иногда слышны голоса сотрудников за дверями кабинетов, скрип пола под ногами.       Это место всё то же. Чимин на секунду успевает словить даже лёгкий шлейф ностальгии, когда он, упоротый, подрался с Сокджином, но был единтсвенным, кто потом пел гимн Южной Кореи за решёткой. Помнит, когда он его забрал, а затем царапался так, что у Чимина кровь из ушей лилась. Они действительно могуть считать себя приятелями сейчас? Чимин бы, на месте Джина, не простил такой кусок дерьма, как он.       Он делает несколько глубоких вдохов, чтобы убрать дрожь в руках, и подходит к ресепшн.       — Здравствуйте, я по уведомлению, — спокойно говорит Чимин, стараясь не выдать напряжения. — Дача показаний.       — Проходите, — кивает девушка за стойкой. — Кабинет четырнадцать. Там вас ждут.       Он идёт по коридору. Кабинет на третьем этаже, дверь уже открыта. Внутри несколько столов, куча папок, одинокий стул для посетителя. Чимин садится, кладёт руки на колени и старается держаться ровно. Пальцы подрагивают, поэтому он сжимает их плотнее. Людей вокруг немного — сотрудники работают с документами, иногда кто-то проходит мимо. Он старается не смотреть на них, глаза сами скользят по стенам, и в голове появляется лёгкий фоновый стресс.       Хоть бы это всё поскорее закончилось. Хоть бы его забрали отсюда. Кто-нибудь. Пожалуйста.       Краем глаза Чимин замечает знакомую поступь. Он поворачивается настолько резко, что, клянется, его шея хрустнула только что. Юнги, держа в руках какие-то бумаги, задумчиво следовал за высоким мужчиной. Чимин не заметил, как его челюсть едва отвисла. Их глаза встретились совсем на секунду, когда Юнги почти исчез за проёмом двери. Что он здесь делает? Юнги слегка кивает, как бы рад его здесь встретить. Хотя куда бы ещё больше интересное место встречи, правда? Чимин спешит кивнуть в ответ, хотя получилось довольно растерянно, но, кажется, недостаточно заметно. Хоть бы рот прикрыл, что ли.       Через мгновение он исчезает в каридоре, а Чимин отворачивается, возвращаясь к делам.       Тело на секунду обмякло, а мышцы расслабились. Наверное, увидеть сейчас кого-то знакомого было ему чертовски необходимо. Сотрудник подходит к своему офисному столу, небрежно падая за стул.       Кабинет действительно выглядел обыденно — почти успокаивающе в своей простоте. Свет из окна падал ровно, без резких теней; он ложился на стол, на аккуратно сложенные бумаги, на край пластикового стакана с остывшим чаем. Здесь не было ничего угрожающего: ни лампы в лицо, ни темноты, ни тесноты. Только рабочее пространство, в котором обычно решались повседневные вопросы. Чимина передёргивала мысль об этом. Сотрудник сидел прямо, чуть откинувшись на спинку стула. Перед ним был стандартный письменный стол, светлый, с потертостями у края, где часто лежат руки. Рядом — открытая папка и включённый диктофон, тот был маленький, почти незаметный, но от этого только более настойчиво присутствующий. Его взгляд был спокойным, даже рассеянным на первый взгляд, но время от времени он задерживался дольше, чем нужно, словно проверяя, совпадает правда с тем, как это будет сказано.       Они коротко обменялись формальностями, как бы предостерегая Чимина, что предстоящий разговор будет записываться. Не то чтобы это его пугало, поскольку, если порыться в его деле, это будет не первый допрос, но взвинченный взгляд стоило все-таки состроить.       — Добрый день. Вы бармен клуба FF по адресу Сондон четыриста семь? — включив предварительно диктофон, начал было мужчина.       — Да.       — Мы хотим уточнить детали инцидента с девушкой, которой был принесён коктейль. Просто факты.       Чимин держался аккуратно. Слишком аккуратно. Спина была выпрямлена, ладони дальше лежат на коленях, осторожно пряча дрожь, и будто он боится случайно сдвинуть что-то лишнее. Его голос, вроде бы, был ровный, выверенный, и в этом ровном течении почти невозможно было зацепиться за сбой. Почти. .       — Хорошо.       — В ночь с…              Слова доносились к нему через вакуум, словно он был где-то глубоко под водой. Да, в ночь, когда они ссорились с Юнги, Чимин, послушав указания Гёнхи, посчитал, что всё под контролем и можно закончить её заказ. Решил не смешивать ампулу самостоятельно, а положил аккуратно под салфетку. Подумал, что девушка довольно юная, но если Гёнхи отдала распоряжения, значит совершеннолетняя. Оставил всё на самотек, придурок, не переспросил паспорт, не удостоверился наверняка. Просто отдал тот заказ, действуя машинально. Как профессионально. И позорно.       — Да, готовил его сам.       — На подносе была салфетка, а под ней — капсула. Вы это видели?       Мысленно он иронично хмыкнул.       — Нет. Я поставил напиток на поднос, накрыл салфеткой, как всегда. Капсулу не замечал.       — Вы помните, что туда могло попасть?       — Нет. Я использую стандартные ингредиенты, всё чисто. Никогда не кладу ничего лишнего.       — Кто ещё готовил в тот вечер?       Сначала Чимин подумал, что было бы здорово утаить участие Гёнхи. Всё-таки она принимала этот заказ и подготовила почву. Это опасно. Но он и так врёт достаточно, чтобы уже сесть на половину жизни.       Иногда его дыхание сбивается на долю секунды, и тогда он делает паузу, будто подбирая слова, хотя на самом деле подбирает правду, которую не скажет. Так некрасиво с его стороны.       — Заказ принимала коллега Чон Гёнхи. Позже она была на другом конце зала и не мешала, стоило мне вернуться за бар.       — Значит, вы пришли дорабатывать заказ?       — Мы помогаем друг другу во время запары, это ведь обычное дело?       Мужчина иногда подсматривал в лист бумаги, делал какие-то пометки, но стол был достаточно большим, чтобы не суметь разобрать даже собственного имени.       За окном кто-то прошёл, мелькнула тень, и это отвлекло лишь на мгновение. В кабинете по-прежнему было тихо — обычная рабочая тишина. Никакого давления. Но именно это делало происходящее сложнее. Здесь не было ничего, на что можно было бы списать дрожь внутри. Ни обстановки, ни чертовых бстоятельств. Ничего.       — Девушка получила напиток прямо от вашего подноса?       — Да, поднос я подал официантке, она отнесла.       — Что вы делали после этого заказа?       Чимин не удержался. Всё-таки хмыкнул. Мужчина повёл бровью.       Он говорит уверенно, потому что подготовился, пока ехал в метро. Слова выстроены заранее, факты расставлены так, чтобы не противоречить друг другу. Хотя многое он и говорит взаправду. И всё же внутри этой стройности есть напряжение — тонкое, почти невидимое, как трещина под слоем краски. Чимин чувствует её сам: в том, как слегка напрягаются пальцы, когда взгляд сотрудника становится внимательнее; в том, как каждое уточнение звучит не как формальность, а как шаг ближе. Даже в его придурковатом движении пальца, которым он слишком заботливо колупает уголок бумаги. Это всё чересчур даже для Чимина.       Поэтому да, у него были все основания нервничать и находить в каждом следующем взгляде мужчины прямую угрозу.       — Продолжал работать. Коктейли, заказы, ничего необычного.       — Замечали подозрительное поведение гостей или коллег?       Ни в коем случае.       — Нет. Всё обычный вечер.       — Вы понимаете, что капсула могла быть опасна? — едва сохмурясь, бросает сотрудник.       Вопрос прозвучал почти невзначай — слишком мягко для своей формы, но и слишком расплывчато, чтобы за него можно было сразу ухватиться. Он повис в воздухе, как что-то недосказанное, и от этого стал только тяжелее. Что ему сказать?       На секунду Чимин не понял, что именно у него спрашивают. Или сделал вид, что не понял. Мысль дернулась в сторону заготовленного ответа, но тут же споткнулась: ни один из них не подходил полностью. Слишком прямые — опасны. Слишком уклончивые — подозрительны. Что ему сказать?       Он медленно втянул воздух, стараясь, чтобы это выглядело естественно, но вдох вышел глубже, чем нужно. Пальцы, лежавшие спокойно, чуть сдвинулись, будто искали опору. Взгляд на мгновение оторвался. Не бегло, а как будто просто для того, чтобы собраться, — но вернулся чуть позже, чем следовало бы. Внутри стало тесно. Вопрос был как щель, через которую могло прорваться лишнее, если он ошибётся хоть на полтона. Что сказать? Он попытался разобрать его на части, понять, где в нём скрыта ловушка: в формулировке, в интонации или в том, что уже известно по ту сторону стола.       Тишина после вопроса затянулась ровно настолько, чтобы начать казаться ответом сама по себе.       Что. Ему. Сказать?!       Чимин собрал лицо — аккуратно, почти механически, возвращая ему нужное выражение. Спокойствие. Непонимание. Лёгкую задумчивость, допустимую для человека, которому нечего скрывать. Но внутри эта конструкция держалась на напряжении, как стекло под давлением: прозрачное, но готовое треснуть от лишнего касания.       — Да. Но я ничего не видел, не знаю, кто её туда положил, — настолько выверенно, насколько только мог, проговорил.       Сотрудник слишком пристально на него смотрел.       — Всё, больше вопросов нет. Вы можете идти.       — Спасибо.       Ему дали подписать какие-то бумажки для формальности. Чимин пробежался по ним, не вчитываясь особо, и вернул мужчине. Формальность закончилась, диктофон был выключен. Он встает, чтобы поскорее исчезнуть из этого адского места, но у порога всё же останавливается. Как будто предчувствовал.       — Могу я задать Вам ещё один вопрос? — поинтересовался сотрудник, снимая наручные часы.       — Задайте.       — Вы замечали странное поведение поставщиков?       Чимин выгнул бровь, смеряя мужчину взглядом.       — Начальство в курсе о моих показаниях? — парирует тот. Он даже не знает, что будет делать с этой информацией. Просто был уверен в том, что ему нужно это знать. Для личного спокойствия.       Сотрудник какое-то время молчит, продолжая пристально всматриваться в его лицо. Пытается рассмотреть что-то в Чимине. Как мило.       — Конечно, — коротко отвечает он.       Вранье.       — Нет, не замечал. Поставками чаще занималась моя коллега Гёнхи, можете спросить у неё как-нибудь, — пожимает плечи, а затем, быстро попрощавшись, хлопает за собой дверью.       Стоило ему отойти от двери подальше и расслабиться, как ухмылка растягивается на лице. Он обещает позже обязательно поговорить с Джексоном. Хотя бы потому, что он играет в молчанку и использует худшую стратегию для этого. Чимин и так в шаге от заключения, разве есть повод останавливать себя в удовольствии хотя бы понимать, в чем колупается прямо сейчас Джексон?       Вываливаясь из участка, Чимин смотрит на время — должен успеть до прихода директора. Следом пролистывает мессенджер, коротко отвечает бармену, заверив, что уже мчится назад и чтобы потянул ещё немного времени перед Чонгуком. В общей рабочей группе лайкает пару сообщений, где ему навесили несколько задач и поднимает лицо к палящему солнцу. Когда же всё станет проще?       Идя вдоль тротуара, его руки были глубоко в карманах, а куртка на плече. Чимин старался сильно не думать — просто шел, не медленно, но и не торопясь. Решил пройтись короткой улицей, где обычно меньше людей. Возле перекрёстка он замедляет шаг, а когда видит недалеко стоящий мотоцикл со знакомыми номерами — спотыкается едва ли на ровном месте.       Чимин тихо выругался под себя и поднял голову, понадеявшись, что хозяин мотоцикла этого не увидел.       Юнги стоит, опираясь о байк, проверяет что-то в телефоне. Шлем покоится сзади. Не увидел. Ровно так же, как и самого Чимина. Не подходит. Не кивает ещё раз. Это подобно встретить самого простого незнакомца. Он ведь совсем случайно оказался здесь, поэтому даже не подождал Чимина после показаний? Ему совсем неинтересно? Разве это так? Это создает мгновенное напряжение, хотя никаких слов ещё не было. Чимин невольно ускоряет шаг, намереный избежать минимального разговора.       Кажется, не сейчас. Не подходящее время.       Юнги поднимает голову, и их взгляды невольно встречаются. Ну, конечно. Чимин же, гений, решил, что если смотреть исподлобья — это всё равно, что вообще не смотреть.       — Ты здесь? — скорее констатирует факт, чем спрашивает, блондин.       — Да, — он не останавливается, просто замедляет шаг. — Еду домой.       — Понял, — он снова отворачивается к телефону. Не вмешивается.       Он снова отворачивается к телефону. Не вмешивается.       Чимин мысленно сморщил нос и вздёрнул его. Больше не смотрел на парня — просто пошёл своей дорогой. Не вмешивается, да. Теперь не контролирует. Но и не поговорит с ним? Не поинтересуется, как дела? Он пинает перед собой камень, когда силуэт Юнги скрывается за поворотом. Чуть позже он слышит, как рычит мотор, но, стоило этому звуку взреветь, как он тут же утонул в шуме утробного ворчания машин. Настроение испортилось ещё больше.       Манипулятор.       Манипулятор!       В последний раз с ним так баловались в холодно-горячо, кажется..в университете? Нет. В школе, черт возьми! Его свобода через считанные дни может кануть к сраной бабушке, а он думает о том, почему Юнги буквально проигнорировал присутствие Чимина? Он усмехается самому себе. Просто прекрасно, до чего он докатился.       А что насчет «Да, Чимин, завтра закончим». И где это «завтра»? Вместе с «понял»?       Всю остальную дорогу Чимин, как на иголках, уже бурчал проклятия себе под нос, пугая этим стариков подле него в метро. Они крестились, а Чимин кривился. Они шептали молитву, а он вдрызг разбивал их следующим проклёном. Уже на работе, с размаху толкая дверь, он бросает курточку на стул и хватается за грязные шейкеры.       Чонгук, будучи недалеко, подлетает к нему, подобно мегере, которая сейчас разорвет шкуру животного голыми руками. Официанты, находясь по обратную сторону барной стойки, дёрнулись и свистнули к дроверу. Наверное, проверять, хорошо ли они протёрли ножи.       — Тебя где, блять, черти носили, боюсь спросить? — сквозь зубы шипит Чонгук, переваливаясь туловищем через стойку.       — Я? — злобно скалится Чимин. — Ну, не знаю, наверное, оказался там, где, вероятнее всего, никто другой не оказался бы, а потом был проигнорирован, как будто какая-то грязь под ногтями и меня можно выколупать и выбросить, так сказать, походил уже с маникюрчиком и пора всё-таки обновить. Нет, а что? — он начинает агрессивно натирать шейкеры под проточной водой и усмехаться. — Я же где попало могу лазить, да? Это же в моём духе? Типа, сегодня я в театре, а завтра я, м-м, в потасковке стреляю по детям и бабушкам?       Чонгук осторожно начал сползать с барной стойки, покосившись на Чимина.       — Да, у меня же шило в жопе, поэтому и неинтересно, как у меня дела, что я тут делаю, всё ли у меня хорошо, — не унимался, — а, впрочем, неважно. Знаешь, я рад, что ты спросил, где я был, — с грохотом ставит шейкер на столешницу. Чонгук аж подскочил. — Ты просто с ума сойдешь, когда узнаешь!       — Так, ладно, я понял...— он волнительно поправил пиджак. — Через час прибудут люди, встречка с предзаказом уже есть. Давай, не разбей стаканы...       Стоило Чонгуку уйти, как Чимин устало вздохнул. Повернув голову, он встретился взглядом с удивленным коллегой.       — Что? — фыркает он.       Тот, сперва кашлянув в кулак, сощурился.       — Тебя бросила девушка, да? — страдальчески спросил. — Сочувствую..не вовремя всё это, — он подошел ближе, стиснув Чимину плечо.       — Погоди, что? Нет! — взвизгнул, отбросив чужую руку.       — Меня тоже месяц назад бросили, всё нормально.       Чимин, резко отвернувшись всем телом, сожмурился и прижал пальцы к переносице так, словно та от пульсации сейчас взорвется. Набрав чистый шейкер льдом, он принялся выполнять заказ и пропускать мимо ушей чужое трагическое расставание.

***

      У Хосока в квартире всегда жарко. Свет приглушён, на кухне стоит открытая бутылка колы, на столе разбросаны какие-то снеки — всё как обычно, только людей на одного больше. Как не странно. Чимин сидит на краю стула, локтями упирается в колени, слушает вполуха, как Хосок что-то рассказывает, периодически перебивает, шутит — легко, привычно. Напротив — Чонгук, которого здесь раньше никогда не было. Он держится чуть скованно, но старается не показывать: кивает, смеётся в нужных местах, иногда вставляет свои комментарии, будто проверяет, можно ли ему здесь находиться.       Чимин вообще не намерен был никогда заводить с ним что-то большее рабочих отношений. Он юный, немного глуповатый, а ещё его администратор. Чимин пристально буравит его профиль и задумывается о том, почему и вовсе позвал. Может, потому что Гёнхи, которую он бы с радостью познакомил с Хосоком, пока что не появляется на работе, либо крайне редко, подменяя Чиминовы смены. Так распорядился Джексон.       Но Чонгук в последнее время слишком нервный, ходит либо особняком, либо срывается на ребятах, вынуждая их работать сверхурочно. Вроде бы, у него сейчас экзамены на носу. Курсовая, там... Ещё и проблемы с законом с недавних пор. А о чем, маленький, думал, когда подписывал трудовой договор? Чимин всегда задавался этим вопросом. Не смог он смотреть на несчастного, поэтому, когда Хосок ждал его после смены, предложил Чонгуку поехать с ними. Заверил, что никто не собирался пить или чего хуже, для убедительности пришлось накупить газировок и чипсов, а Хосоку прояснить ситуацию и попросить войти в положение. Что они, изверги какие-то, не отвлечь студента от проблем? Друзей-то у него, видать, не особо. Как минимум тот единственный парень, который изредка навещал Чонгука и пил безалкогольные напитки, больше не появляется. Поссоролись, может?       Во всяком случае, Чонгук, может, и дурачок, но точно не хамло, который мог бы спровоцировать Хосока выпереть его пинком из квартиры.       — Да я тебе говорю, — Хосок откидывается на спинку стула, — если бы ты тогда не приехал, он бы там и остался.       — Да не остался бы, — лениво отзывается Чимин, не поднимая взгляда. — Сам бы уехал.       — Конечно, — хмыкает тот. — Через три часа и с чужой курткой.       Чонгук усмехается:       — У вас это… частая история?       Всё-таки, вне работы Чонгук превращается в простого малолетку, которому следует соблюдать манеры. А он довольно застенчивый.       — У него — да, — сразу отвечает тот, кивая на Чимина.       Пак закатывает глаза, но без злости:       — Не пизди лишнего. Мне же с ним работать, — бурчит.       — Я не пизжу, я фиксирую, — спокойно парирует второй.       Чонгук тянется за стаканом, оглядывается, будто всё ещё примеряется к обстановке.       — Просто странно, — говорит он, — я тебя вне бара редко видел. Только, разве что, в больницу к тебе заезжал. Ну и на корпоративе. А так, либо там, либо дома.       — В основном так и есть, — отвечает Чимин. Или кое-где ещё. Кое с кем. Иногда. Но чаще всего дома. Поэтому, не суть важно.       — Сегодня исключение, — добавляет Хосок. — Исторический момент.       Чимин хмыкает, но ничего не говорит. Он вроде бы здесь, в разговоре, но взгляд уходит куда-то мимо — в стол, в телефон, который лежит экраном вниз. Он не берёт его, но время от времени будто проверяет, на месте ли. Иногда включает, просто чтобы посмотреть на экран телефона, а когда приходит сообщение, торопливо пробегает глазами. Позже просто кладет его экраном вниз.       — У вас там сейчас жёстко, да? — осторожно спрашивает Хосок. — Из-за этой темы…       — Лучше не начинай, — отводит глаза Гук.       — Да нормально, — перебивает Чимин, чуть быстрее, чем нужно. — Пусть спрашивает.       Хосок кивает.       — Я просто слышал, что могут всех по списку дергать. Типа, кто был на смене.       — Пусть дергают, — коротко бросает Чимин. — Я уже был.       Друг поворачивается к нему:       — Уже?       — Угу.       — И?       — Ничего, — пожимает плечами Чимин. — Формальности.       На секунду все замолчали, перевария услышанное. Чимин забыл поделиться об этом с Хосоком, а Чонгуку изначально и подавно не планировал. Испугать малого ещё сильнее? Да что он за хён тогда такой?       Да, проскакивала истерика моментом, думал, что действительно сейчас выпалит ему, но в последний момент опомнился и был готов перевести всё в шутку. Благо, тот оказался умнее и решил просто замять разговор. Чимин даже благодарен. Стыдно потом было за эту сцену. Он просто распсиховался, потому что... Его заигнорили? Да. Именно так.       Чонгук явно хочет спросить ещё что-то, но колеблется.       — А… — он всё-таки начинает, — сильно прессуют?       — Нет, — резко бросает Пак.       Слишком резко. Он сам это чувствует, но не исправляет. Просто тянется к стакану, делает глоток, ставит его обратно чуть громче, чем нужно. Друг смотрит на него чуть дольше обычного, но тему не развивает:       — Ну и хорошо. Значит, можно выдохнуть.       — Ага, — устало соглашается Чимин.       Разговор снова уходит в сторону — кто где был, кто с кем пересёкся, какие клиенты заходили. Чонгук постепенно расслабляется, начинает говорить больше, уже не так осторожно, даже шутит иногда. Хосок подхватывает, смеётся, атмосфера выравнивается. Они вполне походят на хороших друзей. Чимин тоже иногда вставляет реплики, но всё чаще замолкает. В какой-то момент он почти перестаёт следить за разговором, только улавливает отдельные слова. Он переворачивает телефон назад экраном вверх. Пусто. Никаких уведомлений. Он кладёт его обратно, будто это вообще ничего не значит.       Да чем он занимается вообще? Совсем крышу снесло?       — Слушай, — вдруг обращается к нему коллега, — а ты вообще с кем обычно тусишь? Ну кроме… — он кивает на Хоупа.       Чимин на секунду зависает.       — Да по-разному.       — Ну есть же кто-то основной? Типа… свой круг.       Шатен усмехается:       — Да-а, Чимин. Как там Кихун с Банхваном? А их подружка Минчжи?       — Боже, Хоуп, ты реально назвал их только что друзьями? — сморщился Пак. — Да они же кучка нар...— он осёкся, взглянув на Чонгука. — ...остов. Ну, бородавок, понял? Распространяют инфекцию между собой как аборигены. Короче. Нет, не знаю, я с ними давно не виделся.       Хосок начал заливисто смеяться, ударив себя рукой. Чонгук глупо покосился. Чимин опустил голову и понял, какую херню только что сморозил.       — Есть, — сдался Чимин, ответив коротко.       И сам не сразу понимает, зачем это сказал.       — Кто? — сразу цепляется Чонгук. Слишком вовлечён он этим вопросом.       Чимин пожимает плечами:       — Да так, — и отводит взгляд.       Разговор продолжается, но уже где-то мимо него. Он снова тянется к телефону, даже не осознавая это движение, просто проверяет. Пусто. Вот это начинает раздражать сильнее, чем должно.       Чимин сидел среди них, на том же месте, что и всегда, подтянувшись на стуле так, что колени упирались в край столешницы. Эта поза выглядела случайной, но в ней было что-то зажатое, словно он пытался удержаться в этом пространстве, не дать себе выпасть из него.       И в этом ожидании было что-то раздражающее, почти унизительное. Его злило, что это вообще имеет значение. Что он сидит здесь, среди друзей, где должно быть легко и просто, и всё равно зависим от чужого решения. Злило, что Чимин не пишет сам, хотя мог бы закончить это за секунду. Но мысль об этом тут же упиралась в упрямое «нет», в какое-то внутреннее правило, которое он сам себе поставил и теперь не мог нарушить, не почувствовав себя ещё хуже. Замкнутый круг. Чимин закусывает губу. Пальцы иногда сжимались сильнее, чем нужно, когда он снова брал телефон. Он ловил себя на этом и сразу ослаблял хватку, будто это могло выдать его. Всё должно выглядеть нормально. Безразлично.       Господи. Не было никакого безразличия. Там было напряжение — тянущее, постоянное, как струна, натянутая слишком сильно. И под ним — что-то слабое, уязвимое, почти детское в своей прямоте: желание, чтобы просто написали. Это глупо?       Чтобы не приходилось делать этот шаг самому. Скольких усилий ему это стоило в прошлый раз? И чтобы во второй? Тогда он хотя бы знал, что Юнги так или иначе ответит. Он был в этом уверен. Даже больше, чем в своей смелости проявить инициативу. А сейчас?       Сейчас было бы радостью хотя бы увидеть, что это несчастное сообщение вообще будет прочитаным. Как унизительно.       Чимин чуть сильнее упёрся коленями в столешницу, будто это могло вернуть его в момент, в разговор, в эту кухню с её теплом и шумом. Но даже здесь, среди людей, он сидел как будто в стороне — зажатый между своей гордостью и тем, чего он ждал.       Он делает жадный глоток из стакана. Боже. Если бы Юнги не вёл себя, как придурок, сейчас бы Чимину было намного проще быть открытым к Хосоку и Чонгуку. Он бы не забивал щеки чипсами, объясняя этим своё молчание. Ему двадцать шесть! Не шестнадцать! Это какое-то глупое нравоучение и возврат в школу, типа, на, Чимин, ощути себя подростком, который ещё не знал, что такое курить траву. О, да, как же невинен был этот ребёнок. Не хотел бы вернуть это?       Посмотри на себя, Чимин. Ты же позорище.       Это очень подло — бросать зависимого в такие качели. Юнги что, не знает, что у них с головой не всё в порядке? Будь на месте Чимина кто-то ещё больше прокаженный, и уже через сутки тот лежал бы в своей крови, умоляя о прощении за то, что проявил немного холода в их довольно близком общении!       — Ты чего такой тихий? — вдруг шепчет Хосок, не отрываясь от разговора.       — Нормальный, — отрезает Чимин.       — Да не, ты выпал, — тот поднимает на него взгляд. — Совсем уже худо-бедно.       — Я с вами.       — Ну так участвуй.       Чимин не спешил отвечать. Пожимает плечами и буркает:       — Участвую.       Но не участвует.       Хосок вдумчиво смотрит на него, словно колеблется спросить о чем-то. Чимин и так знает, что похож на капризного ребёнка, который хочет домой в кровать. Чонгук, доселе рассказывающий историю, замолкает на время, тоже взглянув на Пака.       — Может, просто устал? — осторожно спрашивает.       Чимин смотрит на него:       — Да, есть такое.       — Ну… день же был, — тот неловко добавляет, будто ищет объяснение.       — У всех день был, — Чимин ведёт бровью.       Слишком резко. Снова. Чонгук сразу замолкает, взгляд уходит в сторону, он больше не лезет.       — Эй, — тише причитает Хосок, толкая его локтем.       Чимин раздражённо выдыхает:       — Что?       — Да ничего, — тот поднимает руки. — Просто спросил.       Прекрасно. Сейчас испоганит настроение не только себе.       — Так. Всё, — Чимин хлопает по столу и поднимается. — Я щас подышу свежим воздухом и мы выпьем..эм, — он посмотрел на бутылки. — Кока колы, — ещё раз пожалел, что они не взяли хотя бы пива. Ну что это такое?       — Сигареты прямо возле пепельницы, — уточняет Хосок.       — Спасибо, Бэтти Буп, — игриво каверкает прозвище и спешит выйти из кухни.       — Бэтти Буп? — на выходе он слышит заинтересованный тон Чонгука. — Это что, девочка из старого мультика?       На балконе гораздо тише. Воздух холоднее, чем в квартире, и это немного отрезвляет. Он не сразу закуривает — просто стоит, смотрит в темноту двора, слушает редкие звуки машин. Учится с нуля познавать дзен.       Для справки Чимин ещё раз открывает телефон. Найдя в самом низу мессенджера чат, тот около пяти секунд таращится на аватарку Юнги. Мысль становится четкой, едва ли прозрачной.       Он что, действительно отстал?       Как не прокручивая их последний вечер, Чимин согласен с тем, что был довольно резким и несколько раз просил оставить его в покое. Оставил, не попрощавшись. Не написал. Прошел мимо, высекая четко границы — дал понять, что едет домой. Слабо улыбаясь, теперь находит причину в себе.       Балкон был достаточно узким, с холодным металлическим поручнем и плиткой, которая за день не успела прогреться. Пускай воздух снаружи и казался чище, чем в квартире, но это было всё равно обманчиво — он тянул в себя дым, медленно, почти с осторожностью, как будто в этом движении была какая-то правильность, способная выровнять его изнутри.       Чимин опёрся локтями о перила, чуть наклонившись вперёд. Сигарета между пальцами тлела ровно, пепел держался дольше, чем обычно, и он не стряхивал его, будто наблюдение за этим маленьким балансом было важнее самого курения. Дым выходил изо рта тонкой струёй, расползался в вечернем воздухе и исчезал, не оставляя следа. В этом исчезновении было что-то успокаивающее — простое, понятное. Почему он вообще начал обращать на это внимание?       Кажется, потому что мысли не цеплялись за что-то серьёзное. Они текли в сторону, обходя всё острое, всё, что могло задеть. Он вдруг вспомнил какой-то нелепый факт — то ли прочитал недавно, то ли услышал мимоходом — о том, что у осьминогов три сердца, и два из них перестают работать, когда они плывут. Из-за этого они предпочитают ползать, потому что движение для них буквально изматывает. Чимин задержался на этой мысли дольше, чем она того стоила. Представил это странное, почти нелогичное существо, которое избегает движения не из лени, а потому что иначе не может. В этом было что-то… понятное. Не напрямую, очевидно, но достаточно близко, чтобы зацепиться.       Пак сделал ещё одну затяжку, глубже, чем раньше, и на секунду задержал дым внутри, чувствуя, как он заполняет грудь. Потом медленно выдохнул, наблюдая, как всё снова растворяется. Как будто можно было выдохнуть не только дым, но и всё лишнее. Сигарета становилась короче. Тепло у фильтра подбиралось ближе к пальцам, и он это ощущал, но не спешил заканчивать. Сам жест — держать, затягиваться, выдыхать — был важнее. Повторяемость успокаивала, давала ощущение контроля, которого не хватало в остальном.       С улицы доносились приглушённые звуки — редкие машины, чей-то смех издалека, хлопок двери. Всё это было как фон, не требующий внимания. Здесь, на балконе, он как будто оказался в промежутке между чем-то и чем-то, где не нужно принимать решений, не нужно отвечать. Мысль про осьминогов вернулась ещё раз, но уже тише. Он подумал, что, возможно, дело не в том, чтобы не двигаться, а в том, чтобы выбирать, когда именно это делать. И тут же отпустил эту мысль, не развивая её дальше, потому что она уже начинала становиться слишком серьёзной.       Пепел наконец сломался и упал вниз. Он проводил его взглядом, пока тот не исчез в темноте, и только после этого слегка постучал сигаретой о край перил, как будто завершил какой-то маленький, незаметный цикл.       Оставалось ещё немного. И пока это «немного» было, можно было не думать ни о чём важном. Только о дыме, о воздухе и о странных, почти бессмысленных вещах, которые почему-то удерживают внимание лучше всего. Потому что уже с новой сигаретой Чимин предпочел вернуть телефон и открыть сраный мессенджер. Чтож, поговорим об осьминогах.       Он открывает вводную строку и неспеша набирает текст.       «Чего пропал?»       Стирает. Как-то жалко получилось. Пишет:       «Ты занят?»       Стирает. Слишком нейтрально. Пишет:       «Соскучился?»       Зависает. Это уже как-то по-пидорски. Подолгу смотрит на сообщение, но все-таки стирает. Затем блокирует телефон.       — Бесит, — фыркает под нос.       Наконец чиркнув еще раз зажигалкой, делает новую затяжку. Параллельно думает, как ему успокоиться. Что ему вытворить, чтобы банально напомнить Юнги о себе, но не навязываться. Не хочет. Он заново включает телефон, вдруг вспоминая о глупой функции сторисов. В последний раз он их выставлял, кажется, на втором курсе.       Долго не задумываясь, фоткает балкон, поместив в кадр пепельницу с сигаретой. И банкой газировки. Немного по-детски выглядит. Он смотрит несколько раз на фото, даже подумывает выбрать интересный фильтр, но быстро даёт себе мысленную пощечину. Пишет: «Норм вечер». Скучновато. Пролистнув смайлики, добавляет палец вверх. Разглядывая результат, Чимин начинает смеяться с самого себя, но идею опубликовать реализовывает быстрее, чем начнет сомневаться. Пусть будет, всё равно через сутки исчезнет и смоет с аккаунта минутную слабость.       Чимин больше не смотрит в телефон. Поместив его в карман, он продолжает делать одну затяжку за следующей, пока фильтр не начинает отдавать горечью, и тушит окурок об пепельницу. Наваждение прошло, тишина навела некоторый порядок в голове и дал вздохнуть в полные груди.       Серьёзно. Ему ещё с подсудным делом разбираться. Обидчивые друзья подождут, если дождуться. Пару лет. Несколько. Пока он не снимает оранжевый комбинезон.

***

      Квартира была не Чимина, но и не Хосока. Стоило Паку скинуть с себя обувь и торопливо осмотреться, как он подметил, что искуственный уют выглядел слишком напускно. Зачем Хосок снял её? Сестра снова приехала погостевать? Слишком зачастила она в разгар семестра.       Эту притворность холостой жизни выдавала пустота, то, как вещи лежали «временно», как будто их не распаковывали, а просто складывали, чтобы не мешались. В квартире не пахло ничем, только ощутимо сквозило с открытой балконной двери. Помещение было однокомнатным: стол в центре, ноут, недалеко кровать, левее выход на кухню и подле — санузел. Было достаточно... Нормально. На столе взгромоздили стопку документов, поставили два стула и третий — лишний, притянутый с кухни. Чимин мысленно расстроился, не заметив возле ксивы хотя бы одну коробку пиццы. Он, честно говоря, отвратительно голодный.       Чимин присел на подоконнике. Он не спрашивал, зачем его позвали. Когда Хосок написал «заедь, надо посидеть», Чимину вдруг показалось, что это необходимо. Тем более, делать было всё равно нечего. Пролежав всё утро на кровати за сериалом, к обеду его голова уже дымела мигренью. Он тогда успел подремать ещё немного, чем ухудшил самочувствие, поэтому проглотил обезбаливающее, запивая проточной водой прямо из-под крана. Покурил, посидел, постоял, немного поговорил сам с собой. Хосок стал маленьким спасением в этой тягомотине.       Кроме того, они перестали видеться последнее время. Стали реже писать друг другу, почти не звонили. У Чимина словно жизнь пошла дальше, больше не пересекаясь с жизнью Хосока. Он всё чаще стал зависать возле Юнги, погружаться в работу, даже с Намджуном общался чаще при всем нежелании. Вдруг это его очень опечалило. Бэтти Буп действительно не тот, кого хотелось бы отпускать. Поэтому, снова оказаться рядом и вот так просто наблюдать за Хоупом, следить за его сосредоточенностью, яркой мимикой: стоит одной ошибке выскочить на вторую, так Хосок сразу что-то бурчит и колупает ногти, попутно меняя выражение лица около трех раз за мимолетные пять секунд. Это показалось Чимину таким правильным и родным. Да. Потому что так было всегда. И так будет дальше.       Дверь хлопнула. Чимин отвлёкся от познавательного скроллинга ленты в социальных сетях.       — Открыто, — бросил Хосок, не отрываясь от ноутбука.       На пороге показался Чонгук. Всё ещё странная картина. Чимин на короткий миг всего придал этому значение. Чонгук остановился у входа на секунду, будто проверяя, точно ли сюда надо было идти, потом аккуратно закрыл за собой дверь.       — Здрасте, — тихо поздоровался.       — Ага, проходи, — Хосок указал на стол. — Садись.       Чимин только лениво кивнул ему.       Чонгук сел сразу. Ровно, как на работе. Сложив руки перед собой, потянулся шеей, чтобы заглянуть в ноутбук, хотя было видно — он даже близко не расслаблен. Чимин коротко на него глянул и отвернулся обратно к окну. Хотелось бы такое поведение Чонгука снять на камеру и делиться потом с официантками компроматом на самого злого и паскудного, маленького администратора. Списал бы всё на совесть, но вряд ли она сыграла роль в его ленивой отмашке от этой идеи, оставив это воспоминание в своей памяти.       Ещё через полчаса за ним зашёл Сокджин. Складывалась прекрасная, шальная компания. Один другого краше. Он не спрашивал ничего, даже не осматривался — просто прошёл внутрь, как будто уже знал, зачем здесь. Не снимая куртку, блондин остановился у стены, прислонившись плечом. Чимин пробурачал что-то нечленораздельное, наблюдая за Кимом. Этим же привлёк его внимание.       — Вау, ты здесь, — как-то сухо подметил Сокджин.       — И я рад тебя видеть, — так же ровно ответил Чимин.       Чимин кожей ощутил любопытное внимание Чонгука, доселе рассматривающего экран ноутбука Хосока. Кажется, Сокджин тоже это заметил.       — Я Ким Сокджин, здравствуй, — поприветствовал вежливо. — Ты, должно быть, коллега Чимина? — о, у него довольно хорошо с запоминанием незнакомых людей. Или это Хосок кинул немного света на список приглашенных?       — Да, я Чон Чонгук, добрый вечер, — тут же выпрямился по струнке и едва склонил голову.       — Рад знакомству.       — Взаимно, — тут же сел обратно.       Доселе, все эти полчаса никто не проронил ни слова, как будто бы ждали последнего участника. Тот, очевидно, имел привычку приезжать последним. Хосок, щелкунв пальцами в воздухе, развернул следом экран ноутбука ко всем. Трое резко замолчали, повернув головы.       — Смотрите. Я вас не просто так собрал, — он провёл пальцем по экрану. — У нас по контрактам с подрядчиком всплыла херня.       — Какая? — поинтересовался Чонгук.       — Финансовая, — коротко отсек. — Несостыковки по закрывающим актам, — он открывает файл. — Вот договор. Вот акты выполненных работ. А вот — реальные объёмы.       Он делает паузу, чтобы все посмотрели. Чимин не то чтобы сильно любил читать статистики и прочую офисную дребедень... Иногда ему кажется, что у него дислексия. Слишком много мелкого текста на одну страницу. Он бегло проходится взглядом. Одни числа идут с большим отрывом от следующих, в таблице таких примеров, на первый взгляд, не много, но если сложить один к одному, отбросив менее разнствующие показатели, то десяток насчитать можно. Сокджин смотрел так, словно видел эту таблицу чаще своего отражения. Он аккуратно развернул стул, присаживаясь так, чтобы удобно опереть руки об спинку. Только Чонгук выглядел самым вовлеченным — наверное, нужно было показать свою ответственность перед Хосоком, который позвал его сегодня помочь.       — По бумагам подрядчик выполнил больше, чем есть по факту.       Чонгук наклоняется ближе:       — В смысле «больше»?       — В прямом. Закрывают лишние позиции.       — Может, просто ошибка в учёте?       Хосок качает головой. Видимо, он уже проверял это не первый день. Сокджин ненавязчиво звенит ключами от машины, словно это четки.       — Если бы. Это не один раз.       Он перелистывает, параллельно раскладывая на клавиатуре бумаги.       — Вот здесь. И здесь. И здесь, — кажется, что его лицо сейчас побагровеет и он выбросит ноутбук в окно.       Сокджин взял одну из бумаг, словно убеждаясь в том, что уже знал.       — Это не ошибка.       — Да, — кивает Хоуп.       — Это вывод денег, — спокойно добавляет Сокджин.       Чимин присвистнул в звенящей тишине. Чонгук поднимает взгляд.       — Через подрядчика?       — Самый простой способ, — пожимает плечами Ким. — Рисуешь объёмы, подписываешь акты — разницу делишь.       Тишина. Хосок начинает кусать губы, о чем-то задумавшись. Чимину показалось, что что-то ему все-таки не дает покоя, но он не готов пока озвучить эту мысль. Или Чимину просто кажется. Во всяком случае, видок у Хосока был ужасно нервным. Он, наверное, уже долго не спал благодаря парочки допингов.       — Я поэтому тебя и позвал, — говорит друг, глядя на Чонгука. — Ты с цифрами работаешь. Мне нужно второе мнение.       Чонгук чуть теряется от того, что к нему обращаются напрямую:       — Я… ну… да, могу посмотреть.       Он поворачивает ноутбук ближее к себе и открывает один из файлов. Пару минут просто листает, а никто другой не пытается поднять голос. Чимин успевает отвлечься на скроллинг ленты и почитать про дворовых котят, которых в Сеуле стало слишком много.       — Тут странно, да.       — Насколько «странно»? — уточняет Хосок.       — Сокджин сказал, что это вывод денег. Доходы сами по себе нестабильные, поэтому, наверное, поставщик мог решить, что никто не заметит, если с определённым интервалом показатели будут халтурить. Но если посмотреть на коэффициенты, — он открыл калькулятор и, спустя пару секунд, продолжил, — тогда очевидно, что есть спланированные убытки, — тихо отвечает он. — То есть, имею в виду, не случайные.       Чимин слушает вполуха. Приюты переполнены, хозяева жалуются на маленькое финансирование, а люди предпочитают заводить породистых животных вместо того, чтобы дать счастливую жизнь кому-то из улицы. Вот уроды. Чимин лайкает пост и бегает глазками по комментариям ниже.       — Проблема в том, — продолжает шатен, — что этот подрядчик сейчас светится ещё в одном месте.       — В каком? — спрашивает Чонгук.       Хосок бросает короткий взгляд на Чимина. Он на секунду отвлекается.       — В баре.       О.       Пак, кажется, остолбенел, всматриваясь в лицо Хосока. Сокджин молчал, будто осознавая неуместность комментариев. Прекрасная новость.       — Не может быть, — хмурится Чонгук. — Я бы заметил это.       Конечно. Иначе Джексон выпорол его за невнимательность. Чимин блокирует экран телефона.       — Чего? — самими губами шевелит Пак.       — Я не говорю, что у вас то же самое, — сразу добавляет друг. — Но компания та же.       — У нас нет подрядчиков по таким схемам, — резко отшибает Чонгук, приподнимаясь.       Будто осознавая, что сорвался, тут же возвращается на место и уже сбавляет:       — В смысле… я не сталкивался.       Чимин смотрит на него чуть дольше, чем нужно. Затем переводит взгляд на Хосока:       — И ты решил это обсудить… здесь?       — Я решил понять масштаб, — спокойно отвечает тот. — Если это не одна точка — это уже не просто бухгалтерия.       Сокджин усмехается.       — А ты думал, у тебя уникальная проблема?       — Заебись, — тихо цепляется Чимин, опуская глаза под себя.       Никто не комментирует. Чонгук снова уходит в документы, будто прячется в них:       — Здесь подписи одни и те же… и даты закрытия почти совпадают.       — Да, — кивает друг. — Их закрывают пакетами.       Сокджин переваливается на стуле ближе к столу, чтобы взглянуть в ноутбук, и совсем немного хмурится.       — Это верхний уровень, — говорит он. — Не вы это делаете.       — Я понимаю, — отвечает Хосок. — Но если начнут копать, крайними станут те, кто подписывал.       Чонгук на секнуду замирает.       — Подписывал… — он быстро листает ещё раз.       Чимин коротко усмехается:       — Ну, удачи тогда.       В памяти начинают ворошиться мелкие зацепки. Например о том, что его невзначай спрашивал участковый, когда диктофон уже был выключен, или когда Чонгук волновался про то, что старые поставщики внезапно решили оборвать связь, ссылаясь на непродуктивное сотрудничество. Или хотя бы то, что Чимин, сам того не осознавая, отдал жребень Гёнхи, которой теперь отбиваться на даче показаний. А если они начали копать, значит, ей не избежать разговора. Стоило бы предупредить, что постепенно начинают об этом вынюхивать. Стоило бы... Но что бы это могло дать?       Может, сперва увидеться с Бэллой и поговорить с ней об этом ещё раз? Теперь уже на трезвую. Узнать больше сплетен не стало бы помехой просто для того, чтобы быть минимально готовым. Почему это дело становится слишком опасным? И почему же, блять, именно тогда, когда у Чимина и так скоро голова с петель сорвется от переизбытка стресса?       Хосок хлопает крышкой ноута, как будто фиксируя конец.       — Всё. Я услышал, что хотел.       Всё?       — И что? — спрашивает Чимин.       — Что это не локально, — отвечает он. — И что лучше держаться аккуратнее.       Чимин фыркает:       — Поздно.       Все начинают двигаться: Чонгук закрывает файлы, Хосок собирает бумаги, Сокджин берёт ключи. Чимин продолжает фильтровать услышанное и уже хочет высказать опасения, но у него недостаточно сведений для этого, по чему до сих пор молчит, всматриваясь в ребят. Вдруг полицейские интересуются торговлей наркоты в баре, а не тем, что кто-то выводит лишнюю прибыль? Тогда это не нужно слышать Сокджину, и Чонгуку не следует знать, что об этом в курсе Хосок. Или если они собираются убить одним выстрелом двух зайцев? Этим же выйти на крышу Джексона? Может, новые поставщики, о которых бубнел Чонгук, маленький ход Джексона, специально спланированный, чтобы отвести всякие подозрения. Или они — это те самые, которые халтурят у Хосока. Тогда они не имеют никакого отношения к наркоте. В следствии чего, полицейские бы вряд ли интересовались конкретно делом незаконных веществ.       Чимин тяжело вздыхает.       У двери Сокджин на секунду останавливается рядом с Чимином. Не прямо перед ним — сбоку. Слишком долго смотрит на него, словно в голове постепенно вяжется паутина из мыслей.       — Что? — не удержался Чимин, выгибая бровь.       — Даже не думай впутывать во что-либо Юнги, — отворачиваясь, монотонно делает замечание Сокджин, пока надевает обувь. — Ещё неизвестно, связано ли это всё с тем, почему он тогда не отвечал на звонки, потому что решил быть умным героем и увезти тебя из нашумевшего дела.       — Ему, кажется, уже не восемнадцать, — Чимин повторяет движение блондина. — Хватит его высиживать, у него есть своя голова на плечах.       Следом накидывает куртку.       — Его это не касается.       — Я знаю, — усмехается себе. — Мне так-то похуй, я и так не собирался с ним разговаривать об этом. Ты просто действуешь мне на нервы своими нравоучениями, хён.       — Не начинай.       Чимин поворачивает голову:       — Я и не начинал.       — Вот и не начинай, — Сокджин ощутимо расслабляется, позволяя себе тоже усмехнуться. Затем выходит из квартиры первым.       Чонгук уходит следом, коротко кивнув всем, будто снова оказался на работе. Дверь закрывается. Остаются только Чимин с Хосоком. Шатен молча собирает бумаги.       — Ты нормально? — спрашивает он, не глядя.       Чимин пожимает плечами:       — Да.       Он смотрит на закрытый ноут. На секунду дольше, чем нужно.       — Ладно, попробуем, — говорит тихо Чимин, но уже не так уверенно.