Близки к сердцу(вене)!

      Толкая знакомую дверь, Чимин тихо присаживается. Он осматривается. Эту комнату, кажется, немного подлатали, потому что, например, та лампа с тканевым абажуром разливала мягкое, почти медовое свечение, сглаживая углы и делая всё вокруг чуть менее чётким, чем есть на самом деле. Раньше это была ярко-красная подсветка, которая рябила в глазах. Чимин терпеть её не мог. Кровать занимала почти всё пространство, новая, покрытая тяжёлым пледом, на котором небрежно лежали подушки — слишком аккуратно разбросанные, чтобы это выглядело случайно. Также новый плед, белый и настолько приятный наощупь, что от него не хотелось убирать ноги. Чимин сидел на краю кровати, не облокачиваясь, словно боялся оставить после себя след. Ткань под ним была мягкой, слишком мягкой, и это почему-то усиливало ощущение неловкости. Всё здесь как будто приглашало расслабиться, но это приглашение было не для него, или, по крайней мере, не в том смысле, в котором хотелось бы в этот раз.       Взгляд судорожно скользил по деталям: по открытому шкафу с парой висящих вещей, зеркалу, в котором отражалась часть комнаты, но не он сам; маленькому столику с разбросанными мелочами. Он отмечал это всё автоматически, как будто пытаясь занять голову чем-то простым, чтобы не застревать в главном.       Где-то на фоне всплыла новая мысль о новости, которую он читал днём — что в одном городе начали тестировать автобусы без водителей, и один из них остановился посреди маршрута просто потому, что не смог решить, безопасно ли ехать дальше. Он тогда пролистал это без особого интереса, но сейчас почему-то зацепился за формулировку. Не смог решить. Как будто даже у машин есть момент, когда они замирают перед чем-то неопределённым. Почему Чимин стал так часто цепляться за неинтересные новости, которые обычно скроллит, не дочитав до конца?       Он провёл ладонью по колену, скорее из привычки, чем по необходимости. Здесь было тихо, уж слишком... Тихо. Уют совсем не помогал — наоборот, делал всё чуть больше искусственным. Чимин поймал себя на ещё одной мысли: он сосредоточенно считает время, хотя и не смотрит на часы. Просто ощущает, как оно тянется, пока Бэлла где-то шарится по коридору, или общается с подругами, или до сих пор работает с клиентами — одна херня. Каждая следующая минута становится заметной, отдельной. Можно было бы расслабиться, перестать держать спину прямо, откинуться назад, позволить себе этот мягкий свет и эту комнату, но что-то внутри упиралось.       Чимин вернулся к новости про автобус — о том, как тот просто остановился, не двигаясь, потому что не было чёткого ответа. В этом было что-то неприятно знакомое, хотя он не стал разворачивать эту мысль дальше. Всё-таки хватит ему думать о глупостях и выдумывать из этого большой смысл.       Комната оставалась такой же тёплой и почти заботливой. Именно поэтому в ней было немного не по себе.       Дверь открылась без стука, а Бэлла зашла уже в образе. У неё была лёгкая улыбка, уверенный шаг, взгляд, который сканирует за секунду. Выглядела довольно просто, но опрятно. Чимин ей едва улыбнулся в ответ.       — Ну привет, — протянула она, закрывая дверь за собой. — Ты либо сильно соскучился… либо всё очень плохо. Недавно же виделись.       Чимин хмыкнул, как бы соглашаясь с её словами. Прошло всего ничего с их последней встречи. Редко такое случалось.       — Угадай, — в тон ей парирует парень.       Она закатала глаза, цокнув и пройдя ближе, но не садясь сразу. Сначала оценила:       — Заплатил за час, чтобы молча сидеть?       — Мне поговорить надо.       Чимин поджал губы, состроив невинного, или, может, наоборот — того самого провинившегося ребёнка, который ищет защиты. Бэлла прищурилась.       — Серьёзно?       — Да-а.       — Без… — она неопределённо махнула рукой, — стандартной программы?       — Без.              Девушка скособочилась, опираясь о косяк двери. Будто бы уже готовилась открыть дверь и удрать на обед, или найти кого-то, кто знает, за чем пришёл.       — Когда ты в последний раз так ко мне пришёл, то зарыдал мне всю подушку, — отмечает брюзгливо. — Не обижайся, парень, но у меня полно клиентов, которые непрочь зависнуть со мной на всю ночь.       — Я не сомневаюсь. Обещаю, что не займу много времени, — смягчает Чимин, складывая руки в умолительном жесте. — И не плакал я тогда вовсе, — уже более строго исправляет.       Чимин слегка подался вперёд, удерживая себя в этом положении, будто любое движение могло оказаться лишним. Пальцы упирались в матрас, то сжимаясь, то ослабляя хватку, выдавая лёгкое беспокойство, которое вуалировалось вязким беззвучным счётом. Иногда он продолжал считать в голове, не глядя на время. Взгляд поднимался лишь на мгновение и сразу уходил в сторону, не находя, где остановиться.       Бэлла же время от времени меняла положение ноги, не выдерживая собственной неподвижности. Всё казалось так, будто каждое нервное движение сорвёт эту непринуждённость, которую они старались воздвинуть.       — Ну конечно, — мямлит она. — Ты даже не спросишь, как у меня дела? Ну, для формальности, хотя бы.       Чимин успел досчитать до десяти.       — Как у тебя дела?       — Очень даже хорошо. К твоему сведению, в следующем месяце я поднимаю прайс, — довольно щурится. — В последнее время нуна возлагала на меня большие надежды. Так что, к следующей встречи постарайся заработать побольше.       — Мы с тобой обычно то и дело, что просто болтаем всю ночь и пьем. Давно можно было просто дать мне свой номер и стать нормальными приятелями.       Она удивлённо вскинула брови.       — После всего, что между нами было? Приятелями? — она демонстративно рассмеялась. — Забудь. Ты мой лёгкий доход. И если нуна узнает, а она точно догадается, то голову мне оторвёт. Достаточно того, что я уже однажды проболтала свой адрес.       — Я его всё равно не помню и ты знаешь об этом.       Бэлла хихикнула.       Она то ли расслабилась, то ли просто подстроилась под атмосферу происходящего: уже будучи серьёзной легко расселась на диване подле кровати, запрокинув одну ногу на вторую, и коснулась пальцами подбородка, стоило локтю удобно умоститься на подлокотнике. Ещё секунду она не спускала с него глаз.       — Ладно, — уже без игры в голосе. — Тогда говори. Пока я не передумала.       Чимин провёл ладонью по лицу, будто собираясь с мыслями.       — Про клуб ты же слышала. Рассказывала уже некоторые детали.       — Было.       — А я всё помню обрывками. К тому же, был бы рад услышать твои мысли и, — он запнулся, фильтруя, как сказать правильно, — посторонние.       Бэлла снисходительно ухмыльнулась. Словно знала изначально, что Чимин к ней придёт за этим разговором. Ему даже стало не по себе. Она тут же скрестила руки.       — Хорошо, — хекнула вскоре. — Во-первых, проясним, что уже давно не для кого не секрет, что ваша сеть торгует всякой какой, — коротко тыкает пальцем она. — К нам приходят иногда такие юные замарашки, чтобы зарабатывать, но даже они знают, где можно догнаться. Раньше это было в приватных кругах, но секреты имеют свойство порой выползать из дыр. Очевидно, что либо это спланированное расширение торговли, либо осечка. Я не знаю этого.       Бэлла вздыхает.       — Так или иначе, в последствии маленькие детки начинают пользоваться преимуществами совершеннолетних. Знаешь, как это бывает.       — Кто-то решил, что можно работать шире, — тихо подмечает Чимин, заведомо наводя мысль на Джексона. Не стал озвучивать имя, оставив это пометкой в голове. Тот бы не дал никакой крысе действовать вне его ведома.       — Мг. Обычно так и происходит: сначала бесценный козырь, а потом просто лёгкие деньги, — фыркает. — Последние несколько месяцев мужики то и дело, что хвастаются историями про накачанных какой-то дурью девушек, которых они поимели. Это просто мерзко. Мои девочки видят, что даже безденежное трепло может прийти упоротым, а когда спрашивают, где он был, сразу рассказывают про интересные заведухи. Сеул по-тихоньку гниёт изнутри.       О, не ей говорить об этом.       Стоило Чимину представить эту картину, как он нехотя скривился.       — Джексон печётся о Йонсагу больше остальных клубов. Не может он впускать туда всякий сброд, — перечит он.       — Да. Мои постоянники, которые там развлекаются, любят это место. Потому что твой Джексон оставил там самый чистый порошок, а в остальных местах пустил дешёвую пыль через поставщиков. Очень отчаянное решение. Как мне сказали, у него паскудные проблемы сейчас с наркотой.       Бэлла ненадолго замолчала. Она то и дело, колупала пальцем бретельку своей майки, оттягивая её и рассваивая плотный кант трикотажа.       — Раньше были частные поставки, но слой поменялся, и теперь это уже сеть.       Чимин на секунду замер.       — Ты хочешь сказать, что подрядчики работают комплексно?       — Ве-ерно, — вспарывая ногтем всё ту же строчку, Бэлла выглядела слишком увлечённой.       — Это касается, ну, например, выводов денег? — осторожно буркнул Чимин.       Её пальцы остановились.       — О, так ты уже копаешь? — усмехнулась Бэлла. — Да. Некоторые высокопоставленные шишки, которые сотрудничали с Джексоном, уже начали шептаться о том, что у него просто из-под носа воруют прибыль и наркоту, поэтому приходится сужать качество до одного клуба.       Прекрасно.       — Но дело в том, что эти дураки распетушились и, работая в разной логистике с разными поставками, собирают лишние деньги, параллельно торгуя дерьмом. Интересно, правда? — разводит руками. — Ты обалдеешь, как много болтают в этих стенах, и расстроишься, что раньше ко мне не пришёл.       Да, Чимин правда жалеет. Бэлла неплохой связной, она за неделю, при большом желании, может собрать досье едва ли не каждого, с кем придется разговаривать. Годы работы научили её тонкостям, это было видно по её глубоким глазам. Чимин уверен, что в его окружении нет больше смекалистого человека, чем она. И он бы мог этим пользоваться, потому что Бэлла относилась к нему всегда тепло. Просто доселе ему это было неинтересно. Он работал, ощущая себя в абсолютном уюте. Будто бы всё, что он делает, это по меньшей мере законно.       — Я уверена, что из-за увеличенного объёма поставок, Джексон перестал осторожничать, отсюда и пошли недостачи. Часть денег пропадает, как и часть самого товара. Ты представляешь, как чувствует себя крыша Джексона? Я бы его морду по бетону размазала, — щелкает перед носом пальцами. — Кто-то говорит, что крысы пускают свои каналы, а кто-то просто думает, что они пытаются так прокормить самих себя. Но зачем тогда так много системного воровства наркоты, правильно? Отсюда выходит первая мысль. И Джексон это прекрасно осознаёт. Его доят как корову. На бумажках одни объемы, а по факту — хрена с два.       — Зачем им тогда выводить деньги с посторонних компаний, совсем не причастных к незаконной торговле?       — Пф, — отмахивается Бэлла. — Тебе когда-то жали карман лишние бабки?       Чимин хмурится.       — Я думаю, что они используют их как финансовый инструмент. Просто мои догадки.       Девушка выглядела так, будто давно искала шанс изложить все эти отрывки информации в одну картину; наконец поразмышлять о них вслух.       — Через них гоняются деньги, позже создаются лишние расходы, рисуются поставки, а отмытые финансы либо оседают в кармане, либо тратятся на дополнительные товары. Знаешь, типа: собирают урожай немного со своего хлева, немного с чужого, пускают по своим каналам и остаются в двойном плюсе. Звучит довольно просто, но если это правда, то у них слишком много смелости оставлять в дураках всех партнёров.       — У них должно быть просто куча сторонников, которые покрывают всё это. Слишком рискованная схема.       — Но рабочая, — пожимает плечами.       В какой-то момент наступила тишина. Бэлла рассказывала даже больше, чем Чимин мог себе представить. Конечно, многое разбавленно её личными домыслами, но они так же имели логичные причины, чем и пугали Чимина. Её слова были настолько правдивыми, словно она видела эту схему своими глазами. Умная. Слишком умная для той, кем она есть.       Чимину даже горько немного за девушку. Много знаний вряд ли помогут проститутке долго прожить. От таких инсайдеров поспешат избавиться в первую очередь. Хотя Бэлла и хитрая не понаслышке, он действительно переживает, что где-то она всё-таки оступится. Как бы обошлось.       — Джексона прессуют, — тихо добавляет она. — Его давят, как лоха, потому что вместе с крысами его вынюхивают легавые. Поэтому я и говорила валить тебе оттуда, — отводит взгляд.       — Ты же знаешь, что это нереально, — отвечает тот. — Для него это сродни предательства. Он найдёт и задушит голыми руками, либо натравит своих собак.       Бэлла заметно поникла, опустив голову.       — Почему ты вообще пошел работать туда? — шептала самими губами. — Почему не свалил сразу, когда увидел, что они мешают всякую дичь с алкоголем? — она вжалась в спинку дивана, сгорбившись. Как будто это помогло бы ей стать крошечней.       — Может, потому, что я сам этим балуюсь? — пожимает плечами. — Нет смысла клевать меня за уже принятые решения.       Чимин пытался заглянуть ей в глаза.       — Ты чего, переживаешь за меня? — хихикает.       — Да! Это тебе кажется смешным? — хмурится девушка. — Ты просто тупой гражданин, не смыслящий в их бизнесе, не приближенный к всяким грязным мафиозным проделкам. Ты...ты просто человек. Беззащитный олух, которого могут слить по удобным основаниям. Понимаешь? Ты не заслуживаешь быть участником игры, в которой не имеешь минимальной поддержки.. Да что уж, ты даже правил не знаешь!       Да. Неприятно играть роль перса Б. Вроде разменной монеты или дерева в школьном спектакле — быть тем, кто просто не имеет веса. Почему в жизни нельзя быть главным героем, способным принять игру с достоинством и сражаться наравных? Чимин понимает, что хочет сказать Бэлла, но не знает, чем ему ответить. Он отводит взгляд, как бы принимая поражение перед Бэллой.       — Я правда не могу тебе ничем помочь, — в конце концов роняет девушка. — Разве что могу посоветовать даже не думать пытаться сотрудничать с полицией. Вдруг начнут всех дёргать, блять, стой столбом, клянусь. Скорее всего, это будет значить, что они ничего не нашли.       — Ага.       Логично.       — Если ты ляпнешь чье-то имя, то хрен тебя кто отпустит за пределами участка.       — А если не назову?       — Тогда ты им нужен будешь.       — Как кто?       — М-м, — она демонстративно задумалась, словно давая понять, что Чимин не блещет умом. — Как выход. Или хотя бы наживка.       Казалось, что Пак услышал достаточно и уже имел неплохую почву для размышлений. Ему было чем поделиться с Хосоком. Конечно, деталями, вырывая из контекста, потому что остальную половину он предпочтет оставить при себе и посмотреть, что делать дальше в силу своих возможностей. Достаточно ограниченных, как бы. Он поднялся с кровати, струсив с себя вымышленную пыль.       — Уже уходишь?       — Да.       — Ты заплатил за час.       — Ты достаточно мне рассказала, ещё сорок минут инсайтов я просто морально не вынесу, — калечно улыбается Чимин.       — Знаешь ли, мы могли бы просто поговорить, — цокает обиженная Бэлла.       Чимин застёгивает кофту. Бэлла огорчённо нанизывает на палец локоны волос. За дверью слышится торопливый шаг.       — Прости. Мне нужно подумать, — снова строит виноватый вид.       Она вздыхает:       — Понимаю, — поднимается следом. — Тогда в следующий раз приходи не по работе.       — Обещаю, — врёт Чимин.       Что-то ему подсказывало, что если он и придёт снова, то только чтобы выпросить у неё ещё немного информации. Но говорить не стал. Чимин мысленно извинился, и, улыбнувшись, покинул комнату первым.

***

      Чимина ломает прямо вовремя запары. Это происходит без сцены, так, что сначала это выглядело почти не заметно, — по крайне мере, ему так казалось. Он трясёт шейкер, уже собираясь отделять лёд от коктейля для следующей встряски, но плечи становятся выше, будто он всё время ждал удара, которого не происходит. Кожа у Чимина будто вовсе не своя — она зудит изнутри, тянется, как если бы её пытались снять наждачкой, от этого ему вдруг кажется, что он сейчас обводнит напиток, поэтому останавливается слишком резко даже для себя. Он боялся, что сейчас выпустит из рук стрейнер вместе с металлической основой шейкера. Мужчина, ожидающий заказ, следил за ним исподлобья. Чимин нервничал. Это так мерзко. Он не мог найти себе место.       В его горле сухо, язык липнет к нёбу, и каждое сглатывание отдаётся пустотой, которую невозможно заполнить. Мысли не просто путаются — они рвутся, как нити, вместе со вздрогами пальцев, и Чимин не успевает их ловить, чувствуя, как теряется в движениях. Что он только что хотел сделать? Всё вокруг него движется слишком медленно и слишком быстро одновременно, Чимин не попадал ни в один из этих ритмов, застревая где-то между. Ему ощутимо не хватало воздуха.       Чимину так некомфортно в своём же теле.       Он сжимает пальцы до боли, упирается ногами в пол, как будто можно удержать тело, которое больше не слушается, но это не помогает — он просит коллегу закончить несчастный порнстар и убегает в раздевалку. Его ватная поступь была слишком невесомой.       Хочется вылезти из себя, снять это состояние, как чужую одежду, но оно прилипло, вросло, стало единственным, что он сейчас чувствует. Чимин давно не доставал свой зиплок. Посчитал, что на смену его брать тоже не стоило бы. Слишком опасно.       Он вливает в одноразовый стаканчик горячей воды из кулера и кидает туда последний пакетик чая. Делает судорожный вздох. Руками ищет опору, чтобы присесть.       Его накрывает волнами — сначала жар, потом холод, снова жар — и каждая из них кажется последней, но за ней приходит следующая, хуже. В какой-то момент он ловит себя на том, что готов на что угодно, лишь бы это прекратилось, и это «что угодно» пугает сильнее самой боли.       Когда он в последний раз нюхал? Кажется, Чимин только что установил собственный рекорд. Он стал чаще курить траву, крутить косяки, порой использовал курительные трубки, хотя мог бы утолить судороги намного проще. Стал больше чаеманить, хотя никогда не питал фанатизм к чаю. Можно подумать, что он научился сублимировать, но это просто глупая попытка заменить одну зависимость на вторую. Может, ему ещё в зал пойти и купить ингалятор? Ну, чтобы дыхательную гимнастику немного оздоровить.       Дверь хлопает, а на пороге стоит Юонг. Их главный шеф повар, который отвечал за закуски в VIP залах. Он дёргает свой китель, немного сдавленно, как будто тот слишком сполз, и проходит вглубь к шкафчикам.       — Хорошее время выпить чаю, — отмечат Юонг, услышав ароматный запах. — Ты оставил того стажёра справляться в одиночку?       — Он уже не стажёр, — буркает Чимин. — Я попросил немного перерыва.       — У кого?       — У него.              Юонг разразился смехом.       — Ну да, он-то тебе точно не откажет, — соглашается мужчина, попутно вынимая из барсетки свои вещи.       — Отвали от меня, — закатывает глаза и сёрбает со стаканчика.       — Конечно, я щас уйду, — Чимин метает взгляд к рукам Юонга, который осторожно, подобно пронырливой мыши, прячет самокрутку в кармане.       Он слишком долго оставляет на этом внимание, чем беспокоит Юонга.       — Попробуй доложить Чонгуку, — показательно сердится тот, тыкая пальцем.       — М-м, как же ты меня отблагодаришь за это? — ухмыляется Чимин.       Юонг тоже не скуп на хитрые улыбки. Они слишком долго работают вместе. Тот громко хлопает шкафчиком, или так кажется только Чимину, потому что его раздражал даже фантомный шум пара от кипятка, который он себе придумал.       — Ну, не знаю, например, оставлю тебе немного того плато морепродуктов, — пожимает плечи.       — Да брось.       — Нет, Чимин, это последняя, — отмахивается и уже идёт к выходу. — Не обижайся.       — Бросил друга, — делает особый акцент, — на произвол. Подонок.       — И я тебя люблю всем сердцем.       Стоило Юонгу выйти, как комната показалась клеткой. Она увеличилась, оставив Чимина в ней слишком крошечным ровно на десять секунд. Потому что, следом на порог ступает Джексон, лениво осматриваясь. Чимин тут же отбросил от себя стаканчик, словно ошпаренный им, и подрывается со стула. Колено предательски дрогнуло и, накренившись, Чимин устало вздохнул. Ну и придурок.       — Ты че это здесь? — ведёт бровью начальник, проследив за рваными движениями Пака.       — Я уже ухожу, — коротко отрезает он.       — Та нет, останься. Или, нет, — он щёлкает пальцами. — Раскурим кое-что у меня в кабинете?       Чимин хотел было отказаться, но тремор в пальцах так и умолял придавить эту беспонтовую гордость. Он выпрямился, изначально собираясь улизнуть за спину Джексона и хлопнуть дверью, но его проницательный взгляд, который, наверное, обо всём догадался, Чимин просто не мог игнорировать. Его проглотили как самый невкусный десерт. Пак досадно поджал губы и пожал плечами.       — А Богён? — это было имя нового бармена.       — Мы недолго, он не успеет соскучиться, — заверяет Джексон, открывая двери, как бы приглашая этим жестом выйти первым. Чимин слишком громко глотнул, но послушно выполнил это немое требование.       Где-то возле бара Чимин встретился взглядом с Чонгуком, который о чём-то вещал официантам. Он, распахнув глаза, замер, проводя их до двери плотно закрытым ртом. Только его кадык, содрогающийся, показывал беспокойство. Чимин ему подмигнул, словно и не о чем волноваться, и тут же обратил внимание на Джексона, который не сводил с него глаз.       — Чего это вы переглядываетесь? — недоумевает начальник.       — Он дал мне так пинок за то, что я отлыниваю от работы возле тебя, — скалится Пак, а сам вглядывается в лицо мужчины пристальнее. — Ты украл меня у него, понимаешь?       Его взгляд открыт, но слишком контролируемый, почти не задерживается на одном месте, если на него смотреть вплотную. Хотя, при прямом внимании на долю секунды становится внимательнее, чем требует ситуация. Чимин предпочитает запомнить это, но вывод сделать увиденному ещё не может. Дружелюбие читается как что-то само собой разумеющееся, но в нём есть лёгкая нестыковка. Какая?       — Ладно тебе, — смеётся он. — Я думаю, мальчишка не сильно обидится, потому что я верну тебя до того, как он начнёт плакать.       — Хах...согласен, — улыбнулся криво Чимин, отворачивась.       В кабинете всё та же неприятная вонь, которую принёс с собой Джексон. Этот кабинет так впитался под кожу мужчины, что его дорогой одеколон больше не имеет веса. Всё так и норовит отразить его нутро — скверный. Пак тайком морщится.       — Присаживайся, — привлекает тот жестом к журнальному столику с креслами, и сам же садится на один из них.       На столешнице уже были разбросаны самокрутки и остатки травы. Где-то совсем неудачные, подобно чайной палочке, где-то просто поскрёбки рыхлой раскручивающейся бумаги, подчеркивающей, что внутри просто сухие опилки, которые не хотят держать форму. Чимин о чём-то задумался. Видно, что Джексон обычно предпочитает уже готовые косяки, а самому рукоделить совсем не в пору.       — Сколько ты психовал, пока крутил их? — интересуется весело Чимин.       — Я просто любитель, — фыркает он. — Предпочитаю что-то посерьёзней обычно.       Но нынешние обстоятельства не позволяют? Чимин мысленно хмыкает. Ещё раз смотрит на самокрутки.       — У тебя осталась ещё трава? Я только рад преподать маленький урок, — оглядывается он.       — Эти кури, — раздражённо тыкает мужчина.       — Да ладно тебе, попрактикуешься немного с экспертом, — не успокаивается. — Полезно будет. Девочки любят ловких.       Он уверен, что Джексон щас вытурит его за дверь. Чимин считывает его нервозность, и не может так долго играть в дружбу, которой здесь и быть не могло. Но, на его удивление, вместо злости Джексон действительно достаёт пакетик ещё одной поставки, а следом бросает перед Чимином бумагу. Он присвистнул.       — Давай. Только быстро, — указывает Джексон, заметив, что Чимин уже воодушевлённо смотрел на траву.       Так, словно ждал этого.       Цвет был тусклее. Не насыщенно-зелёный, а скорее с примесью серости, с жёлтыми прожилками, будто пересушенная. Парень задумчиво ощупал пакет. Структура тоже не та — не плотные аккуратные соцветия, а рассыпчатая масса, как будто её уже кто-то перебирал, дробил, смешивал. Слишком много мелкой крошки, слишком мало цельного. Что такое, Джексон, карман объедают так, что на хлеб с маслом уже не хватает?       Ему просто необходимо было увидеть своими глазами и подтвердить все те слухи, которые ходят по Сеулу.       Потому что, чем правдивее они оказывались, тем страшнее было Чимину.       — Не вопрос, — отвечает он наконец-то.       — Хитрый, — сквозь зубы шипит Джексон, и Чимин едва расслышал, но на комментарий не отреагировал, сохраняя весёлый нрав.       Взяв лист бумаги клейкой стороной вверх к себе, Чимин принялся равномерно распределять наполнение вдоль сгиба, оставив по паре миллиметров с каждого края.       — Если сделать так, это поможет избежать высыпания при скручивании. Записывай.       Джексон закатывает глаза.       Чимин зажимает бумагу между большими и указательными пальцами обеих рук и начинает перетирать содержимое плавными движениями вверх-вниз, пока внутри не сформировался плотный и ровный цилиндр. Стоило форме стать стабильной, он аккуратно подвернул нижний край бумаги под этот цилиндр, помогая себе большими пальцами, чтобы бумага плотно обняла наполнение. Чимин ощущал кожей, как за ним наблюдает мужчина. Это немного волновало и в той же мере будоражило.       Кажется, ещё через секунду Джексон отвлёкся, отойдя к своему столу, где послышался звон стакана и откручивающейся бутылки.       — Уверен, тебе просто не хватает немного внутреннего терпения к этой процедуре, — тихо комментирует Пак. — Хотя это достаточно занимательно.       Как только осталась видна только клейкая полоска, тот слегка смочил её языком и одним уверенным движением докрутил самокрутку до конца. В конце слегка встряхнул её вертикально, удерживая за пустой край, а после протянул результат Джексону. Тогда он уже вернулся, а в его руке покоился стакан с виски.       — Видишь? — заметно злорадствует.       — Да, — мрачно бросает мужчина, перенимая косяк. Видимо, добавить было нечего.       Где-то через минуту он скрутил себе похожую и довольно чиркнул сигаретой.       Стоило Чимину затянуться, как он снова сморщился, не сдержав в себе порыв. Джексон, кажется, не заметил, откинувшись на спинку дивана. Горечь появилась сразу. Она не мягкая и даже не тёплая, а сухая и царапающая, как будто дым не ложился, а намеревался выскребать стенки лёгких. Не было той плотной, вязкой насыщенности, которая раньше будто обволакивала. Был привкус… пыли. Не земли даже, а именно старой, сухой пыли, смешанной с чем-то чужим. Чимин сделал ещё одну затяжку, словно пытался лучше распробовать. Ощутил лёгкую химическую нотку, едва ли уловимую, но от неё язык будто немел быстрее, чем должен был.       Да, Чимин, естественно, не привередлив, но это товар Джексона. Он всегда был другого уровня. А теперь позорно скатился к подвортним барыгам, которые выдают объедки за мишленовскую экзотику. Чимин может только представить, каким уставшим и злым ходит последнее время мужчина, раз сейчас так наслаждается молчанием, что, кажется, забыл о присутствии бармена рядом.       Впрочем, это намного лучше, чем слушать его упрёки.       И главное — послевкусие. Чимину вдруг показалось, что грязный порошок от Юнвона был бы намного лучше этой дряни.       — Так, как тебе смена? — спрашивает Джексон, будто действительно интересно.       Чимин отмашисто отсекает:       — Как обычно.       — Это радует, — кивает он.       Стоило бы начать разговор первым. Чимину было, о чём поговорить. У него столько вопросов, что, он уверен, у Джексона не на все будут ответы. Скорее ещё больше вопросов. Например о том, откуда всё это знает лушпайка вроде Чимина. Он вытягивает ноги, давая себе немного расслабиться, потому что мышцы наконец больше не скручивает. Хотя бы на немного, но он обретает спокойствие. Вот бы Джексон предложил прогнать одну-две дорожки...       — Слушай… тут всякое ходит, — скрипит Джексон, ковыряя заусенцы ниток на подлокотнике. Взгляд остался штробить потолок, попутно затягиваясь. В кабинете шумел кондиционер.       Чимин смотрит на него волком, остановив самокрутку возле губ.       — Ты же понимаешь, о чём я, — мягко продолжает он.       — Предполагаю, — осторожно отвечает Чимин.       Начальник снова кивает, будто доволен:       — Вот и хорошо.       Вытяжка не справлялась с химическим запахом дыма, который оставлял после себя неприятный осадок обмоченных котов.       — Я сразу скажу, чтобы ты не накручивал себя, — продолжает он. — Я в курсе ситуации.       — И? — едва щурится Пак.       — И ничего.       Чимин вздыхает.       — Мы это уже обсуждали, помнишь? — Джексон делает глоток, не успев выдохнуть дым из лёгких.       О, конечно.       Он помнит. Достаточно хорошо. Основные тезисы сводились к тому, чтобы Чимин закрыл рот, сравнился с землёй и не отсвечивал; чтобы был превосходным в своём послушании.       — Помню, — почти шепчет.       — Вот, — кивает Джексон. — Значит, всё остаётся в силе, — он ставит пустой рокс на журнальный столик, придавив этим свои самокрутки. — Если всё так останется... мы справимся.       Чимин молчит. Ага. Если бы дело было только в его молчании.       — Я тебе тогда что сказал? — спокойно продолжает тот. — Если всё будет четко — переведу тебя на Йонсагу. Веришь или нет, но тебя там сейчас невъебически не хватает. Твоей...м-м...харизмы, я бы сказал.       — Ты говорил.       — И я от своих слов не отказываюсь, — мягко уточняет.                    Что-то в этом царапает. Как бы невзначай. Это должно было бы обнадёжить, но Чимин слишком боится напороться на лезвие в чужом кармане. Хотя выбора, как такового, доверять ему или нет, у Чимина нет.       — Тогда в чём разговор? — спрашивает всё-таки Чимин.       — В том, что сейчас как раз не время делать резкие движения.       Пак мрачно улыбается краем рта.       — Слухи — это просто шум, — говорит Джексон. — Всегда кто-то что-то говорит. Сегодня одно, завтра другое, — вдруг он поднимает голову, оперев её об руку. Они встречаются взглядами. — Тебя это не должно волновать.       Чимин клянётся, что у него застрял ком в горле. Или это мысль, которая так и не сорвалась с уст.       — А меня уже спрашивали, — спокойно говорит парень.       Начальник на секунду замирает. Совсем незаметно.       — Кто?       — Люди.       Он смотрит на него дольше, чем нужно. Позже просто кивает:       — Бывает, — вздыхает. — И что ты им сказал? — доливает себе ещё виски. Чимину заведомо не предлагает — и так ясно, почему.       — Ничего, — брякнул себе под нос, хотя надеялся, что звучало убедительно.       Джексон улыбается уже иначе. Чуть шире. Чимину показалось, что диалог его по-своему веселит, несмотря на то, что он открыто копается в его знаниях и проверяет саму верность к себе. Как будто, прознай он сейчас лишнее — быть беде.       И всё-таки, это просто тревожные домыслы, у которых не было мотива.       — Вот за это я тебя и держу, — говорит он. — Ты умеешь не говорить лишнего.       Чимину нечего сказать. Вместо этого он снова затягивается, избегая этим ответа. Держался особняком, хотя на кресле расселся удобно — почти лениво. Он старался поддерживать зрительный контакт, хотел хоть немного, но доминировать в этой тишине. Словно и не загнан он в угол. И не с начальником общается, а хотя бы со знакомым. Джексон ухмыляется, затем сдаётся и издаёт короткий смешок. Отпивает немного виски.       — Нравишься ты мне, — признается мужчина. — Хитрый, но безобидный. Эх, Пак, был бы ты женщиной...       Парень хмыкнул се6е под нос, и, заметив, что Джексон уже достаточно развязанный, берёт из его рук стакан, показательно отпивая. Никто не сводил глаз друг с друга.       — Но я парень, — уточняет наконец Чимин, подметив, что затупленный взгляд начальника выглядел другим. Опасно упоротым, словно он уже нарисовал себе женское обличье Чимина.       Очередной педик. Захотелось сплюнуть в стакан. Вдруг передаётся воздушно-капельным и всё такое?       — Слушай, — словно переводя тему, говорит Джексон уже почти по-дружески. — Я тебе скажу честно. — он делает паузу, будто подбирает слова. — Сейчас все немного на нервах.       — Из-за чего?       — Из-за того, что кто-то решил поиграть в большие игры, не понимая правил, — отвечает тот. Получив свой стакан назад, осушает остатки виски и делает последнюю затяжку. Сразу добавляет: — Но это не твой уровень.       Да. Он знает.       — Ты сейчас, главное, не суетись, — продолжает он. — Не геройствуй, не пытайся что-то решить. — он чуть наклоняется. — И не болтай с кем попало.       Чимин едва вздёрнул нос, глядя на того сверху вниз.       — Даже с тобой?       Почти незаметная секундная тишина, которая оттягивала ответ Джексона, стоила стольких нервов. Хотя Джексон и был пьян, все его слова были собраны. Как всегда.       — Ну почему же? — ехидничает. — Со мной можно.       Не было в этом тепла. Отнюдь.       — Ты же понимаешь, — добавляет он тише, — я тебе зла не желаю.       Чимин тушит окурок.       — Наоборот, — продолжает Джексон, словно себе. — Я тебя вытягиваю. — пауза. — И вытяну.       Слова звучат правильно. Слишком правильно. Им хотелось верить.       — Тогда зачем ты меня позвал? — спрашивает Чимин, ведя бровью.       Начальник выдыхает, будто устал:       — Потому что мне нужно, чтобы ты был спокойным.       — Я спокоен.       — Нет, — мягко качает головой. — Я вижу, блять, как ты мечешься последние дни. И смею предположить, что размышляешь о том, как защитить свою жопу, ища во всех врагов.       Чимин чуть усмехнулся:       — А не надо?       — Надо, — соглашается он. — Но не тебе. Ты сам знаешь, что неспособен на что-то. И всё, что тебе остаётся, это положиться на кого-то опытного. То есть, на меня. Это же я несу за всех вас ответственность, правильно?       Чимин сводит брови у переносицы. Задумчиво отвёл взгляд, не останавливая ни на чем внимание.       — Вы же мои люди. Моя семья.       Джексон смотрит на него внимательно. Его вдруг похотливый педикавотый взор ещё никогда не был таким противным Чимину.       — Ты мне доверяешь?       — Я же всё ещё работаю.       Улыбка на лице Джексона на секунду замирает.       — Это тоже ответ, — говорит он.       Он встаёт, обходит стол, становится ближе. Слишком близко.       — Слушай, — тихо, почти вполголоса. — Сейчас будет немного шумно.       — Насколько? — Чимин поднимает взгляд. Чужая рука начинает ненавязчиво гладить спину.       — Мне придётся приложить некоторые усилия, но, я уверен, это сработает, — спокойно говорит он. — Я тебя не подставлю. Ни тебя, ни малыша Чонгука, ни Гёнхи. У меня на вас свои планы.       Касания почти невесомые, но от этого паршивее. Чужая ладонь задевала лопатки, мягко поднимаясь то выше, то перемещаясь к позвоночнику и опускаясь ниже. Чимин мог почувствовать его дыхание. У него, кажется, волосы дыбом стали, а сердце зашло ходуном. Это, блять, что, домогательство?!       Чимин медленно кивает ему, соглашаясь со всем сказанным. Джексон не спешит убирать руку, но, кажется, даже ему спустя минуту тишины уже было неловко вот так трогать Чимина, поэтому в завершение он сжимает его плечо и прячет пальцы в кармане.       — Можешь идти, — говорит в конце он, отходя обратно. — Спасибо, что зашёл.       Чимин подскочил раньше, чем Джексон договорил. Он поджал губы, благодарно улыбаясь и, коротко попрощавшись, засеменил на выход. Богён его, поди, заждался.       — И, — бросает тот ему вслед, — телефон держи при себе.       Чимин замирает на секунду.       — На всякий случай.       Дверь хлопает с обратной стороны, оставляя Джексона одного со своими мыслями.

***

      Сокджин припарковался возле гаражного кооператива. Он знал, что Юнги с Намджуном в такое время собираются развеяться, именно поэтому он приехал заведомо раньше, чтобы поговорить. Внутри было как обычно пыльно и грязно. Никто даже не думал о том, что это место требует тотальной генеральной уборки.       Свет пробивался сквозь перекошенные ворота узкими полосами, ложился на их экипировку и холодно отражался от пластика и металла. Шлемы у них уже были на головах, визоры опущены, и от этого их лица исчезали, оставляя только тёмные, непрозрачные поверхности. Сокджин остановился взглядом на Намджуне дольше положенного.       Тот почти не двигался. Он сидел на своём спортбайке ровно, корпус чуть подан вперёд, руки на руле — не сжимая, но и не расслабляя хват. Вся его поза выглядела собранной, как будто он уже находился в моменте старта, просто удерживал его на паузе. Его двигатель молчал, но в этом молчании ощущалась выверенная готовность. Юнги же стоял рядом со своим мотоциклом, чуть сбоку, не садясь сразу. Он проверял мелочи: короткое движение у рычага, лёгкий наклон, будто прислушиваясь к чему-то внутри байка, потом снова выпрямлялся. Его движения были быстрее и резче, с той лишней энергией, которая не находила выхода в этом замкнутом пространстве. Оба о чем-то переговаривались.       — А где же Чихо вместе с Харин? — прерывает их разговор Сокджин, вальяжно входя в их личное пространство. Он закрывает за собой дверь, стряхивая с рукава пыль.       Оба тут же повернули головы, следом поднимая визоры на шлемах.       — Ты чего припёрся? — первым бросает Юнги, ведя бровью. Сокджин узнаёт эту тонкую неприязнь между каждым словом, но не спешит реагировать.       — Они приедут уже на полосу, — лениво объясняет Джун. — Ты к Юнги?       — А вот и нет, — кичится он, вздёрнув нос. — Я к тебе, красавчик. — ядовито акцентирует.       Сокджин высокомерно окинул его взглядом, словно делая ему одолжение. Хотя сам же и готов взять того за шкирку и выволочь за дверь силой, потому что он невероятно устал. От Намджуна. От того, как он себя ведёт. Или от того, что Джин напросто не может принять его решение. Как будто неважно, где правда. Сокджину достаточно одного взгляда или упоминания о Намджуне, как кулаки начинают больно чесаться.       Урод одним словом.       — Ну говори. Я вроде не занят настолько, чтобы ты стоял как памятник, — начинает небрежно снимать шлем. — Только недолго, мы скоро валим.       Юнги криво усмехается:       — Да балуйтесь сколько влезет, я хотя бы покурю спокойно. Если что - зовите.       — Иди, — бросает Сокджин, даже не глядя на младшего.       Юнги фыркает, стаскивая шлем и бросая на ближний стол, следом летят туде же перчатки. Он коротко окидывает обоих задумчивым взглядом, словно сожалея Намджуну, что ему придётся выслушивать придуманные Сокджином нравоучения, и семенит на выход, попутно доставая из кармана пачку сигарет. Дверь закрывается. Тишина становится необъяснимо тяжёлой.       Старший проходит ближе, но не пересекает границу дозволенного. Сегодня нет. Просто стоит возле спортбайка своего брата, опираясь поясницей об стол.       Джун выглядел так, словно его эта тишина не беспокоила. Даже больше — ему словно и вовсе было плевать, что Сокджин пришёл к нему, подобрал это чёртово время, чтобы у того нашлась лишняя минутка-вторая наверняка. Так, что с лицом?       — Ты можешь сделать лицо попроще? — спрашивает он.       — А что не так? — искренне удивляется Джун.       — Как будто один короткой разговор со мной убавит тебе десяток лет, честное слово, — ворчит. — Ты, блять, что, настолько уже не можешь находиться со мной один на один?       — Ты за этим пришёл? — устало выгибает бровь.       Джин выдыхает через нос, опуская на секунду голову, словно успокаиваясь. Или собираясь с мыслями. Или и то, и другое.       — Ладно, нет.       — Я догадался, — наконец усмехается Джун. — Ты никогда просто так не приходишь. Ну, если это не просьба Юнги, конечно.       — Прихожу.       — Нет.       Короткая пауза. Сокджин фыркает.       Если бы Намджун хоть раз проявил минимальный интерес, Сокджин бы показал, что умеет появляться даже при медленном вздохе в одиночестве.       — Ты с Юнги сейчас тесно общаешься? — спрашивает он.       — Нормально, — отвечает Намджун. — Работаем, катаемся, общаемся. Как люди. Хотя раньше было намного реже.       — Как люди… — повторяет блондин тихо. — Ты за ним смотришь?       Тот слегка хмурится:       — В каком смысле?       — В прямом. Он не в теме до конца.       — В какой теме, Джин?       — Не суть важно.       Намджун чуть откидывается назад, садится удобнее. Джин предательски не может отвести глаз. Рассматривая его, он нехотя вспоминает былое.       — Если ты хочешь, чтобы я угадывал, давай хотя бы правила обозначим.       Сокджин сколупывает пальцами трещину на щербатой кромке, пока решает — говорить или нет. Позже всё равно сдается, заведомо зная, что не смог бы умолчать перед ним.       — Там деньги мутные идут через одну контору. И он рядом. Крутится возле Чимина, как шило в жопе, думает, что он нихуя себе мессия, — разводит руками. — Его присутствие там не пришей кобыле хвост.       Намджун не перебивает.       — Я Чимину сказал, чтобы он брата туда не тянул, — продолжает тот. — Он болтать горазд, но сильно я ему всё равно не доверяю.       — Знаю, — спокойно кивает Джун.       — Вот, — щёлкает пальцами. — А Юнги не знает. И не поймёт, пока возле своего малолетки рядом за решётку за соучастие не посадят. Я подозреваю, что сейчас многое связно между собой, но у меня нет доказательств. Просто знаю это. А этот придурок умудрился уволочь Чимина прямо из места происшествия, подогревая этим подозреваемость.       Намджун пару секунд молчит, потом буркает:       — Ты почему мне это говоришь, а не ему?       — Потому что он тупой, — сразу отвечает Джин, почему то раздражаясь от одной мысли. — Ему вообще мозги вышибло, я смотрю. Давно не социализировался парень. А ты хотя бы слышишь, что я говорю.       — Или не полезу, — спокойно констатирует.       — Вот именно.       Сокджин чуть усмехается хитро:       — Ты же у нас принципиальный. В чужое не лезешь, лишнего не берёшь, красиво живёшь.       — Не утрируй.       — Я не утрирую. Я на тебя рассчитываю.       Как бы прискорбно не звучало сейчас. Намджун смотрит внимательнее, а пальцы Сокджина невольно замирают.       — Ты просишь меня о помощи или удобно перекладываешь ответственность?       — Я, блять, переживаю за него, — жёстче отвечает блондин. — Но ты же знаешь, как это у младших братьев. Хер он меня слушать будет. Даже в пятьдесят будет капризной малолеткой со мной, — вздыхает. — Я уже в шаге, чтобы звонить своему адвокату. Поседею скоро.       Блондин торопливо разворачивается, разглядывая в окне умиротворённого Юнги. Он что-то листал в телефоне, иногда быстро стуча по экрану, словно набирая текст. Ким тяжело выдыхает.       Намджун медленно кивает:       — Какая честность.       — Я сегодня добрый, — разворачивается обратно.       — Не сказал бы, — как-то брюзгливо морщится тот.       Джин хмыкает, но без той злости, которая колупала его секундой ранее.       — Слушай, я не прошу тебя геройствовать. Просто… если он начнёт куда-то лезть — тормози его.       — Он взрослый человек, ты помнишь?       — Да вы уже достали напоминать мне об этом, — гаркает он. — Вёл бы он себя, как взрослый, я бы не волновался за него, понимаешь?       Намджун слегка улыбается:       — С чего ты решил, что он ведёт себя не как взрослый? — больно театрально изгаляется. — Может, он всего навсего влюбился и хочет быть рядом?       Сокджин аж оторопел.       — Что ты несёшь вообще? — морщится.       — Ну не надо мне делать такое лицо, — закатывает глаза. — Ты это заметил.       Мысли допускались. Совсем на секунду. Например, когда они распивали пиво вчетвером это беспокоило больше всего, но Юнги не то чтобы вёл себя как-то особенно. Только обозлённый Чимин мог навести его на эти мысли. Уже позже, стоило ему поговорить со вторым, как стало ясно, что между ними ничего нет. Если Юнги и умудрился бы влюбиться, то совсем не того человека он выбрал для красивой жизни.       — Блять, это не твоё дело, какие у него мотивы, — отрезает он. — И не моё, — уже более прискорбно добавляет.       Намджун смотрит на него дольше:       — Ты не только за него переживаешь.       — А за кого ещё? — спокойно спрашивает тот.       — За себя, — так же спокойно парирует.       Джин кивает, улыбаясь самому себе.       — Вот это ближе к правде.       Джин отводит взгляд, проходит пару шагов по помещению, трогает какой-то старый стол рядом, как будто проверяет, реальный ли он. Невзначай вспоминает, как Намджун впервые его привёл сюда, потому что Юнги напрочь упёрся рассказывать брату об этом месте. Шуге было где-то около двадцати двух. Тогда Сокджин узнал, что именно Намджун был первый, кто здесь обосновался. Он же привёл сюда Юнги, а позже самого Джина. Больше здесь долго никого не было. Они выпивали чаще вдвоём, приволоча из соседнего блока старый бумбокс, слушали музыку и долго разговаривали. Почти ни о чём, но в этом было столько правильного.       Почему теперь, чтобы выпить вместе пива, рядом должны ошиваться посторонние?       Почему всё свелось к тому, что говорить они способны в компании с кем-то и только на пьяную голову?       Почему всё заканчивается, по меньшей мере, коротким кивком в знак прощания, а не чем-то большим, вспоминая которое, тело приятно немеет?       Когда Сокджин оступился? И почему у него нет второго шанса?       — Знаешь, что самое тупое? — говорит он. — Я ему это объяснить не могу. Он либо обидится, либо полезет назло.       — Да, — Джун скрещивает руки.       — А тебе могу.       — Потому что мне всё равно?       О, конечно. Это в первую очередь.       — Потому что ты не начинаешь из этого делать драму.       Намджун пожимает плечами.       — Удобная версия.       — Потому что так и есть.       Короткая пауза. Намджун возвращается к мотоциклу, но уже не так сосредоточенно. Словно своей инициативой он хочет подвести разговор к завершению, а этим жестом снова прогнать его. Джин невольно хмурится, сжимая руки.       — Я его не буду спасать, Джин. Сразу говорю.       — Я и не прошу.       — Но если увижу, что он реально лезет в дерьмо — скажу.       — Спасибо.       Блондин стоит рядом, не уходит. Сигналя этим протест. Он столько уже сказал ему, столько кричал и умолял, столько же был отвергнут подобно попрошайке на улице. Ему бы уйти по-хорошему, но ноги, как и закалённый временем орган в межреберьи, держит его на месте. Намджун это, кажется, чувствует.       — Ты всё? — смотрит на наручные часы.       Позволь остаться с тобой ещё немного.       — Нет, — срывается на выдохе.       Дай прощупать твоё внимание, обращённое всецело к нему, ещё чертову минуту.       — Тогда говори быстрее.       Разреши насладиться гребанным одиночеством рядом с тобой. Это так необходимо, чтобы закалить своё сердце.       Сокджин устало усмехается.       — Сколько ты ещё будешь отталкивать меня? Ты боишься чего-то? — вполголоса спрашивает.       — Прости, нас ждут, — виновато поднимает уголки губ. — А так, заходи в любое другое время, рад ведь видеть тебя. Ты знаешь.       Ты боишься меня.       — Ладно.       Так страшно Намджуну быть любимым, но ещё больше его пугает не отвечать взаимностью. Долго разговаривая с ним ни о чем, Джин выучил его как дорогую книгу. Он поджимает губы, отходя от него на два шага.       Такие простые ответы об обожаемом предмете в школе или смешном конфузе в жизни многое ему рассказали. Они могли бы рассказать и Намджуну, если бы ему было действительно так же интересно, как Сокджину.       — Мне больше не с кем это обсудить, — проясняет блондин. Без нажима, просто чтобы тот знал.              Намджун не выглядел удивлённым.       — Верю.       — Серьёзно.       — Я понял, — выгибает бровь.       Сокджин стоял уже возле стены, способный выйти за дверь за пару секунд. Но так уж не хотел. Цеплялся за каждое слово. Невольно. Почти отчаянно. Голова Намджуна поворачивалась в сторону блондина, но не до конца — как будто он оставлял себе возможность не вовлекаться полностью. Иногда он чуть наклонялся вперёд, будто собираясь что-то сделать, но каждый раз останавливался на этом полудвижении и возвращался в исходную позу. То несколько раз опускал голову, глядя на приборную панель, хотя там ничего не менялось, то большим пальцем едва скользнул по кнопке запуска, задержался на ней на долю секунды дольше, чем нужно, но так и не нажал. Позже рука вернулась на прежнее место, будто этого жеста не было вовсе.       Джин видел. Тот был готов уже сорваться, потому что его тело уже подстроилось под движение вперёд. Но каждый раз, когда импульс доходил до действия, что-то удерживало его, и он оставался там же, на месте, прокручивая одни и те же жесты снова и снова, будто застрял между решением и его выполнением. В конечном счёте Намджун устало вздохнул, поднимая голову к Сокджину, а тот только горько усмехнулся.       — Ты же подумал про то, чтобы я нашёл себе друзей?       — Нет, — спокойно отвечает второй. — Я скажу, что ты сам их всех от себя отрезал.       — Ты неправ.       — Ага.       — Я тебя раздражаю?       — Нет, боже, Джин, — провёл он рукой по лицу. — Просто хватит вечно вести себя так. Ты всё винишь того же Юнги в детском поведении, но сам... Чем ты лучше? — он едва хмурится. — Без обид, правда, но влюбленные вы, сука, одинаковые.       Где-то внутри треснуло.       Несправедливо грубо.       — Мы же нормально можем общаться, да?       Намджун смотрит прямо. Именно так, когда хочет, чтобы его слышали.       — Можем.       — И всё? — вскидывает брови Сокджин.       — И всё.       — Без вот этого всего?       — Без.       Эгоист. Джин заторможенно моргает, словно ослышался. Интересно, как бы Чимин, с его характером, поступил бы, будь он в подобной ситуации?       Он даже не знает, почему вспомнил о нём. Наверное, челюсть до сих пор ноет.       — Я просто в шоке над твоей способностью игнорировать, — фыркает блондин. — Если ты называешь такие отношения дружбой, тогда мне страшно представить, что для тебя отношения.       — Если между нами моя невзаимность — это игнор, наверное, тогда ты никогда не знал, что такое настоящие отношения, — стреляет Намджун, словно сам не ожидав, что озвучит это. — Об этом ты хотел поговорить?       Сокджин похолодел, неспособный больше вести разговор. Наверное, он услышал уже достаточно. Может, не что-то новенькое, но где-то надломилось, наконец решив сдаться.       — О том, что ты следишь за Юнги. И о том, что мы прекрасно дружим, — мрачно подытожил он.       С улицы слышится голос Юнги.       — Вы там сдохли что ли?       Намджун тут же реагирует. Сокджин остаётся стоять на месте.       — Сейчас выйдем! — отвечает Джун, потом тише, уже блондину: — Всё?       Джин смотрит на него ещё секунду:       — Да.       Разворачивается к двери, но на выходе добавляет:       — Если что-то начнётся — сразу скажи.       — Скажу.       — Без выкрутасов.       Намджун устало кивает:       — Я это уже понял.       Где-то на языке крутилась ещё одна, последняя мысль, которая норовила выстрелить уже на выходе, потому что так и не нашла удобного случая сорваться в разговоре. Или попросту не успела, потому что настроение менялось быстрее, чем ход мыслей. Намджун вертел этим, как ему вздумается.       — Какого хуя ты вообще называешь это до сих пор «между нами»? — озлобленно шикает, словно самому себе, но достаточно, чтобы Намджун понял. — Трусливая тряпка.       Дверь громко хлопает, а перед ним уже стоит недоумевающий Юнги, который хотел придержать дверь, чтобы войти.       — Ты чего злой такой? — интересуется беспокойно.       — Скоро поймешь, — тем же тоном бурчит, не поднимая глаз. — Мы же с тобой, блять, одинаковые, оказывается.       Юнги выгибает брови, позже просто хмыкает и заходит внутрь. За дверью слышится тихий разговор.       — Открывай ворота и поехали отсюда уже, — голос Намджуна, кажется.       Заводя машину, Джин надеялся, что разговор его задел чуть сильнее, чем он показал.

***

Как стервятники, вырывающие глаза, чтобы добраться до умирающего мозга,

разрывая твое разбитое сердце

как забытый сон.

Интересно, для чего нас сюда поместили?

Время любви и время ненависти

      Чимин пересматривал архив своих последних историй в социальных сетях, попутно натирая зубной щеткой зубы. Время было довольно позднее. После ночной смены он сумел спустя долгое время выспаться и проснулся около шести вечера. Чимин успел забыть этот приятный осадок после долгого сна.       Рассматривая фотографии, которые он либо коротко подписывал, объясняя происходящее, либо разбавлял смайликами, Чимин слегка хмурился.       Почему некоторые из них, которые были самыми удачными, Юнги не видел? Почему ни на одну не отреагировал? Не отписал комментарий? Не лайкнул? Для кого Чимин распинается? За всё время они списывались раза два. Чимин часами уговаривал себя отправить набранный текст, но разговор не то чтобы был интересным. Юнги вроде общался как обычно, делился своим днём как обычно, отправлял скучные смайлики как обычно. Всё как обычно. Но чат пустел уже спустя пять минут, и никто не продолжал тему. Словно та изжила себя, не успев расцвести. Чимин бесился. Бросал телефон на кровать, пиная ближайшие вещи на полу и шёл на кухню. Иногда доставал зиплок, чтобы успокоиться, иногда курил, иногда просто заваривал недавно купленный чай в супермаркете и отпивал буквально пару раз, потому что эта дешёвая моча не оказалась такой же вкусной, как была тогда. Это действовало на нервы.       Каждый день. Каждый вечер.       Потому что Чимин ненавидит, когда происходит именно так. Он ненавидит, когда общение не заканчивается напрямую, а находится в спящем режиме. Он ненавидит неопределённость. Он ненавидит додумывать, быть единственным, кто не знает, что происходит, а когда хочет это исправить, видит какую-то... подделку. Чимин не хочет вот так.       Он всё чаще виделся с Хосоком, Чонгук начал писать ему вне рабочего времени, чтобы просто поинтересоваться, как у него дела. Чимин старался ответить ему как можно позже, потому что, честно говоря, ему хватает его компании на работе с головой. И не мог он назвать Чонгука другом. Коллегой? Да. Приятелем? Возможно. Другом? Ни за что.       Они разные.       Присев снова на алкоголь с особым энтузиазмом, как было всегда в квартире у Бэтти Буп, он понял, что вернулся к этому почти без сопротивления — как в знакомое место, которое по умолчанию снижает стресс. Алкоголь ложился привычно, но отчего-то пусто. Не было того резкого подъёма, той лёгкости, ради которой всё и начиналось когда-то. Вместо этого наступило ровное, вязкое притупление, как будто он не наполнялся, а просто гасил что-то внутри. Чимин ловил себя на том, что наблюдает за собой со стороны: как поднимает стакан, как делает глоток, как кивает в ответ на очередную шутку. Всё это выглядело чужим, повторённым.       Всё время, где-то сбоку, держалась мысль о том, что это уже не единственный способ. Что был другой ритм, другое состояние, в котором не нужно было притуплять, чтобы выдержать. Кое-кто не сделал ничего громкого — просто показал, что можно иначе, и этого оказалось достаточно, чтобы теперь всё остальное казалось… недостаточным.       Это раздражало сильнее, чем сама пустота. Раньше не было с чем сравнивать, и потому не было ощущения потери. А теперь было. Чимин чувствовал, как не дотягивает до того состояния, которое уже однажды было рядом, и от этого каждый глоток становился не облегчением, а напоминанием.       Чимин продолжал пить после второй дорожки. Не потому что хотел, а потому что не знал, что делать вместо. Почему так?       Ему на смену через три часа. Условно он может опоздать ещё на час. Получается есть свободные целые четыре.       Чимин сплёвывает пасту в раковину и поласкает рот несколько раз. Смотрит на себя в зеркало. Улыбается шире, чтобы проверить зубы, немного колупает ногтем их, якобы убирая следы налёта, и выходит из ванной.       У него есть ровно четыре часа для того, чтобы устроить драму.       Достав телефон снова из кармана, он открывает мессенджер.       JM: Ты дома?       Какое-то время ему не отвечают, он в это время быстро переодевается. Наконец потеплело достаточно, чтобы носить вечером футболки и не труситься, так что он достал свою любимую, бежевую футболку с коричневыми лампасами, надел свободные джинсы черного цвета и, наскоро обувшись, захлопнул за собой дверь. Слишком быстро он принял это решение. Или, наоборот, слишком долго оттягивал неизбежное.       YG: Да       YG: Хочешь приехать?       — А как же, — буркает себе под нос Чимин, звеня связкой ключей в руках. Не спешил отвечать, потому что скоро скажет вживую.       Такси справилось за двадцать минут. Благодаря бабушке, которая уже открывала перед ним подъезд, Чимин успешно проскочил внутрь за ней. Потоптался с ней немного в лифте, кажется, она смотрела на него с осуждением, но не придал значения. Только вежливо улыбнулся, вжимаясь в угол. Выскочил первым, а когда добрался до нужной двери, то настойчиво постучал.       Дверной звонок для лохов придуман.       — Я уже думал, будешь дальше прятаться в своей норе, — зубоскалит Чимин, когда дверь открылась. Юнги стоял немного заспанный и помятый, но не удивлённый. За его ногами выглядывает котёнок.       — О чем ты говоришь? — выгибает он бровь.       — Войти дашь мне или тут поговорим? — демонстративно осматривает подъезд, а затем указывает большим пальцем за спину. — Здесь такая пенсия пронырливая, гляди, начнут тебе свой мусор под двери скидывать.       Юнги секунду молчит, не сводя глаз с Чимина.       — Да, конечно, — отходит от двери, позволяя тому войти внутрь. Животное торопливо скрывается в гостиной.       Чимин принюхивается к запаху фенхеля и тяжело выдыхает. Приятный запах. Не разувается, потому что знает, что ненадолго.       Стоило им расположиться на кухне, как Юнги сразу щелкает кнопкой на электрическом чайнике и уже готовит две чашки. Ничего нового. У Чимина нет столько терпения к ритуальным формальностям, которые должны подвести их ненавязчиво к теме разговора. Он опирается о подоконник, на котором стоит пепельница и стакан с водой. Юнги стоит подальше. Тишина растягивается непозволительно мучительно.       — Какого хуя ты вытворяешь? — выпаливает первое, что приходит в голову Чимин.       — Не понимаю.       — Ты меня избегаешь?       — Что?       — Не беси меня, Юнги, — гаркает, уже давно начиная беситься. Он изначально был взбешён. Уже давно. — Ты, блять… что случилось?       Хотел было оторваться, подойдя вплотную, чтобы Юнги вдруг не исчез прям перед ним, но только сильнее сжимает двумя руками кромку подоконника. Пальцы начинают ныть. Почему так?       — Сначала ты повсюду: контролируешь каждый мой шаг, следишь, не даёшь мне свободно дышать, находишься опасно близко в опасно неблагополучных обстоятельствах, — начинает медленно перечислять, — а потом что? Даже привет не напишешь, язык в жопу засунул?       Его взгляд не мог на чем-то сфокусироваться, он тревожно метался где-то под ногами, пока судорожно не встретился с глазами Юнги. Безмятежными и такими...обычными.       — Послушай, — вздыхает, опустив руку в волосы, — я дал тебе немного пространства, потому что ты ходил злым как раз поэтому, — спокойно отвечает блондин, совсем не напуганный криком. — Ты каждый день просил меня отвалить, я не хочу показаться заносчивым, но я, кажется, сделал напрямую то, что ты хотел от меня.       — Смеёшься?       Чимин цокнул.       — Я хотел, чтобы ты просто прекратил меня поучать, как будто я маленький, а не начал вести себя так, словно меня вообще нет, — тыкает пальцем. — Ты заметил, как хорошо, блять, манипулируешь мной? Вертишь, как тебе вздумается, думаешь, что я буду хавать это как помойное ведро, в которое можно каждый раз кидать свой новый высер. Не-ет, Юнги, ни хера.       Внутри сжималась обида подобно плюшевому мишке, которому сейчас оторвут голову. И злость. И непонимание. Столько необъяснимых эмоций, которые искали выхода, но были прижаты к стене. Чимин был прижат к подоконнику.       — Да что ты несёшь? Если бы я тебе не тыкал, ты бы…       — Что? — начинает перебивать. — Я бы был тем же, кем я есть? Разве нет?       — Ты сам устал от себя, я помогал тебе отвлечься и показать, что ты можешь по-другому, а сейчас ты меня винишь в этом? — Юнги начинает хмуриться.        — Ты даже не удосужился спросить меня, что я делал в участке, и не дал мне спросить тебя того же, — упрекает. — Вместо этого ты просто уткнулся в свой телефон, потому что, м-м, новости про скисшие огурцы, не знаю, показались тебе намного интереснее?       — Ты дал мне понять, что не хочешь говорить.       — Я сказал, что иду домой!       — Разве это не то же самое?       Черт, нет. Не то же самое. Чимин стискивает зубы, чтобы не вмазать.       — Ты не слышишь меня.       — Я слышу.       — Тогда почему?       — Я могу повторять тебе свой ответ хоть битый час, — разводит руками. — Ты хотел, чтобы я не лез больше, я это сделал. Но это не значит, что я оттолкнул тебя.       — Но ты сделал это, — едва ли скулит.       — Напомню, что любая моя помощь тебе…       — Я хоть раз говорил, что мне нужна помощь? — начинает подходить ближе, смотря волком на Юнги. — Я просил тебя быть мне мамкой? Вытирать мне жопу каждый раз, когда я обосрусь?       В квартире было тепло, и пахло приятно. Пахло Юнги. Но Чимину отчего-то было душно. Старший стоял особняком, не позволяя словам Чимина коснуться его. Это раздражало. Потому что Чимин хотел именно этого. Он хотел, чтобы Юнги был живым, а не машиной, которая фильтрует разговор по пособию общения с больными. Ему не надо так. Ему нужен Юнги.       Чимин хватается за его ворот футболки, подтягивая силком.       — Мне друг нужен, понимаешь? — шипит в сантиметре. — Покажи мне свою жизнь, напои своим ублюдским чаем, дай мне покататься с тобой на твоей развалюхе, но, блять, не смей…— он сжимает сильнее. Юнги молчит, — не смей вести себя со мной так, словно я обуза тебе какая. Иначе на хрена ты общаешься со мной?       У Юнги глубокие глаза. Они бездонные. Чимин смотрит в них с такой ненавистью и одновременно обидой, что был готов напрочь утонуть. Почему? Почему так?       Чимин вдруг вспомнил, как они уже стояли так, здесь, на этой кухне, только тогда Юнги схватил его за шкирки и начал угрожать. Он помнил, каким взбешённым был Юнги. Помнил, как он говорил с ним, как с человеком, и ему этого не хватало сейчас. Простоты. Живого Юнги со своими эмоциями и чувствами, которые он подавляет рядом с Чимином, находя его объектом, который нуждается в инклюзивном отношении.       — Чимин…       — Я не пациент, Юнги. И ты дерьмовый доктор, — оттряхивает от себя, позволяя ему выпрямиться. — Будешь меня ставить на учет своему лечению и смотреть такими печальными глазами, и я клянусь, что отпинаю тебя точно так же, как отпинал твоего брата, и не побрезгую отсидеть за это несколько суток.       Ткань чужого воротника ещё хранила натяжение, будто его не сразу отпустили, а Юнги сам выскользнул из чужой хватки. Он машинально провёл пальцами по шее, выравнивая складки, поправляя то, что уже было в порядке, — лишнее движение, чтобы занять руки. Чимин надменно поднял голову, упираясь рукой в бок.       Юнги старался держаться собранным, таким, каким хотел себя видеть, но Чимин заметил. Да. Он тоже хочет втащить, не дурак же. Его искуственное спокойствие теперь было слишком жёстким, как маска, которую не успели подогнать по размеру. Уголок губ Юнги едва заметно дёрнулся, не совпадая с его неподвижностью.       Сдерживайся.       — Ты придурок, — тише говорит Юнги.       — Да что ты говоришь? — скалится второй, ухмыляясь.       — Я пытался быть с тобой терпеливым, заметь, — уточняет, толкаясь языком в щеку. Чимину это, блять, нравится.       — Ты пытался быть дальше, чем ты есть, — продолжает провоцировать. — Неужели, чтобы я мог услышать тебя, мне нужно каждый раз крыть тебя хуями?       Юнги испытывающие смотрел исподлобья.       — Побереги мои нервы, мам, — демонстративно разводит руками Чимин.       — Хорошо, — признается, — ты меня достал. Ты достал меня не слушать, ты постоянно унюханный, либо бухой, либо укуренный, от тебя пасёт перегаром издалека, мне противно. Ты трезвым нравишься мне куда больше, поэтому я и пинаю тебя постоянно, чтобы ты отвлекся.       — О, прям нравлюсь? — будто издеваясь, повторяет Чимин. — Кто бы мог подумать, что ты такой.       — Какой? — фыркает Юнги. — Если ты хотел узнать, насколько ты меня раздражаешь, то я каждый день представляю, как ломаю тебе нос.       Он не приближается. Ни шага. Но от него всё равно давит — не громкостью или словами, а самим присутствием. Чимин же это пытался получить. Искренности в той форме, в которой может её принять. Как будто пространство между ними сжималось, хотя никто не двигался. Чимин стоял неподвижно и ловил себя на том, что начинает отслеживать каждую мелочь: как у Юнги чуть сжата челюсть, как он дышит — ровно, слишком ровно для того, кто почти что угрожает, как он делает паузы перед несказанным «пошёл ка ты». Чимин видит всё это, и почему то ему кажется это правильным.       Но в паузах что-то не сходилось. Почему так?       — Сколько раз я хотел тебя взаимно послать к ебеней матери, потому что ты постоянно долбишься в стену и не понимаешь, — клеймит дальше Юнги. — Я идиотом себя чувствую.       Чимин клянётся, что Юнги как будто удерживает. Словами — да, посылает. Справедливо. А всем остальным — наоборот.       — Что я не понимаю?       — Я уже сказал тебе, — сбавляет тон.       — Что ты идиот? Это не новость, — вскидывает брови Чимин.       Тогда Юнги тяжело вздыхает, роняя что-то неразборчивое себе под нос и одним шагом преодолевает расстояние между ними. Чимин инстинктивно собирается сделать шаг назад, но вместо этого наваливается на подоконник, заводя руки назад к кромке. По лицу будет больно. Но справедливо.       — Я не уверен, что ты помнишь, как бить...       — Правда?       Юнги двинул кулаком прямо под ребро, срывая с губ Чимина болезненный вздох, и стоило ему хоть немного согнуться, как Юнги не даёт ему сползти ниже — сгибается совсем немного, ловя губы Чимина своими.       Пак не уверен, что успел сообразить, когда Юнги прижал его к подоконнику сильнее, сминая губы своими, едва ли укусив Чимина. Из головы выбились мысли, Чимин сперва рефлекторно приоткрыл рот, словно готов, а вследующую секунду распахивает испуганно глаза и толкает ногой в чужое колено.       Какого хуя сейчас произошло?       — Ты больной? — взвизгнул Чимин, которому показалось, что он сейчас на окно вылезет и начнет шипеть. — Ещё раз подойдешь, и я, блять, убью тебя, — предупредительно выставляет указательный палец.       — Испугался? — весело хмыкает Юнги, выпрямляясь.       У Чимина давление поднялось, а пульса, кажется, вообще нет.       — Издеваешься? — истерит второй. — Это шутка? Нет, ты вообще из ума выжил?       — Ты спросил, что ты не понимаешь, — пожимает плечами. — Я тебе сказал, но ты тупой, поэтому пришлось показать.       Ватные ноги постепенно начали оттаивать, а взбешённое сердце прекратило биться на поражение. В тот момент Чимина подобно током прошибло, опустошая здравый смысл. Он, господи, остолбенел настолько, что чуть ли не повёлся на дурную провокацию, если бы не понял достоверно, что происходит.       Юнги, блять, прекрасно выбил воздух с двух сторон.       — Ты пидор?              Юнги хмыкает.       — Хотя чего я спрашиваю, — сам отвечает на свой вопрос Чимин, осторожно обходя Юнги, чтобы добраться до выхода. — Просто играл всё это время, чтобы затащить меня в постель? Вот мудак.       — Боже мой, что? Ты думал, мне нужен был наркоман, чтобы переспать? — опешил Юнги. — Я влюбился, да, но это бред.       — Даже не смей говорить про влюблённость, — мерзко плюется Пак. — Расстроился, потому что ничего не вышло и перестал писать? О, мог бы сразу сказать, чтобы я тебя не задерживал.       Юнги непонимающе хмурится. Так, словно его только что непоняли. А чего он хотел? Розочек и смазливых соплей про любовь? Между кем? Мужиками?       Отвратительно. Чимин морщится.       — Ты хочешь сказать, что ничего не чувствуешь? — наблюдает Юнги за тем, как Чимин медленно смывается к выходу. Ничего с этим не делает. Вот и славно.       — Я чувствовал, что ты мог бы стать мне близким другом, а не заднеприводным, — морщится младший. — Ненавижу глиномесов.       — Тогда почему ты не оттолкнул меня сразу?       Чимин остановился, повернув голову. Почему?       — Ты въебал мне, забыл уже?       — Я тебе нравлюсь, — выпаливает вдруг Юнги, вскидывая голову. Чимин не может сдержать заливистый смех.       — Да пошёл ты, — прощается прежде, чем хлопает дверью.       Чимин не знает, что осталось за той стороной стены, но убедил себя в том, что его это больше не касается. Хватит. Хватит этого пива посреди ночи и мотоциклов, постоянного зубоскальства и нравоучений. Хватит пересечений с Сокджином и непутёвого Намджуна, вонючей заброшки, грязного мотосервиса. Это всё оказалось той ложью, которую он боялся признать для себя. Выводя Юнги на эмоции, он не этого хотел услышать. Ссоры? Да. Драки? Возможно. Поцелуй?       Блять, нет.       Даже в мыслях это не проскакивало. Ни в одном глазу ему это не снилось. Какого хуя самый приятный ему человек, который вызывал безопасность в сердце может говорить о неправильной симпатии?       Какого хуя это коснулось Юнги?       Какого хуя сердце предательски защемило, вводя в ступор, когда он прикоснулся потрескавшимися губами? Опалил противным прокуренным дыханием? Почему?       Потому что это неправильно? И не этого хотел Чимин? Наверное, поэтому.       Обычно терять друзей не больно, потому что это всегда значит, что отныне каждый идёт своей дорогой и ваши интересы больше не пересекаются. В какой-то степени Чимин тогда радуется за них, потому что они идут дальше несмотря ни на что. Почему сейчас он не позволяет влаге на глазах скопиться быстрее, чем он добежит до остановки? Прогоняет это разочарование так усердно, животно боясь пустить слезу. Почему так? В ком он разочарован?       В Юнги, потому что он оказался не тем, кем хотел видеть его Чимин?       В себе, потому что позволил этому произойти?       В обстоятельствах, которые свели их?       В чём проявляется это сквозящее опустошение, которое сопровождает его прямо до работы, пока он бесконечно повторяет этот разговор и ищет переломный момент. Ему мерзко и противно, ненависть просачивается подобно токсинам, но в той же степени ему до сих пор обидно.       Почему? Почему? Почему? ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ?!       Чимин сам того не осознаёт, как тянется к трубке телефона и набирает один единственный номер. Он медленно семенит вдоль многоэтажек, блуждающе рассматривая трещины в асфальте. Одна очень напомнила ему крокодила, рядом с ней была похожа на ромашку. Чимин мысленно хмыкнул. Гудок идёт долгий, словно по ту сторону трубки абонент не в восторге увидеть входящий вызов. Чимин думает, что при необходимости будет звонить хоть десять раз, лишь бы услышать родной голос.       — Да? Привет... — сиплый тон слышится в трубке. Чимин едва улыбается ему.       — Привет, мам, — отвечает он, сжимая ткань штанов на бедре. — Как у тебя дела?       — Папа приболел, — кряхтит. Кажется, она на кухне. — Но всё в порядке, видимо простыл на работе. Я ему говорила одеваться теплее, кто же маму дурную послушает? — хихикает тихо.       Чимин слегка смеётся.       — Ну ты его знаешь, — буркнул Пак. — Как с деньгами?       — Есть.       — Продукты?       — Всё хорошо.       — Ты не болеешь?       — Чимин...— женщина грустно вздыхает, а на фоне слышно лязг посуды. — Что случилось?       Улыбка исчезла с лица.       — Беспокоюсь за вас.       — Ты знаешь, я не говорила, потому что не было возможности позвонить, — тихо начала она тем тоном, которым хочет, чтобы отец не услышал их. — К нам приходил... мужчина. Спрашивал о тебе, интересовался.       Внутри что-то похоледело. Чимин вобрал слишком много воздуха одним резким вдохом, затаив дыхание. К родителям? Серьёзно? Он замедлил шаг.       — Что спрашивал?       — Мелочи, — заверяет она. — Кажется, сказал, что твой старый знакомый. Случилось что-то серьёзное?       — Нет, но есть некоторые незаконченные дела, — старается звучать уверенным, но сжатая рука в кулак начала подрагивать. — Многое навалилось за последнее время.       Женщина не сразу отвечает, Чимин почему-то подумал о её глазах. Грустных и осунувшихся, которые напоминают вселенскую печаль, но они всё ещё донельзя красивые. Наверное, именно таким взглядом она сейчас смотрит куда-нибудь под ноги.       — Отец не говорит, ты знаешь, но он сильно переживает за тебя, — тихо мямлит мама. — Будь осторожным.       Чимин хмыкает.       — Я знаю. Я тоже вас люблю, — он поднимает глаза к небу совсем на секунду, чтобы перевести дух. — Я, наверное, приеду как-нибудь, как всё уляжется.       Женщина по ту сторону трубки встрепенулась, немного оживившись.       — Правда? — с надеждой переспрашивает, словно ослышалась. Снова послышался звук посуды. — Было бы здорово, Чим, на недельку так встретиться.       — Ага, — улыбается. — Было бы здорово...       — Скажи, как купишь билеты, — продолжает она. — У меня хотя бы будет стимул окна в доме помыть, а то совсем от рук отбилась.       Чимин смеётся снова:       — Так и сделаю, — заверят он. — Ну всё, у меня смена, давай.       — Хорошей смены, Чим, — живее говорит женщина. — Кушай хорошо.       — Да-а, мам, — тянет он, закатывая глаза.       — И высыпайся, я знаю, что ты этого не делаешь, — строже добавляет.       — Мам, ну всё. Пока.       — Пока, хороший мой, — Чимин уверен, что она улыбается.       Сбросив звонок, он поджигает сигарету и стоит так какое-то время. Где-то внутри разливается лёгким теплом после разговора, словно крошечное успокоение. Он действительно давно не приезжал домой. Давно не разговаривал с отцом, хотя не уверен, что тот сильно горит желанием. И всё-таки, он же его отец. Родителей не выбирают. Чимин не может его винить в этом, поэтому обещает себе ещё поговорить с ним. Когда-нибудь. И попросить прощения. Да, давно пора было. Словно кивая этим мыслям, он делает всего одну затяжку, прежде чем телефон брякнул, оповещая о входном уведомлении.       JH: Кихун предлагает встретиться, прикинь?       Чимин упёрто таращится в экран, пока сигарета тлеет меж его пальцев, оставаясь дальше нетронутой.       Где-то на загривке ещё горел разговор с Юнги, который Чимин пообещал себе теперь не вспоминать. Но и не озвучить не может, потому что точно будет думать об этом очень долго. Снова накатила злость и отвращение.       JM: Он гей, представляешь?       JH: Так у них полиамория       JM: Нет       JM: Юнги гей       Смешок подступает к горлу сам.       JH: Оу...       JH: Ну бывает, хули       Он блокирует телефон, закрепив, что сказал достаточно, и заходит в клуб за два часа до смены, потому что больше не знает, где ему отвлечься.       На смене был только Чонгук, старший официант и Гёнхи. Последнюю было странно встретить спустя столько времени. Все выглядели сонными, видно, как недосып сказывался на их самочувствии, но никто не говорил об этом вслух, поддерживая активные беседы. Стоило Чимину выйти на бар, как все удивлённо вскинули брови. Да, Чимин никогда не приходил хотя бы на минуту раньше положенного времени. Переработки неблагодарный труд, как бы. Он, коротко махнув рукой в знак приветствия, посмотрел на распечатанный лист с алкоголем и новым допингом в обороте. Новые шифры тоже вошли в работу. Пускай Джексону пришлось многое замять и на некоторое время убрать из продаж наркоту, он не мог делать это вечно. Когда-то бы они вернулись к обычному графику.       Гёнхи выглядела ужасно. Было жарко, но она ходила в кофте, и Чимин мог предположить, почему. Её дёрганное поведение о многом говорило.       — Ты чего это припёрся так рано? — весело интересуется Гёнхи, сортируя топы на спил-стопе.       — Закончил со всеми делами раньше, чем ожидал, — пожимает плечами Чимин, выжимая тряпку.       В каком-то смысле Чимин скучал за ней. Её показушная строгость и доброе сердце очень ему импонировало, поэтому он мог назвать её хорошей подругой. Хотя не мог сказать того с её стороны. Она словно всегда держала хотя бы метр дистанции, всегда уличая Чимина в придуманных обвинениях. Чимин не обижался, вовсе нет. Она имела на это право, потому что Пак действительно мог вести себя как придурок.       — Поскорее бы отработать сегодня и уйти на выходной, — бурчит Чонгук, раздвигая стулья.       Чимин протирает барную стойку, морщась от ужасного запаха присохших ягодных кордиалов.       — Согласен, — соглашается он, не отвлекаясь.       — Как там Хосок? Есть новости? — инетерсуется коллега, сцепив руки между собой на баре.       — Ничего конкретного, — пожимает плечи Чимин. — Подрядчики сотрудничают с Джексоном, но нет никаких доказательств, что они способны отслюнявить с чужого кармана себе лишнюю долю.       Хотя, на самом деле, они есть в некотором роде. Чимин всё ещё не рассказал об этом Хоупу, потому что многое не имеет прямых объяснений, а пугать домыслами проститутки не имеет смысла.       — Хосок не может вот так просто объявиться у Джексона и спросить напрямую, Джексон сочтет это за оскорбление, — добавляет следом. — Есть много слухов и догадок, но на этом всё.       Чонгук устало вздыхает, опустив голову. Чимин хмыкает. Как будто это их касается на самом деле, они просто работают здесь за зарплату и утешают своё любопытство. Это проблема Хосока и Джексона, ну и, совсем косвенно Чимина. Он протирает барный стоп в последний раз, кидая тряпку в раковину.       Он ощущал себя накаленным ещё до начала смены, как будто уже опаздывал куда-то, хотя был там, где должен быть. Когда он вернулся за бар после чашки чая и получасового перерыва, прямо перед открытием, это чувство всё равно не исчезло — просто стало тише, как гул, к которому привыкаешь. Чимин очень хотел почему-то поскорее попасть домой. Что-то тянуло его сорваться и убежать. Его руки едва дрожали, но шейкер держался ровно, и этого, вроде бы, было достаточно.       Вокруг быстро стало людно, где-то в течении трех часов, хотя вечер буднего дня обычно не собирал столько людей, особенно тех, кто приходит просто потанцевать. Сегодня они были слишком громкие и слишком живые. Чимин предательски цеплялся взглядом за каждую белобрысую макушку, задерживая взгляд дольше, чем должен был. И ещё дольше, чем мог признаться самому себе. Он дал себе мысленную затрещину, считая, что безнадёжно ждал появление Юнги. Чтобы что? Просто поговорить, как раньше? Где-то через секунду он отсалютывал эту мысль подальше, напоминая себе, что это бесполезно. Затем снова возвращался мыслью к работе, улыбаясь какой-то девушке возле бара. Он ловил обрывки разговоров, смех, чужие интонации, пускай всё это проходило мимо, не задевая на самом деле. Он старался быть в потоке.       Работалось спокойно, даже уверенно, потому что Гёнхи рядом была непозволительно весёлой, Чонгук — безмятежный, даже шутил периодически, чем напрягал бедных официантов. Чимину что-то в этом всё равно не нравилось. Возможно, дело было в собственном настроении, поэтому он не мог полностью расслабиться. Иногда его дыхание сбивалось, и приходилось на секунду замедлиться, прежде чем продолжить.       Три космополитена, один блади мэри, но попросили добавить вместо водки джин. Гурманы. В чем тогда смысл сангриты? Зачем портить салат еловыми ветками?       Попросил бы овощной джин-тоник тогда.       Смена шла довольно быстро, и вместе с ней уходило лишнее — мысли, сомнения, всё, что мешало держаться на поверхности. Оставалось только действие, простое и понятное. Чимин отчего-то меньше работал с людьми, которым требовались капсулы, старался их инстинктивно избегать. Если доводилось — перепроверял паспорт не меньше трёх раз, сканировал кьюаркод, складывая в голове два плюс два. Его не покидала вина и ничего с этим нельзя было сделать. Он с ней мирился.       — Блади мэри на джине, — озвучивает Чимин, выставляя бокал за бар к мужчине. — Советую в следующий раз добавить сироп из одуванчиков, вдруг получится настоящий гербарий или уникальный рассол, — хмыкает.       Незнакомец сводит брови у переносицы, очевидно, оскорблённый.       — Извините его, недавно здесь работает, — вклинилась Гёнхи, влепив ему оплеуху. — Дурачок, что сказать, — хихикает.       — Пускай учится сервису, — кичится мужчина, забирая коктейль и пропадая в толпе.       Гёнхи разворачивается к Чимину, готовая прибить:       — Ты чего это? — шипит в полтона, переливая коктейль из одной части шейкера в другой. — Сдурел так с гостями разговаривать?       — Не, ну серьёзно, — он закатывает глаза, отмахиваясь, — смысл был в том, чтобы раскрылись специи и томаты, а не чтобы можжевольник выжег ему дырку на языке.       — Чимин, — она долго смотрит в его профиль. — Какая тебе нахуй разница вообще?       И то верно.       — Никакой, — соглашается он.       В отсеке с дашерами — стеклянными бутылочками с тонким дозатором на горлышке, обычно предначертанные подсветить основные ингридиенты, был маленький кармашек, под крышкой которого лежали необходимые капсулы. У Чимина было две встречки от официантов, подвязанные инструкцией, куда какую капсулу. Пак не спешил их доставать, начиная собирать коктейли. Сперва он думал слить эти встречки Гёнхи и заняться обслуживанием чего-то менее ответственного, но, увидев, в каких попыхах она старается разобраться с людьми возле неё, то лишь прикусил губу и молча встал за работу. Ну и трусом он стал.       Музыка резко глохнет. Её не сделали тише — нет. Её просто выключили. Чимин отвлекается, затаив дыхание. Взгляд начал скользить по притихшей толпе, которые тоже не знали, что происходит. Он повернулся, увидев Гёнхи. Та тоже замерла, так и не начав заполнять рокс негрони. Послышался шепот, Чонгука рядом не было. Чимин обнаружил его возле стойки диджея рядом с людьми в полицейской форме.       Внутри что-то сжалось плотным узлом, перекрывая окончательно воздух. Чимин даже успел подумать, что его сейчас стошнит.       — Чё происходит? — шумит в толпе.       — Свет включите! — командует следователь.       — Это прикол? — звучит с другого конца зала.       Перебойные возмущения прервратились в настоящий ад, потому что копы быстро начали успокаивать сопротивление, применяя минимальную силу. Стоило свету включиться, как красота ночи превратилась в обычный притон с липким полом и уставшими лицами. Будто только что стянули шкуру с животного. Ноги Чимина буквально приросли к земле, то и дело едва ощутимо подрагивая. Руки медленно отпустили шейкер. Джексона всё ещё нет. Он вообще придёт?              — Всем заткнуться и оставаться на местах! — требовательный голос перекрывает любой шум. Чимин не сразу поднимает голову, реагируя, только когда Гёнхи роняет шейкер на пол, оглушая зал. Весь негрони пролился лужей на столешницу под барной стойкой.       У Чимина сердце камнем упало вниз.       — Персонал за стойку. Руки на виду, — объясняет дальше, пока копы проходят внутрь, заполняя зал.       Чимин мимолётно кидает взор на кармашек под дашерами и тяжело взглатывает. Кто-то из посетителей достаёт телефон, и неизвестно, он хочет позвонить или включить запись камеры.       — Телефоны убрали, — тут же реагирует кто-то из полицейских.       Пак медленно выпрямляется, отходя от барной стойки на один крошечный шаг — всё, что он смог. Гёнхи была менее неподвижной, она предпочла выйти из бара, но её тут же осадили, прижав к столу животом.       — Господи, никуда я не убегу, — фыркает раздраженно девушка, даже не сопротивляясь.       — Знаем, — отвечает коп, но не отпускает.       В какой-то степени Чимин должен был ожидать и этого. Хотя бы рассматривать такой разворот событий в худших из сценариев, но вместо этого предпочел положиться на обстоятельства и тех, кто может на них повлиять. У него бы и выбора особо не было. Однако здесь была минимальная радость в том, что он был осведомлён в причинах. Это его совсем немного успокаивало, чтобы не начать бушевать и усугублять. Копы выглядели уверенными в том, что делают. Это не было спонтанным приездом, значит давно запланированным. Интересно, они выжидали, когда конкретные люди будут на смене или их решение было связано с чем-то другим?       Чимин встретился взглядом с Чонгуком. На нём не было лица. Бледный и испуганный, готовый убежать в любой момент, но стоящий неподвижно, словно зачарованный увиденным. Чимин думал о том, насколько сильно ему сейчас страшно, и вдруг снова стало жалко парня.       — Это что? — шепотом спрашивает посетитель, приросший к стулу.       — Работа, — пожимает плечи Чимин, вздохнув.       Копы бродят по залу, кто-то вклинивается за бар, начиная колупать каждую тумбочку, буквально выворачивая ту наизнанку. Выбрасывая старые бутылки и барную утварь, он совсем не беспокоится о порядке. Ну прям как в кино. Чимин осторожно наблюдает за ним, не смея пошевелиться. Отдельная команда копов скрывается в подсобке, откуда через пару минут доносится грохот и всякий хаотичный шум. Чимин может распознать в нем только как падают коробки и пустые бутыли.       На периферии сознания он устало выдыхает, потому что его порядком достал этот день. Ему хочется принять теплый душ, хорошо позавтракать и лечь спать. Желательно, отвлечься на сериал, который обещает хороший конец, а потом выйти на балкон и пропустить пару сигарет. Сделать вид, что ничего не было, поэтому купить билеты и сорваться домой, например. Представить на секунду, что ничего не происходит и просто отдохнуть от жизни, где они не те, кем являются, а ошеломительная новость дня — это бабушка, которая накричала на ребёнка возле подъезда за украденный кошелёк. Вот так он хочет. Разве это плохо?       — Документы, лицензии, всё сюда, — рявкает следователь, склоняя Чонгука перевернуть кабинет Джексона. Тот так и делает, на ватных ногах скрываясь за дверью через несколько минут. За ним следует один из полицейских.       Тот, что доселе ковырялся возле Чимина, подошёл к нему.       — Ты.       Он не отвечает, интуитивно предполагая, что оно того не требует.       — Отойди.       — Я здесь работаю, — спокойно проясняет Пак, не двигаясь. Нельзя.       — Я вижу. Отойди, — повторяет.       Секунду прождав, Чимин нехотя уступает. Именно возле него было место, которое они ищут. Гёнхи побледнела, разочарованно сожмурившись и развернув голову на другую сторону стола.       Доигрались, видимо.       Мужчина, который держал доселе девушку, отпускает, начиная открывать ящики, заглядывая под стойку, иногда принюхиваясь к бутылкам и проверяя пустое дно. Чимин поджал губы. Гёнхи тут же вырвалась из хватки, разминая тело и враждебно следя за движенями копов. Она выглядела слишком эмоциональной, чего не требовала ситуация.       — Да пошли вы, — бросает в догонку мужчине, — Надо же, какая кристальная честность. Интересно, во сколько обошлась такая принципиальность? — ехидно комментирует их действия.       Никто не спешил отвечать Гёнхи, чем развязывали ей руки. Чимин всем видом хотел намекнуть промолчать, но её настроение так и кричало сорваться. Она выставила руки в боки, немного скосившись на одну ногу.       — Не знала, что у закона появились спонсоры, — почти что плюется каждым словом. — А где было это упорство, когда моего мужа пришибли на Добон-гу какие-то уроды? Не припомню, чтобы они так старались.       — Гёнхи...— тихо говорит Чимин.       — Помолчите, пожалуйста, Хван Гёнхи, — предупредительно просит следователь, параллельно разглядывая барную стойку. — У нас будет время отдельно поговорить.              Девушка громко хмыкнула, что больше походило на восклицание.       — С удовольствием обговорю вашу блядскую компетентность, господин следователь, — соглашается та.       — Здесь чисто, — подаёт голос тот, что был правее от Чимина.       — Смотри дальше, — командует главный.       Появляется Чонгук с документами, которые взгромаздил на барную стойку возле копов. Следователь принялся шуршать бумагами, погружаясь в текст. Чимин стоял в стороне, ревностно видя, как чужие руки беспорядочно блуждают по его рабочему месту, и тихонько надеется, что тот не додумается сбросить дашеры с отсека. На фоне всё ещё грохот из подсобки. Прошло уже около двадцати минут, кажется, и с минуты на минуту здесь появится Джексон. Хоть бы он успел до того, как легавые найдут капсулы, потому что потом им будет сложно. Джексон обещал горой стоять за своих людей.       Где-то в зале отдельная команда полиции проверяет едва ли не каждый стакан, заглядывает под салфетки и проверяет мусорные баки. Они о чем-то переговариваются, но не делают никаких заявлений.       В какой-то момент мужчина возле Чимина достаёт каждый биттер из отсека, сосредоточенно принюхиваясь, и следит за реакцией Пака. Он стоит, как удав, боясь пошевелиться, а сердце снова тревожно забилось. Гёнхи опустила медленно руки, волком выглядывая исподлобья.       Полицейский выворачивает отсек и замечает маленькую ручку на дне.       Чимин обречённо делает вдох. Чонгук даже смотреть на это не может, отворачиваясь в другую сторону.       — Когда приедет ваш главный? — интересуется следователь.       — Через пять минут обещал, — дрожащим голосом отвечает администратор.       — Хорошо, — он отдает бумаги назад и переводит взгляд на своего коллегу. — Ну что?       Происходит предательская пауза, потому что мужчина отковыривает карман, откуда достаёт капсулы и вытягивает руку.       — А это что? — спрашивает следователь у барменов.       Чонгук, кажется, сам того не осознавая, подает голос первым:       — Понятия не имею, о чем вы...       — Я не с тобой разговариваю сейчас, — перебивает главный.       Гёнхи поджала губы, и тогда Чимин перевёл взгляд на копа.       — Объясните.       — Добавки, — роняет Пак.       Тишина становится слишком плотной, а Чимин не может прекратить смотреть то на флакон, то на мужчину, который спрашивает его. Вроде бы, и так всё очевидно, зачем вытаскивает из них ответы.       — Какие?       Каждый отклик даётся ему с трудом, потому что этим он сливает всех, но и себя. Перерывы между ответами укорачиваются, но от этого становятся только тяжелее. Брать ответственность за правду так отвратительно.       — Для своих.       Гёнхи тихо матерится в стороне, не сумев поднять голову.       — Возраст проверяешь? — интересуется мужчина, который держит капсулы в руке.       Чимин не сдержал короткого броского взгляда на девушку, отметив, что это было зря.       — Да, — лаконично отвечает он.       — Уверен? — хмыкает коп.       — Всех сотрудников оформляем, — словно устав от пребывания здесь, заключает следователь и шагает на выход. — Начальник пусть разворачивается и едет сразу в участок.       Вдруг начал подниматься легкий шум от посетителей, которые доселе испуганно держались ровно, а теперь могли выплеснуть накопленную тревогу наружу. Поднялись обвинения, разочарование и много нечленораздельных выкриков вслед полиции. Кого-то задерживали, кого-то отпускали домой. Чимин хотел быть среди тех, кто ускользнул из клуба даже не оглядываясь.       — Да вы не имеете никакого права! — заявила одна из официанток.       — Имеем, — терпеливо отрезал коп, прижимая её к стене.       Движение из проверок в охоту превратилось очень быстро, не успел Чимин и сообразить. Теперь их вылавливали, как мышей в подвале, собирали в одну кучу, нацепив наручники, и закрывали рты, чтобы не поясничали. Чимин стоял, спрятав руки в карманах, и оперся изнемождённо об стену, пока мужчина рядом собирал улики. Ну и прелести жизни ему казались, пока он обособленно наблюдал за тем, как все мельтешат, подобно мотылькам на свету. Его телефон завибрировал, и он тайком взглянул на входящее уведомление.       YG: Давай нормально поговорим       YG: Прости       Чимин хмыкает, оставляя сообщения непрочитанными. К черту геев. К черту всё.       К нему подходит мужчина, наконец закончив собирать капсулы и заполнять бумаги.       — Ты тоже едешь, — спокойно подмечает он.       — Понятное дело, — устало вздохнув, он отталкивается от стены и достает руки из карманов. — Покурить хоть дадите?       — Увы, — мужчина скрепляет его руки наручниками и выводит на улицу ко всем.       Уходя, Чимин обернулся назад. Не на зал, а на бар. Предательски долго задерживая взгляд, он словно запоминает это место таким.       Всю дорогу он только и делал, что слушал обвинения Гёнхи и её долгие нотации про работу полиции. Очень занятный вышел подкаст до места назначения, где их уже ждала машина Джексона. Хоть где-то он успел вовремя, хотя в чем-то да всё-таки опоздал.       Снова оказываясь в участке, в котором сейчас пахло кофе и старой бумагой, Чимин едва остановил себя перед тем, чтобы закатать глаза. Сколько ему ещё кататься сюда, чтобы на него уже напялили оранжевый комбинезон и посадили в клетку?       Чимин сидел напротив следователя, который листал бумаги и не особо обращал внимание на сидящего перед ним. Пак мысленно отметил, что прошлый мужчина, что записывал их разговор, был менее приятным. Перебирая папки, он словно и не спешил больше никуда. Или просто высиживал в Чимине пиковый стресс для хорошей беседы.       — Ты понимаешь, почему здесь? — интересуется следователь, взглянув на секунду исподлобья.       — Подозреваю, — отвечает Чимин.       — Тогда будем на чистоту, — он откидывает папку, а затем и сам откидывается на спинку кожанного стула, скрепив руки в замок. — Несовершеннолетняя девочка, передоз с летальным исходом и твоё лицо на камерах. Всё как на ладони.       Чимин снова прячет руки в карманах, но теперь чтобы согреть пальцы.       — Я не знал, сколько ей лет.       — Разве это не твоя работа? — хмыкает мужчина.       Остроумно.       — Мне сказали.       — Кто?       Чимин испытывающе смотрит на следователя, который, наверное, в этот момент складывает один к одному в своей голове, потому что не повторяет свой вопрос больше. Нет смысла уже врать, но и говорить напрямую тоже не хочется. Гёнхи ему не незнакомка.       Мужчина кивает:       — Ладно, — соглашается. — Ты такой не первый.       — Надо же, — отмечает иронично Пак.       Немного помолчав, тишину прервал стук в двери. В проёме оказывается Джексон, на удивление, приодетый с иголочки. Чимин встрепенулся, выровняв спину и посмотрев на него с немой надеждой. Знал бы он, сколько пропустил, пока тынялся неизвестно где и с кем!       — О, — роняет Джексон, поправив воротник рубашки. — Уже начали.       Он проходит вглубь, попутно встречаясь взглядом с Чимином и легко улыбаясь ему. Затем снова обретает серьёзный вид, присаживаясь рядом с Паком на соседний стул. Сегодня от него шел шлейф дорогих духов, которые обычно перебивал запах алкоголя. Подготовился. Хотя так он не выглядит на обычного владельца клуба, а, скорее, самого важного человека, которого нельзя тревожить обычным вызовом в участок, если это не взрыв целого здания хотя бы. Чимин знал, что при необходимости Джексон умеет преображаться в совсем незнакомого ему человека, но видел за всю свою работу в клубе такое зрелище от силы раза три, и те, мимолётно.       Пока следователь достаёт какой-то лист из папки, Чимин обменивается парами взглядов с Джексоном, который, вроде как, очень старается подбодрить, или просто в непозволительно хорошем духе сегодня, или имеет свои козыри, Чимин попросту не знает, но хочет верить этому жесту.       — Я сразу скажу, — проясняет Джексон, отворачиваясь от Пака к следователю. — Я не в курсе этих схем.       Очень тихо сегодня, даже ветер не подстегивает ветки деревьев громыхать по окнам.       Чимин уставился в затылок Джексона, не веря, что правильно услышал. В лице сразу показалось непонимание и отчетливое удивление. Хоть бы челюсть щас не поздоровалась с паркетом.       — О чем ты? — самым выверенным и спокойным тоном уточняет Чимин.       — О том, что у нас всё чисто, — проясняет Джексон. — А это... — он кивает в сторону капсул, надёжно спрятанных в гермитичный пакет. — Инициатива за моей спиной.       Затем он кивает. И Чимин не сразу соображает, что кивок обращён в его сторону.       Серьёзно?       — Ты издеваешься? — громче, чем следовало, вскипел Чимин.       Джексон смотрит на него, выгибая брови так, словно не понимает, о чем тот говорит. Так, словно Чимин сейчас незнакомый ему сотрудник, нанятый совсем недавно.       Молодец. Поманил небом, чтобы бросить в канаву.       Чимин наслышался у Бэллы, что Джексон не подарок, но что он мог сделать, если не довериться? Подставить его и всех остальных заодно? В конечном счёте всё развернётся так же, как произошло только что. Сложно играть в партию, не зная правил. А понять, что ты не игрок, а разменная монета, ещё унизительнее. Вдруг Чимин пожалел, что даже не попробовал сыграть свою роль достойно. Не сделал ничего, как не делал доселе ничего со своей жизнью.       Он не меняется и так прекрасен в своём бездействии.       Жалкий.       — Подтверждаете? — уточняет следователь у Джексона.       — Конечно, мы таким не занимаемся, — отмахивается начальник.       В груди назрело полное опустошение. А ещё потребность заправиться, которая только подбила этим скверное настроение, выступая немым доказательством своим мыслям. Отталкиваясь на спинку стула, Чимин уставился на обоих враждебными глазами. Особенно ненавистными на Джексона. Хотя самому уже ничего не хотелось, кроме как чтобы всё наконец-то закончилось. Не зря его с начала смены так тянуло домой. Следовало бросить всё и уйти, желательно уехать подальше и вообще. Просто исчезнуть. Да. Заебался он.       — Понятно, — хрипит себе под нос Чимин, растягиваясь в досадной ухмылке. Вроде бы смешно это всё, а вроде бы можно и под машину наконец-то броситься.       Следователь выводит его из кабинета. Чимин ловит на себе чужие взгляды и не даёт никакой реакции. Молча идет мимо, а когда проходит возле Чонгука, на секунду останавливается.       — Он ебучая крыса, — шепчет. — Даже не думай прикрывать этого мудака, — и метает взгляд на Джексона, который вальяжно выходит следом за ними.       — Что? — роняет растерянно Чонгук, проследив за взглядом Чимина в сторону проема двери.       Мужчина подстегивает Пака идти дальше, поэтому он, не сопротивляясь, шагает вперёд. Наручники противно передавили запястье. В участке душно, потому что нет кондиционера, а людей слишком много. Чимин думает о родителях и не знает, на какое число было бы лучше взять билет.       Ещё битый час его держат. То он сидит и ждет, то дремает, то его снова просят подойти к кабинету, потом одни бумаги, вторые, десятые. Чимина словно только что сделали крайним и отбелили остальных, клуб будет жить дальше, а ему придется отбатрачить пару десяток лет перед тем, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Как это называется? Зло продолжает торжествовать, если что. Он постоянно смотрит на настенные часы и думает, когда рассвет. Или когда ему скажут, что делать. Потом он вспоминает о сообщении Юнги и злостно фыркает, потому что, блин, вдруг Юнги расстроится, что Чимин не сказал о том, как будет на зоне биться на мечах с пузатыми стариками, которые давно женщин не видели. Юнги, наверное, такое бы точно понравилось. Утащить за собой, что ли?       Типа соучастник.       Потом решил, что тогда точно перережет себе горло где-то в камере и отбросил эту мысль.       Снова позвав его в уже другой кабинет, Чимин устало засеменил по коридору, пока не оказался возле незнакомого мужчины. Он смеял предположить, что это босс всего дела с наркотой и мертвой девочкой.       — Итак, — начал было старик. — Тебя уже, в принципе, спокойно можно закрыть за столько обвинений, — говорит он безмятежно. — Кроме этого дела ты всякий раз попадал в участок в связи с драками, употреблением, даже...о, — он посмотрел в конец бумаги. — Был на допросе как свидетель в смерти студентки. Интересно.       Чимин заметно сохмурился на последних словах.       — Употребление и дтп, — читает он. — Попала под машину? Вот, что делают с людьми вещества, а ты торгуешь этим несмотря на смерть знакомой тебе девушки.       — Ближе к делу, — резко обрывает он. Мрачная атмосфера тут же посеялась в воздухе. И без того паскудно было, так на хрена?       Мужчина довольно положил бумагу и сцепил на них свои руки. Морщинистое лицо было донельзя умиротворённым, чем подстегивало Чимина.       — А ты не сильно сопротивляешься, — отмечает мужчина.       — А смысл? — отмахивается он.       Шеф кряхтит, или, наверное, он просто хохочет.       — Ладно, — сдается тот. — Тогда слушай.       Пак молчит, дергая запястьями в наручниках, и мужчина это видит, но ничего с этим не делает, как будто такой жест его ужасно забавляет. Будто Чимин провинившийся ребёнок перед ним, стоит, словленный на краже овощей на базаре, а не в убийстве. Чудной старый.       — Родители девочки уже подключили адвокатов, — следит он за реакцией, которая не следует за этим. — Но, к несчастью, он слишком упёртый и ему не нужен какой-то тощий стрелочник.       Чимин рассматривает вазон в дальнем углу.       — Сколько не проверяй твоё досье, — бурчит он, — ну не выглядишь ты на того, у кого хватит средств и мозгов, чтобы собрать цепочку, которая нужна адвокату. Увы, ты бесполезный для нас в этом смысле.       Взгляд касается лица шефа. Совсем на секунду у Пака проскальзывает на лице непонимание, которое не упускает мужчина и улыбается этому.       — Поэтому ты сейчас... интереснее, чем виноватый.       — В каком смысле? — подозрительно ведёт бровью Пак.       — В таком, что если ты перестанешь врать и избегать сути в показаниях, то будешь куда полезнее на свободе. Живой и сговорчивый, — подмигивает.       Чимин начинает оглядываться, будто пытаясь найти в этом пустом кабинете что-нибудь, что даст ему какую-то подсказку. Типа, вдруг тот телефон за столом прослушивается и над ним просто прикалываются?       — Да кто в такой бред поверит? — фыркает Пак. — Проходили уже это запугивание. Собираетесь упечь за решётку, так не надо оттягивать неизбежное. Я и оттуда могу показания давать. Я не идиот.       Мужчина снова хохочет, откидываясь назад.       — Мы не записываем разговор на диктофон, это между нами, — проясняет. — Я проработал в полиции больше твоего существования, я знаю, как переполнены сейчас тюрьмы реальными преступниками и подставными. Поэтому, да, если свернуть на тебе дело, то дадут срок не меньше двадцати лет, а потом через год-второй выпустят по УДО, а настоящий рассадник беды наймет нового дурачка, которого позже сольет. В чем радость родителей посадить дурачка, когда за ним прятался преступник?       Чимин замер, уставившись на мужчину.       — Пока что, — заканчивает шеф.       — И что дальше? — тихо говорит он, не до конца веря в сказанное. Хотя во могом был смысл.       — Дальше ты идёшь как свидетель. Конечно, с ограничениями.       Шеф встает.       — Сегодня ты свободен. На ресепшне с тебя снимут наручники и отдадут твои вещи, — проясняет он.       — Серьёзно?       — Да. Выезжать нельзя, всегда на связи, если звонят — срываешься сразу.       Короткая пауза заполнила участок. Шеф проходит к выходу, собираясь наконец-то вернуться домой.       — И да, — добавляет он, уже у двери. — Попробуешь утаить что-то и статус быстро поменяется, — тыкает пальцем.       — Я понял.       — И хватит так затравленно на меня смотреть, — хохочет старик. — Ты мне репутацию испортишь, если я посажу тебя вместо Джексона и его шайки.       Когда старик уходит, Чимин ещё минуту стоит в кабинете, переваривая услышанное. Домой он точно не сможет попасть ещё некоторое время, но ничего. Выкарабкается, если не будет трусить.       Уже на улице он вдыхает свежий воздух в полные груди, радуясь, что начало светлеть. На часах четыре утра, довольно прохладно, но так даже лучше. После душных кабинетов ему не хватало вот так постоять на улице и посмотреть на горизонт. Поджигая сигарету, он достает телефон и отписывает Хосоку, обещая обо всем рассказать при встрече. Также обещает никаких тайн и интересных новостей от знакомой. Хосок должен знать всё. Пролистывает чат с Юнги, отправляя тот в архив и зевает. Хочется спать.       Когда кладет телефон в карман, собираясь спуститься по ступеньках, то замирает, увидев возле столба знакомый мотоцикл и его владельца.       Как там отправить живого человека в архив? Почему этот день не заканчивается, хотя число в календаре поменялось?       Или почему Чимин расслабляется, когда видит обеспокоенного Юнги, поднимающего встречный взгляд? Но в то же время вспоминает вчерашний разговор и начинает сразу злиться? Почему Юнги оказалася такой?       Пак спускается на тротуар, делая последнюю затяжку и сбрасывая табак с почти полной сигареты, чтобы выбросить ту в траву. Не подходя ближе необходимого, он старается пройти мимо, надеясь, что молчание о многом ему скажет.       — Погоди, — окликивает всё-таки Юнги, догоняя его и хватая за локоть.       Гей.       Чимин отшатывается, вырывая руку из чужой хватки.       — Что ты хочешь от меня? — грубо отмахивается Чимин.       — Тебя отпустили? — в голосе едва слышилось волнение. — Что они сказали тебе?       Он был повернут спиной к Юнги, но мог представить выражение его лица. Поэтому остановился, замерев на месте, и вздохнул.       — Увы, не смогу натренировать горловой в тюрьме, — досадно язвит он. — Пока что.       — Хочешь, чтобы я извинился за то, кем я есть? — как-то отчаянно звучит Юнги, чем заставляет Чимина развернуться вполоборота.       Юнги был растерянным и сонным. Волосы растрёпанные, спадали на лицо, но даже так не прятали тревогу в глазах и какую-то необъяснимую вину. Где-то внутри, совсем на секунду это задело Чимина, словно он только что топтал кого-то подошвой. Где-то внутри всё сжалось, пульсируя и сподвигая сказать что-то, что уберёт с лица Юнги это выражение, потому что на это невозможно смотреть. Почему так?       Они же были просто друзьями. Кто виноват в том, что Юнги втрескался?       Чимин выпрямляется, приблизившись к Юнги на два шага. Почему-то ближе он больше не мог. Стопорила его эта звенящая мысль на периферии, сколько бы Юнги не извинялся. Он такой. А Чимин так не может. Он будет общаться дальше с ним и с пониманием, кто его возбуждает?       А при мысли, что Чимин ему не безразличен, эти «кто-то» внезапно приобретают конкретное лицо. Господи, убереги от напасти.       — Ты уже исчез раз, будь добр, исчезни и в этот, — заканчивает Чимин, разворачиваясь и уходя прочь, чтобы не видеть чужого лица. Попросту не хочет, потому что не имеет смысла.       Время любви. И время ненависти.