В городе бесов не осталось ничего человеческого

      Юра неустойчиво сидел на шатающейся табуретке, шатался сам и медленно расшатывал собственную нервную систему. После того, как Костя ушёл, спокойнее не стало, даже наоборот — теперь проскальзывали совсем бредовые мысли: казалось, что Уралов и не уходил, что Юра сейчас запрётся в ванной, скатится по стенке, а из другого угла комнаты на него будут смотреть всё те же насмешливые глаза.       Татищев физически чувствовал приближение последнего дня выстраданного больничного, как неизбежно проваливается в вязкую трясину предстоящего кошмара. Он испытывал зудящую потребность что-то сделать, вот прямо сейчас, будто от этого зависела его жизнь.       У него осталось ровно шесть дней. Шесть дней, а потом всё начнётся сначала.       На кухню, бесшумно ступая, пробрался Миасс и бесцеремонно запрыгнул прямо на Юру. Татищев, чертыхнувшись, потерял равновесие, грузно повалился на пол, табуретка за компанию тоже, и в гробовой тишине квартиры раздалось оглушительное: «Бам!»       На шум моментально прибежал Данис, раздал подзатыльники — Миассу тоже досталось — и, погрозив пальцем с ласковым: «Страшно? А если я скажу, что если ты не ляжешь, то через десять минут этот палец окажется у тебя в жопе?» погнал Юру и кота спать.       На следующее утро Татищев свой импульсивный ночной порыв сделать хоть что-то не забыл и, соврав Данису, что переночует у друга, который тоже болеет, ушёл из дома. Данис в этот явно выдуманный предлог не поверил, но на часах было восемь утра, и Агидель, философски рассудив: «Станет холодно — вернётся», со спокойной душой продолжил спать.       Естественно, ни к какому другу Юра не пошёл — Татищев снял комнату в старом доме самого захудалого района Челябинска, где его точно никто не найдёт, и пошёл устраиваться на работу. Он наивно хотел — как бы пафосно это ни звучало — начать новую жизнь, забыв о прошлом. Удачно совпало, что в Екатеринбурге в этом же месяце начались какие-то проблемы, и Костя уехал, не став Юру преследовать.       Позднее — с двумя детьми на руках разведённый Юра смеялся, что не отдал Косте лучшие годы, а отдал лучшие годы из-за Кости, но смешно почему-то не было ни ему, ни Миассу — единственному, кому Татищев обо всём рассказал. О прошлом Юра, кстати, так и не забыл: оно преследовало его по ночам, оставляя липкие следы на теле, от которых утром Челябинск лихорадочно отмывался, но жизнь новую Юра действительно начал. Более того, ещё и смог эту жизнь кому-то дать.       В Магнитогорске и Снежинске Юра всегда видел счастье, и даже когда Серёжа вырос и стал подростком, Татищев счастье видеть не переставал и все мальчишеские выходки терпеливо сносил.       Вызывают в школу, потому что курил за гаражами? Спасибо за честность.       Участвовал в митинге против губернатора области, и тебя из-за этого забрали в полицейское отделение? Хорошая попытка, но власть так не сменяется. Диктуй адрес.       Собираешься в гости к дяде Косте в Екатеринбург? Да без вопросов, только телефон на беззвучный не ста…       …что?…       — Что? — ошарашенно переспросил Юра.       — К дяде Косте в Екатеринбург хочу поехать, — закатив глаза, повторил Серёжа, — тебя он кстати, тоже приглашал, — Татищев зажмурился до звёзд перед глазами, — стыдно? — неверно истолковал жест подросток. — Да, мог бы про него и сам рассказать, а то мне пришлось Даниса долго расспрашивать и дядю Костю ВКонтакте искать…       Серёжа зря тратил силы на рассказ, потому что Юра ничего, кроме стука собственного сердца, не слышал. «Игра начинается снова», — отчего-то вспомнилось, и воздуха стало катастрофически не хватать.       — Ты никуда не поедешь, — хрипло отрезал Юра. «Если Костя поломает жизнь ещё и моим детям, я себе не прощу», — он хаотично пытался нашарить в кармане пачку спасительных сигарет.       — Поеду, — ровно возразил Серёжа, — если ты не объяснишь мне, почему нельзя, то поеду: с тобой или без тебя, — Юра только подивился: откуда в его ребёнке такой рационализм? Нет бы заорать, закатить истерику, и у Татищева бы появились оправдания, чтобы поистерить в ответ, а потом не пускать Серёжу из дома.       Юра объяснить Магнитогорску, конечно, ничего не мог — было страшно, что Серёжа отвергнет, что ещё кто-то узнает: Юра запятнан и от этого уже никогда не отмоется — и под покровом ночи с Миассом на коленях курил на кухне, пытаясь найти силы на то, чтобы встретиться лицом к лицу со своими давними страхами.       На следующий день он напряжённо собирал вещи, напряжённо уговаривал Катю поесть перед дорогой, напряжённо сидел в автобусе и так же напряжённо поднимался на нужный этаж Костиного дома. Костя же, будто издеваясь, встретил их спокойно: приветливой улыбкой и стандартными вопросами: «Как добрались? Долго ехали?», лукаво смотря на Татищева, мол, почему ты, Юра, так бессердечно прятал от меня племянников?       К Юриному длительному напряжению добавился конвульсивно дёргающийся глаз: этот Костя безжалостно напоминал того Костю из прошлого. Костю, которого Юра успел полюбить и любовь к которому безжалостно задушил. Уралов так же, как и много лет назад, искренне улыбался, непонимающе поднимал брови, прося объяснить ещё раз, успокаивающе похлопывал по плечу и всем своим поведением являл образец добродушия.       Юра выдержал ровно час издевательской буффонады, мысленно записал это в личный рекорд и с пачкой сигарет в руке сбежал покурить на балкон. Костя присоединился к нему после третьей затяжки.       — А где мать Кати и Серёжи? — вкрадчиво поинтересовался Уралов, незаметно подкравшись сзади. Юра смело обернулся, посмотрел в чужое лицо и будто вернулся в прошлое. В чужих глазах читалось то же, что и тогда: жажда обладания, собственничество и ревность.       «Я знал!» — Татищеву хотелось и ликовать, что он вывел Костю на чистую воду, и плакать, что Костя совсем не изменился.       — Я их мать, — усмехнулся Юра, ничем не выдавая свой страх, — и отец тоже. И если ты их хоть пальцем тронешь, я тебя убью.       — Я сам за них кого угодно убью, Юрочка, — ласково протянул Костя, и, что самое ужасное, Уралов не врал, — это же твои дети. А могли бы быть наши, если бы ты не сбежал, — он сжал руки в кулаки, всё ещё мило улыбаясь. Юра отчётливо почувствовал, что приезжать всё-таки не стоило, — но это исправимо.       — Ничего не исправить, Костя, — процедил Юра, — ты всё похерил и спустя столько лет можешь только попытаться не испортить жизнь и моим детям. Если в тебе осталось хоть что-то человеческое, ты оставишь нас в покое, — высказал он то, что так долго держал в себе.       — Юра, — горячечно воскликнул Уралов, схватив Татищева за руку. Сигарета беспомощно вывалилась из Юриных пальцев и стремительно полетела вниз. Татищев провожал её тоскливым взглядом, — разве ты не знаешь, что я сошёл с ума от любви к тебе? — Костя рассмеялся, откровенно забавляясь. — Во мне не осталось ничего человеческого. Я тебя не отпущу.       — Это не любовь! — рявкнул Юра.       — Тогда ты ничего не знаешь о любви, — прошептал Уралов, пока Татищев пытался вырвать руку из крепкой хватки, — разговор как-то не складывается. Может, новость, что я стал столицей УФО, тебя порадует? — Юра недоверчиво поднял глаза. — Мы будем видеться на собраниях каждый месяц, — насмешливо продолжал Костя, — и в связи с неблагополучной экологической обстановкой в Челябинске даже чаще. Надо как-то решать вопрос с курением, Юра, — Уралов неодобрительно покачал головой. Юра, стиснув зубы, успокаивал себя: «Буду его игнорировать, Косте надоест, и он отстанет», — кстати, у меня хватит власти, чтобы лишить тебя родительских прав. На случай, если вдруг решишь меня игнорировать, — пояснил мужчина, и Челябинск всё-таки пожалел, что приехал. Юра сомневался, что Костя вправду сможет лишить его прав. С другой стороны, Уралов хорошо умел притворяться и дружил с Петербургом…       — Делай, что хочешь, но детей не трогай.       — Никто же не обязывал тебя спать с той шлюхой, — Костя наигранно-равнодушно пожал плечами, но Юра видел, как в его глазах клубилась тьма, а губы сжались в тонкую линию.       — Ты ничего о ней не знаешь, — Татищев яростно стукнул по подоконнику, представляя вместо него Костино лицо. Останавливало только то, что Уралов снимет побои, и Юра останется в Екатеринбурге ещё на несколько дней решать вопрос с полицией.       — Это ты о ней ничего не знаешь, — фыркнул Костя, скрестив руки на груди, — и не знал, раз она свалила, оставив тебе двух детей. Со мной им хуже, чем с безучастной матерью, не будет.       Юра с болью от вскрытой душевной раны возразил, что, вообще-то, ещё как будет.       — Вот и проверим, — снисходительно кивнул Уралов, — ты остаёшься в Екатеринбурге ещё на… — он задумчиво посмотрел на наручные часы, — …навечно. Юра, пойми, — Костя устало склонил голову, увидев, что Юра собирается сопротивляться. По Юре всегда всё было сразу понятно: что ему не нравится, от чего Татищев в восторге, — возможно, именно эта открытость Уралова и привлекла, — Россия сейчас переживает трудные времена, тебя никто не хватится, даже Данис. Не совершай глупостей — подумай о детях.       Юра думал.        У Кости, как у столицы округа, было довольно много возможностей — он вполне мог отказать Татищеву в праве выезда из города даже без законных оснований.       Костя, скорее всего, про лишение родительских прав не блефовал — а без детей Юра никуда не уедет.       От Кости можно ожидать что угодно — с него станется Юру и к батарее привязать, и в квартире запереть — Татищев даже не удивится.       Вспомнились уроки Даниса. Он учил: если все варианты — говно полнейшее, выбирай то, что хочется больше всего: всё равно влетит. Юра выбрал ударить Уралова в челюсть: сейчас этого хотелось больше всего. Если всё равно придётся остаться в Екатеринбурге на какое-то время, то хотя бы по справедливой причине.       Костя, замотавшись в коричневый шарф, чтобы не светить следом от кулака перед детьми, бить Юру в ответ не стал, только посмотрел проницательно, усмехнулся, и вышел с балкона обратно в гостиную.       Татищев сжимал в руках подоконник, подставлял лицо холодному ветру и пытался убедить себя, что он взрослый, что сможет со всем справиться, что Костя с детьми всё равно ничего плохого не сделает.       Убедить себя не получилось.       Юра всё ещё чувствовал себя тем мальчиком, который прятался в туалете. Мальчиком, который видел выход только в убийстве — своём или чужом. Который так и не смог никому рассказать, потому что знал: никто не в силах ему помочь.       Юра вышел с балкона спустя пятнадцать минут после Уралова. Костя хищно смотрел на него, склонив голову, и знал, о чём Юра думал — и Татищев понимал, что он знал.       Они оба знали, что никто действительно не в силах Юре помочь. И Юра в том числе.