В городе бесов не осталось ничего человеческого

      Нарушенное психическое состояние города отражалось и на климатических условиях, поэтому в Челябинске сегодня стояла пасмурная, стабильно дрянная погода. Юра, будучи спонсором убийственного мороза, сам от него и страдал, зябко завернувшись в нагретое пуховое одеяло. Он бросил тщетные попытки заснуть и стал бездумно рассматривать мелкие ветвистые трещины на потолке, которые Данис обещал отремонтировать ещё в прошлом году.       Хотелось провести так целую вечность, но Татищев смог выторговать себе лишь жалкую неделю: Данис легенде о простуженном в холодном школьном туалете Юре — почти не соврал — поверил охотно. Будто только и ждал подтверждения, что подавленное состояние младшего брата вызвано исключительно высокой температурой.       — Кто будешь? — послышался на заднем плане, за пределами Юриной комнаты, знакомый голос с металлическими нотками. Данис гостей любил, когда был с ними хотя бы знаком.       — Я — Костя, — второй голос вышел на передний план и оглушительно зашумел в голове Татищева, — Юрин одноклассник, принёс домашнее задание.       — Юра спит, — оповестил Данис уже дружелюбнее, — но ты можешь подождать, пока проснётся, — с этого дня Юра официально убеждён, что гостеприимство — одна из худших черт характера.       Он задрожал — кажется, выдуманная температура превратилась в реальную — а по оконному стеклу звонко застучали крупные капли града. Юра не мог смириться с тем, что осквернён, и мысль, что теперь Костя своими грязными руками запятнает и его дом — последнее безопасное пристанище — приводила в непреодолимый ужас.       «Бежать некуда, — завертелся ворох панических мыслей, — что делать?!» Притворяться спящим до конца дня казалось Юре чем-то трусливым, но он отмёл мешающее выживанию убеждение. Татищев ещё одну роковую встречу с Ураловым точно не переживёт.       — Юра про тебя рассказывал немного. Ты, вроде, Костя, человек приличный, — задумчиво заметил Данис, и Юра с усилием сдержал упрямо рвущийся наружу истерический смешок, — можешь покараулить, пока я до магазина схожу?       «Откажись, откажись, откажись», — навязчиво крутились одно и то же слово. Татищев уже знал, что надеяться бесполезно, как и молиться, но почему-то продолжал про себя бессвязно повторять «откажись», будто это могло что-то изменить.       Будто Костя и вправду остановится. Будто Юра ещё способен повлиять на него одними словами.       — Можете не торопиться, — клятвенно заверил Уралов. Татищев в своей комнате дёрнулся от шума внезапно тяжело разбившегося о стекло кусочка льда. Крошечная льдинка оставила после себя царапину на окне в качестве напоминания, — я послежу за ним, — Юра подавил чуть не слетевший с покусанных губ вскрик. Следить в этом доме если за кем и надо, то за сумасшедшим Костей.       Послышался шорох, скрип куртки, насмешливое «Приду — проверю», шумный хлопок массивной входной двери и бряцание ключей — эти звуки стали предвестниками грядущей беды. Юра знал обо всём, что произойдёт, изначально: предсказывал раздавшееся жалобное потрескивание двери, служащей единственной преградой на пути в его комнату, не сомневался, что Костя приблизится, проверит лично, действительно ли Татищев спит, но…       Но сердце всё равно зашлось в бешеном ритме, когда Уралов наклонился к уху и хрипло произнёс: «Я знаю, что ты не спишь». Юра сжал зубы, медленно и глубоко вдыхая и выдыхая. «Господи, если ты есть, пожалуйста, пусть он уйдёт», — молиться бесполезно, но Татищеву ничего кроме чуда и не поможет.       — Знаешь, что тебя выдаёт? — тем временем прошептал Костя. — Погода, Юра. Ты можешь контролировать дыхание, закрывать глаза сколько угодно, но погода не обманет, — Юра упрямо продолжал притворяться. Уралов, устало вздохнув, добавил что-то вроде: «Сам вынуждаешь», и плавно отошёл, наконец позволив Татищеву свободно задышать, — просыпайся, — Челябинск остро почувствовал одёргивание штанины и прикосновение сухих губ к коже. Когда поцелуи дошли до коленной чашечки, он сдался и открыл глаза.       И тут же закрыл. Лучше так, чем видеть обладателя пристального оценивающего взгляда, смотреть на его лицо и не находить ни капли вины и сочувствия. Если бы Костя прямо сейчас рассмеялся и сказал, что все его действия были лишь шуткой, Юра бы безоговорочно поверил.       Не может же человек вправду не испытывать раскаяние за совершённое! Не может же?..       — Юра, я хочу с тобой серьёзно поговорить, открой глаза, — Татищев решительно помотал головой. Уралов снова изнурённо вздохнул, — я хотел извиниться, — Юра подумал: «Своевременно, однако», — за то, что случилось в ту пятницу.       В ту пятницу Челябинск убежал от Кости в мужской туалет на втором этаже, спрятался в кабинке, откуда, впрочем, скоро выбрался, и попытался вылезти через окно на улицу. Уралов оттащил его за ноги, больно заломил руки, крепко связал их школьным галстуком и грубо поставил Юру на колени.       Юра покорно ждал, пока Уралов расправится с ремнём, но, услышав рингтон телефона, машинально бросил взгляд на лежащий рядом смартфон, несколько минут назад выпавший из кармана, и увидел, что звонил Данис. Однако это было не главное — Костя тоже обратил внимание на телефон, и Татищев, решивший, что вот он — последний шанс, пока насильник растерял концентрацию — ударил Уралова лбом под дых.       Костя не растерялся, пнул в ответ коленом по челюсти, а потом в наказание ещё и придушил. Юра на секунду даже подумал, что кончит свою жизнь в холодном туалете, и, к своему стыду, был этому факту искренне рад. Татищев умрёт на Урале, Костю скорее всего посадят, а Данис будет приносить к его могиле ириски — благодать.       К сожалению, ничему из этого списка не было суждено сбыться — Юра, по итогу, закончил день с добавившимися к позорным шрамам на коленях синяками.       — Извинения приняты, — выдавил из себя Юра. Он скажет что угодно, лишь бы Костя ушёл.       — Всё должно быть честно, — усмехнулся Уралов в Юрино колено, — помнишь, как ты извинялся? — Юра, даже если захочет, не забудет. Одно извинение обошлось ему в содранную кожу на коленях, рвоту, суицидальные наклонности и обеспокоенные взгляды Даниса.        — Не надо, — сбивчиво выпалил он, но Костю было невозможно убедить. Уралов, невзирая на чужие слёзные просьбы, поднимался горячими поцелуями всё выше… Юра закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от ощущений, но получилось ровно наоборот: Татищев полностью сконцентрировался на чужих сухих губах. Он порывисто сжал в руках хлопковую простынь и не мог остановить поток горьких мыслей.       Лучше бы Костя делал, как раньше. Лучше бы продолжал грубо хватать за волосы. Лучше бы никогда не приходил в его дом — и в его жизнь.       Юра ненавидел своё тело, ненавидел за то, что ему нравилось. Физически нравилось, а психологически он распадался на части — где-то там, в глубине сознания, сломалось его доверие к людям, чуть дальше оглушительно треснула любовь к себе, и в потаённом уголке спряталось одно лишь отчаяние.       Когда Костя закончил, Татищев думал: «Лучше бы я не рождался». Думал: «Я отвратителен, потому что моему телу понравилось». Думал: «Я заслужил всё то, что со мной случилось».       Уралов, ласково перебирая его волосы, думал: «Перегнул». Он оттянул ворот Юриной домашней футболки и не мог отрицать, что чувствовал удовлетворение при виде отчётливых отметин на острых ключицах и части шеи, но всё же признавал, что душить Татищева тогда не стоило.       Теперь в вечно сверкающих вызовом глазах ненависть заменил панический страх. «Ненависть спутать со страстью было легче», - тосковал Костя, а за окном лил дождь вперемешку с градом, и капли с тихим предсмертным стоном разбивались о заледенелый асфальт.       В Челябинске стояла стабильно дрянная погода.