Beacon Hills Mysteries

      — Почему бы нам не перейти к более легкой теме? — спрашивает она, положив голову на одну руку.       Она не ведет записей, как это всегда делают психиатры на телевидении. Ему интересно, отказывается ли она от этой практики, чтобы успокоить своих пациентов, или у нее просто эйдетическая память или что-то в этом роде.       Только вот то, как она сосредоточена на нем, вероятнее, действует на нервы сильнее, чем наблюдение за ее каракулями в блокноте, так что, возможно, те телевизионные психиатры все — таки не такие уж неумелые.       — Стайлз? — окликает она. — Как насчет твоего отца?       — Мы уже говорили о моем отце, — говорит Стайлз.       — Мы говорили о том, чего он хочет для тебя, — поправляет она. — Я хочу знать, чего ты хочешь для него. Может быть, ты можешь объяснить мне, почему ты чувствуешь, что должен защищать его?       — Может быть, потому что он мой отец, и я люблю его? — огрызается Стайлз. — Что это за вопрос?       — Но это заходит немного дальше, тебе не кажется? — спрашивает она. — Знаешь, пока они пытались спасти твою жизнь, ты все время отстранялся, просил позвать отца.       Стайлз выдыхает, его руки сжимаются под простынёй.       — Это кажется довольно обычным — хотеть увидеть отца, — говорит он. — Вы собираетесь анализировать каждую мелочь, которую я сказал, находясь в бреду или под действием наркотиков? Потому что я хотел бы уехать отсюда в этом году.       — Большинство детей получают травмы, и они зовут родителей, потому что боятся за себя, — говорит она, игнорируя его комментарий. — Но ты все время повторял, что тебе нужно обезопасить его. От чего?       — Я был в шоке, — говорит Стайлз. — Я понятия не имею, о чем я говорил.       — А я думаю, что представляешь, — говорит она. — И я думаю, что ты все еще пытаешься обезопасить его. Уберечь своих друзей. Ты защищаешь кого-то.       — Разве это не общее правило, что вы не должны проецировать на меня свое мнение? — спрашивает он. — Если бы это был суд, я бы кричал «возражение, факты не являются доказательством!»       — Тогда давай рассмотрим доказательства. Ты знаешь, что в твоём джипе нашли телефон? — спрашивает она. — Полностью заряженный, полностью функциональный, но ты проехал одиннадцать миль, истекая кровью, вместо того, чтобы позвонить кому — нибудь, чтобы за тобой приехали. Или позвонить своему отцу. Он бы вызвал скорую помощь в считанные минуты, ты должен это знать.       — Опять же, я был в шоке, — говорит Стайлз. — Мы действительно собираемся анализировать мои действия, когда я плохо соображал и даже не могу их вспомнить? Потому что это кажется контрпродуктивным.       — Но это была не только та ночь, не так ли? — спрашивает она его. — Он шериф, у него пистолет, а ты шестнадцатилетний ребенок. Почему ты чувствуешь, что должен быть единственным, кто его защищает? Иногда нужно позволить другим позаботиться о тебе.       — У меня есть люди, которые заботятся обо мне, — огрызнулся Стайлз, поворачиваясь, чтобы взглянуть на неё. — Но кто у него есть, кроме меня?       Она делает паузу, в ее глазах загорается искра, почти такая же заметная, как в глазах оборотня, который вот-вот изменится. Она вцепилась в него когтями и готова вонзить их в него. Стайлз на минуту закрывает глаза, делает глубокий вдох, пытаясь отговорить себя от приступа паники.       Она всего лишь психиатр из больницы, возможно, не старше его даже на десяток лет. Он может справиться с этим, ему просто нужно подумать: как бы поступила Лидия?       — Я думаю, нам нужно поговорить о твоей матери, — говорит она, ее голос фальшиво мягок, а глаза не трогает сострадание, словно пропуская все сквозь сито.       Стайлз давится воздухом и понимает, почему его отец не может заставить себя даже произнести ее имя. Он не хочет запятнать ее память тем беспорядком, в который превратилась их жизнь, и Стайлз тоже не может переступить через себя.       Она где-то в безопасности от всего этого, и он не будет тем, кто вернет её.       — Нет, — говорит он, с трудом проговаривая слова и переводя дыхание, его пульс выравнивается после пропущенного удара.       Она поджимает губы, выглядя раздраженной, ее маска профессионализма слегка сползает. Она производит впечатление перфекциониста — человека, который не любит, когда ему говорят «нет». Возможно, она была бы счастливее где-нибудь в лаборатории, прокручивая в голове уравнения и теории, которые не могут ответить.       И что бы сделала Лидия? Лидия уничтожила бы ее.       — Стайлз, — начала она.       — Оглянитесь вокруг. Мы не в каком-то шикарном офисе, — огрызается Стайлз. — Я не плачу по часам, чтобы вы могли проводить психоанализ по своему усмотрению. Я только что чуть не умер, а вы хотите, чтобы я говорил о своей матери? Вы когда-нибудь делали это раньше?       — Я занимаюсь этим гораздо дольше, чем ты думаешь, — говорит она, и, к ее чести, ее тон остается прежним. Она не теряет самообладания и остаётся спокойной, но глаза выдают её. — И я очень хороша в своем деле.       Она наклоняется вперед и пристально смотрит на него, словно пытаясь увидеть его насквозь.       — Но это не имеет значения, насколько я хороша, потому что я не могу сделать это одна. Ты должен захотеть измениться.       — Я в порядке, — говорит Стайлз. — Я был…       В ее глазах снова странное мерцание, как у акулы на запах.       — Ты что?..       — Я умею заботиться о себе, — поправляет Стайлз. — Мне не нужно, чтобы вы были здесь. Думаю, у меня все в порядке, учитывая все обстоятельства. Сестра Рэтчед даже сказала мне, что я самый остроумный пациент, который у нее когда-либо был.       Она откинулась назад, на ее губах мелькнула забавная искорка, когда она сдержала улыбку.       — А она знает, что вы называете ее медсестрой Рэтчед? — спрашивает она.       — Конечно, — говорит Стайлз. — Вот почему она считает меня остроумным.       — А еще ты очень хорошо умеешь уводить разговор в сторону, — говорит она, прищурив глаза. — Это специально, или ты собираешься свалить все на СДВГ?.       — Это звучит довольно осуждающе по отношению к законному психологическому расстройству, учитывая, что вы психиатр, — говорит он.       — Вовсе нет, — говорит она. — Это серьезное нейроповеденческое расстройство, и я не сомневаюсь, что оно у тебя есть. Но ты очень умён, и я не сомневаюсь, что нашёл способ обратить это в свою пользу.       — Я не знаю, быть ли мне польщенным или обеспокоенным тем, что вы думаете, будто я скрываю какой-то грандиозный заговор, — говорит Стайлз. —Правда, я ценю ваше внимание, но я не злой гений в моей маленькой клике. Это по части Лидии. А я мудрый и смешливый закадычный друг. Я знаю, о чем вы думаете, я должен быть Бэтменом, а не Робином, но Бэтмен действительно не был таким уж смешным, так что, думаю, я уступлю, что я…       — Стайлз, — прерывает она. — Ты снова это делаешь.       — Да, — говорит Стайлз. —На этот раз это было специально. Если вам было интересно.       Она сдерживает вздох, прежде чем серьезно посмотреть на него.       — Давай попробуем что-нибудь другое, хорошо? — говорит она. — Почему бы тебе не выбрать предмет, любой предмет, и мы начнем с него?       — Хорошо, — говорит Стайлз. — Что вы думаете о «Пляж»? Вас больше беспокоит то, что у них будет шестой сезон, или то, что Барбара Уолтерс, очевидно, находит их очаровательными? Ваши мысли на этот счёт?       — Бэтгерл, — говорит она.       — Еще раз? — переспрашивает Стайлз.       — Ты точно Бэтгерл, — говорит она. — Дочь комиссара? Умница? Супер умная? Определенно более крутая задница, чем Робин.       — Меня немного беспокоит, что вы можете оказаться правы, — говорит Стайлз. — Я думаю, что вы только что навсегда разрушили для меня эту метафору.       Она широко улыбается.       — Хорошо, — говорит она. — Тогда мы можем двигаться дальше.