Beacon Hills Mysteries

      — Почему бы тебе не рассказать, что вы все делали в лесу той ночью? — спрашивает она.       Стайлз закрывает глаза и делает спокойный вдох, пытаясь побороть ощущение ловушки. Он хочет, чтобы отец был рядом, даже если с целью накричать. Лучше бы он сорвался на него, потому что ему становилось невыносимо от того, что его отец был таким понимающим и всепрощающим. Но шериф — тряпка, если дело касается здоровья Стайлза, поэтому он разыгрывает спектакль каждый раз, когда навещает его, словно тому пять лет. Все эти храбрые улыбки и обещания, что «все будет хорошо, малыш», а Стайлз не может наслаждаться этим, потому что он понимает, что это ничто иное, как ложь.       Стайлз знает, что разрывает своего отца на части, и ему хочется, чтобы он просто накричал на него, как он того заслуживает. Он больше не ругает его. «Может быть, я просто не хочу ощущать себя хуже, чем уже чувствую», — сказал он ему однажды. Но Стайлз с каждым днём чувствует себя все хуже.       — Стайлз? — настаивает она, и он пытается вспомнить, о чем вообще был ее вопрос.       — Да? — переспрашивает он, открывая глаза. Она на том же месте, где была, когда он смотрел на неё в последний раз, пугающе закинув одну ногу на другую. Её неподвижная фигура загораживает дверь, которая является единственным выходом, и он чувствует, как сжимается его сердце.       — Лес, — напоминает она о предмете разговора. — Почему бы нам не поговорить о том, почему ты там был?       — Я правда не помню, — говорит Стайлз и пытается взглянуть на ситуацию со стороны: они думают, что он защищает того, кто это с ним сделал. На их месте он, вероятно, делал бы то же самое, пытаясь докопаться до правды, потому что совершенно очевидно, что он лжет. Стайлз не был лгуном, но даже если бы и умел врать, то кардиомонитор рядом с ним — такой же хороший детектор лжи, как и слух оборотня. — Последнее четкое воспоминание, которое у меня есть, это то, что я играл в Ghost Recon со Скоттом.       — Скотт, — говорит она, произнося это имя так, словно не знает, кому оно принадлежит. — Он твой лучший друг?       — Да, у нас есть одинаковые ожерелья BFF и все такое. Мы дали клятву на крови, — говорит ей Стайлз со свойственным ему сарказмом, но все же с долей правды, потому что Скотт, вероятно, всегда будет его лучшим другом. Стайлзу не нравится идея ранжировать их — складывать одно на другое — это не то, чем должна была заниматься стая. Но Скотт всегда будет другим.       — И он был с тобой той ночью? — снова спрашивает она, очевидно, задавая вопросы ответы, на которые ей известны, поскольку он больше ничего не отвечает. — Вы с ним разговаривали?       — Да, — говорит Стайлз. — Он сказал, что не видел меня, поэтому не может помочь мне разобраться в том, что произошло.       Он упускает из виду, что с тех пор Скотт проявлял нехарактерную для него чрезмерную заботу. Скотт позаботился о том, чтобы кто-то был со Стайлзом каждую ночь, а потом все равно оставался сам. Стайлз знал, что в нём был похоронен лидер.       По крайней мере, Стайлзу не пришлось лгать о том, что рассказал ему Скотт о той ночи, потому что он ничего не знает.       — Ты говорил с остальными? — спрашивает она. — Как насчет Дерека? Он знает, что с тобой случилось?       — Вы ожидаете какого-то радикально другого ответа на этот раз или что-то в этом роде? — спрашивает Стайлз. — Знаете, говорят, что безумие — это делать одно и то же снова и снова и ожидать другого результата. Может быть, вам стоит разобраться в этом.       — Я только спрашиваю, разговаривал ли ты с ним, — говорит она.       — Потому что вы думаете, что он мог рассказать мне все о той ночи, и это просто вылетело у меня из моей памяти за последние восемь раз, когда вы спрашивали? — спрашивает Стайлз. — Я не знаю. Они не знают. Было темно, я был один, и что бы ни случилось, их не было рядом.       — Стайлз…       — И не смейте утверждать, что я не могу этого знать, если не помню, потому что я могу. Они мои друзья, и если бы они были там, они были бы в соседних палатах, — говорит он.       Его сердце даже не замирает, когда он говорит это, — если не считать исцеления оборотней, он знает, что это правда.       — Хорошо, — говорит она. — Значит, ты не помнишь. Тогда давайте поговорим о том, что было раньше. Ты играл в Ghost Recon со Скоттом. Когда это было?       — После обеда, — говорит Стайлз. — Мы пошли ко мне домой после школы. Ему нужно было немного взбодриться.       — Почему? — спрашивает она.       — Проблемы с девушкой, — говорит Стайлз. — Это имеет отношение к делу?       — Ты не хочешь говорить о том, что относится к делу, так что давай отвлечёмся, — говорит она. — Кто эта девушка?       — Эллисон, но вы, вероятно, в курсе, и я знаю об этом, потому что если вы запомнили мои баллы по PSAT, то я сомневаюсь, что вы не потрудились выучить имена моих друзей, — говорит он.       — Ты меня раскусил, — говорит она, криво усмехаясь. — Но все, что я знаю, получено из вторых рук. Я хочу узнать все из первоисточника. У тебя нет других пропавших воспоминаний? Только о той ночи?       — Да, — говорит Стайлз. — Это, я полагаю, самая распространенная форма амнезии, не так ли?       — Обыденность не так уж много значит в таком городе, как этот, — говорит она. — Почему бы нам не поговорить о других твоих травмах?       — Я не…       — Синяки уже заживают, сломанные рёбра срастаются, — говорит она. — Врачи говорят, что им было уже несколько дней, когда тебя привезли. Ты должен помнить об этом, так почему бы тебе не рассказать мне о том, как ты их получил?       — Я играю в лакросс, — объясняет Стайлз, в его тоне чувствуется ложное терпение, хотя он практически вибрирует от накопившейся энергии, которую он слишком устал, чтобы использовать. — Все может быть довольно жестоко. Это контактный вид спорта.       — Конечно, — вздыхает она, как будто у нее есть какое-то право на его секреты, а он упрямо отказывает ей; как будто он расскажет ей все, что угодно, когда он не может довериться даже своему отцу.       Он знает, что они все хотят от него услышать, о чём все думают, простым ответом был бы Дерек. Он был таким удобным козлом отпущения; кожаная куртка, задумчивый и современным образом Джеймса Дина — да что там, даже Скотт его использовал.       Но теперь все изменилось, и с тех пор, как Скотт превратился, ни на что не было простого ответа.       Вот вам и бритва Оккама.