green lies, black hearts

Summary: морской конек теряет голову

———————

Шейра

———————

Изменения в Красном замке привели Шейру в замешательство. Религия никогда не была для нее чем-то родным – возможно, из-за неверия ее собственных матери и отца, но преобладание семиконечных звезд казалось ей почти безвкусным и непристойным. Действительно ли была необходимость в таком количестве иконографии? Конечно, она помнила только обрывками свой бывший дом, поскольку прошло почти десять лет, однако она точно помнила, как геральдика Таргариенов украшала залы. Теперь же ничего не было видно. Даже ни одного знамени ее дедушки. — Не говори остальным, что ты присоединяешься к нам, — предупредила ее мать, прежде чем они вошли в покои упомянутого мужчины, — твои братья были бы в ярости от зависти. Шейра усмехнулась и притворилась, что плотно сжала губы, чем заслужила веселое одобрение своего отца. Рейнира добросовестно закатила глаза и поцеловала юного Эйгона в щеку. — Подожди, пока я не позову тебя и малышей, хорошо? — Да, матушка. Рейнира улыбнулась и кивнула Деймону, чтобы он следовал за ней. Пара двинулась впереди Шейры и миновала линию задернутых штор, которые скрывали ее дедушку от посторонних глаз. Она попыталась оглядеться, чтобы увидеть, сможет ли она заметить его, но удача была не на ее стороне. Элинда, служанка ее матери, что помогала ухаживать за мальчиками с их рождения, шикнула на суетливого Визериса-младшего, и Шейра предложила поменяться детьми. Младший хорошо ладил с ней. Когда служанкам не удавалось его убаюкать, они приходили к ней и просили покачать его в кресле, когда ее мать не могла этого сделать – что было довольно часто сейчас, во время очередной беременности. Рейнира пыталась скрыть это, но Шейра видела, как ее мать время от времени морщилась, прижимая руку к животу. Она надеялась, что это всего лишь боль из-за растущего ребенка в ее утробе. Наконец Рейнира раздвинула занавески и жестом пригласила Шейру и Элинду войти. Старшая дочь принцессы была слишком взволнована тем, что наконец-то увидела своего дедушку после стольких лет, и чуть не запуталась в своих юбках, проходя мимо матери. Но как только она увидела Визериса в его постели, ее сердце сжалось, а желудок скрутило, и она больше не была в восторге. Он был трупом. Он хрипел и стонал, а бинты закрывали половину его гниющего лица. Шейра чуть не упала на колени от этого зрелища. Даже в детстве он был болен, потеряв половину руки довольно скоро после рождения Люка, но только при Джоффри ему все больше и больше требовалась помощь, чтобы просто сидеть, стоять и ходить. По крайней мере, тогда он выглядел так, как будто был жив. Болезненный, но живой. Теперь он выглядел так, как будто его следующий вдох будет последним. — Брат, — Деймон махнул ей в сторону кровати, — ты помнишь Шейру? Верно? Юная принцесса медленно приблизилась, прижимая Эйгона к груди. Она сглотнула. — Здравствуй, дедушка. — Шейра? — Визерис пошевелился в постели и застонал от этого движения, а улыбка приподняла его щеку в бинте. Его зубы были серыми от гнили. — О, моя дорогая Шейра! Давай, давай! Подойди к старику. Она обменялась взглядом со своим отцом, передавая ему ребенка. Сделав небольшой шаг вперед и наклонившись, она нежно обняла своего дедушку. Он радостно заворковал, хотя она могла поклясться, что слышала хрипение, исходящее из его забинтованной щеки, когда он слабо ответил на ее объятия. — Такая красивая, — пробормотал он, — совсем как твоя мать. Совсем как твоя бабушка. Шейра выдавила улыбку и отступила ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Он казался счастливым. Было ли этого достаточно? Было ли ему больно? — Я скучала по тебе, дедушка. — И я по тебе. Приходи почитать мне сказки, пока ты здесь, а? Точно так же, как раньше я читал их тебе. — Я так и сделаю, — пообещала она. И она говорила серьезно. Она найдет одну из его любимых историй, которую он раньше обожал ей читать, и, наконец, отплатит ему тем же. Ее мать присоединилась к ним, теперь держа Визериса-младшего на руках, и Шейра отступила, чтобы дать ей место. Принцесса представила королю двух своих сыновей от Деймона, заслужив одобрение имени своего второго сына. — Вот это имя, подходящее для короля, — усмехнулся Визерис, протягивая руку, чтобы погладить младенца по голове. К сожалению, это снова раззадорило малышей, и король застонал, когда боль, казалось, поглотила его, вызвав у него припадок, который можно было унять только с помощью чая. Элинда взяла юного Визериса, и Шейра прошла с ней сквозь занавеси, оставив своих родителей с королем. Она укачивала Эйгона и ворковала с Визерисом, хихикая с веселыми мальчиками, которым всегда нравилось, как она комично расширяет глаза и поджимает губы. Даже Элинда попыталась скрыть свой смех. Когда стоны старого Визериса наконец прекратились, Шейра подняла глаза и увидела, что ее мать и отец выходят. Деймон пристально смотрел на чашку, а Рейнира казалась менее чем довольной. Она подошла к Шейре и обхватила ладонями ее лицо. — Мы с твоим отцом должны поговорить с… с королевой. Возьми мальчиков с Элиндой, — мягкая улыбка тронула ее губы, когда она наклонилась, чтобы поцеловать дочь в лоб, — сделай все возможное, чтобы избежать неприятностей, милая. Шейра усмехнулась. — Я боюсь, что могу вызвать здесь всевозможные проблемы. — Это произойдет не раньше, чем драконы перестанут править небом над королевствами. — Я люблю тебя, матушка. — И я тебя. Больше, чем свою жизнь. Улыбка Шейры была милой, и она обошла свою мать, чтобы подойти к Деймону. Она потянулась к его руке и сжала ее, надеясь, что он не будет так сурово смотреть на эту чашку, которая будто оскорбляла его. Возможно, он не являлся ее отцом по крови, точно так же, как Лейнор не был им, но Деймон Таргариен помогал растить ее почти десять лет и относился к ее матери только с добротой и любовью. Будучи непостоянным, он был тем, кто обожал свою семью и, как следствие, Шейру и ее братьев. — Постарайся не затевать драку, отец, — прошептала она, заслужив его тихий и натянутый смешок. Его большой палец, мозолистый от многолетнего владения мечом, коснулся костяшек ее пальцев. — И с кем бы я попытался сразиться? Шейра приподняла бровь. — Иногда ты действительно дочь своей матери, — пробормотал он, ухмылка искривила его губы, и он отпустил ее, чтобы отправить восвояси.

———————

Эймонд

———————

Сердце бешено колотится. Течет кровь. Эймонд жил ради острых ощущений борьбы. Ему нравилось чувствовать меч, наполняющий его руку, и вес, который он давал ему, как продолжение самого себя. Пальцы сомкнулись на рукояти. Он знал меч лучше, чем своего пьяного старшего брата. Возможно, лучше, чем он знал себя. Он думал, что без меча был бы никем, и чувствовал благодарность сиру Кристону за то, что он стал ему большим отцом, чем его собственный. За то, что ни разу не счел его слабым за увечье. Нет, Коль научил его, как сделать меч своим вторым глазом. Вхагар тоже стала его наставником, хотя это было скорее его собственное учение, без помощи самозванца из Дорна, впоследствии ставшего рыцарем Королевской гвардии. Эймонд увернулся от моргенштерна Кристона, ухмыляясь тому, как он просвистел над его головой. И в этот момент он поймал взглядом своих старших племянников, изучающих стойку с оружием. Бастард, который украл его глаз. Возможно, ему следует устроить для них шоу. Показать им, кем они заставили его стать. Он был уверен, что при их меньших габаритах ни один из них не мог сравниться с его мастерством. Хорошо, пусть боятся его. Маленький Люцерис с побледневшим лицом определенно казался таким, когда наблюдал. Эймонд пригнулся и затанцевал с Кристоном, сапоги скользили по грязи, когда он подпрыгивал. Песня битвы звучала в его крови. Для него это был танец. Так было всегда. Сделай шаг в ту или иную сторону. Вперед. Назад. Из стороны в сторону. Ему нужен был Кристон в наступлении, но не для того, чтобы руководить. Нет. Он вел этот вальс. Ожидая, когда Коль последует за ним. Чтобы атаковать ровно настолько, чтобы Эймонд смог поднять свой меч вверх и вонзить его в цепь оружия, поймав шар с шипами прежде, чем он успеет превратить его лицо в мясо. Он взмахнул мечом, когда моргенштерн столкнулся с грязью, а тусклый наконечник его меча скользнул к горлу Кристона. Королевский гвардеец ухмыльнулся. — Отличный бой, мой принц. Эймонд ухмыльнулся, когда Коль отступил, и он развернул свой клинок, глядя на Джекейриса и Люцериса. Он узнал бы своих незаконнорожденных племянников по их невзрачной внешности даже в толпе размером с Королевскую Гавань. — Племянники, — позвал он их, — пришли потренироваться? Джекейрис, к его же благу, не отступил назад, как это сделал его младший брат. Он сжал челюсть и поднял подбородок, отказываясь показывать слабость под пристальным взглядом Эймонда, но его младший брат, однако, казалось, замкнулся в себе. Темно-каштановые кудри падали на его дубовые глаза, и Эймонд подумал, что мальчик больше похож на щенка, чем на кого-либо… более сильного. И хотя мальчиков в тот момент спасло чересчур драматичное появление Веймонда Велариона со своей свитой, держащей синие знамена, покрытые серебряными морскими коньками, Эймонд не позволил бы им так легко сбежать. Хотя бы для того, чтобы мучить их, как они мучили его все эти годы – постоянное напоминание всякий раз, когда он смотрел в зеркало. Сколько времени прошло с тех пор, как он заглядывал в него? С того момента, как он вставил сапфир в изуродованную и пустую глазницу, верно? Эймонд воткнул свой меч в землю, наблюдая, как Веймонд бросил взгляд отвращения – был ли это намек на самодовольство, который Эймонд заметил? – в сторону этих сильных мальчиков. Он провел языком по зубам, следя глазами за претендентом на Плавниковый трон. Какая-то часть его сердца задела за живое из-за конфликта, который неизбежно должен был возникнуть. Он чувствовал это всеми своими костями. В его сердце. Это было бы… восхитительно. Вздохнув, Эймонд склонился над рукоятью своего меча. Он хотел, чтобы его племянники попались на удочку. Они казались такими, когда были моложе. Одно упоминание слова «сильный», и внезапно они превращались в волков, набросившихся на тушу. Забавная маленькая игра, подумал он. Но, возможно, он мог бы сыграть в другое время. Он надеялся, что сможет. Просто чтобы посмотреть, как они извиваются. Видеть, как они чувствуют частичку того, что было с ним каждый божий день в течение последних девяти лет. Эймонд усмехнулся и выдернул свой меч. — Джейс! Люк! Голова высокого принца дернулась быстрее, чем взмахи крыльев любого дракона. Отступили в сторону последние из свиты Веймонда, и Шейра Веларион-Стронг, ехидно подумал он, чуть не споткнулась, спускаясь по ступенькам во двор со своими черными юбками в руках. У ее платья был прямой вырез, края были отделаны золотым кружевом, и хотя Эймонд сказал себе, что он всего лишь восхищается покроем такой тонкой ткани, не подобающим для бастарда, и уж точно не верхней частью ее груди, которая открывала, если он достаточно прищурится, крапинки веснушек, похожие на те, что украшали белую кожу ее высоких щек. Хотя она, безусловно, была дочерью Харвина Стронга, если Эймонд правильно помнил этого человека, она все больше и больше походила на свою мать. Как жестоко со стороны Семерых создать незаконнорожденную девочку по образу и подобию ее лживого отца и шлюхи-матери. И какими жестокими они были за то, что заставили его спину напрячься при виде нее. Ибо очевидно, что это были они, а не он. Они управляли им, как марионеткой. К его сердцу были привязаны струны, заставляющие его ускорять свой ритм, как будто он был вовлечен в борьбу. Это была не она. Это был не он. Это были боги и их жестокость. Она поприветствовала своих братьев, улыбаясь так мило, что сердце Эймонда, несомненно, сжалось само по себе, тиски сдавили грудь, и ему стало трудно дышать. Как будто она украла воздух из его легких тем взглядом, которым одарила своих братьев. Такие простые черты лица. Такие простые карие глаза, и все же Эймонд хотел, чтобы она обратила свое внимание на него, а не на незаконнорожденных мальчиков. Она обхватила ладонями одну щеку Люцериса и поцеловала другую, смеясь над его притворным отвращением. Эймонд не стал бы так непристойно наблюдать за ней. Не хотел бы, чтобы ее губы касались его щеки. Конечно, он этого не желал. Но точно так же, как он принимал ласку своей матери, он мог бы подарить ее лишь своей сестре. Не больше. Джекейрис взъерошил ее волосы, используя небольшое преимущество в росте, которое он имел над ней. Если бы этот мальчик был выше ее, то как бы она сравнилась с Эймондом? В детстве они были одного роста, с разницей всего в год. Но теперь, где раньше она была высокой и худощавой, теперь она стала женственной и округлой. И пышной. У Эймонда до этого был только один опыт общения с женщинами. Когда он был еще совсем мальчиком. Тринадцать. Эйгон затащил его на Шелковую улицу и сказал ему «смочить его». Это было ужасно, мельком вспомнил Эймонд. Женщины вдвое старше его. Все прикасались к нему в местах, о которых он и не подозревал, что к ним можно прикасаться. Тогда он возненавидел это, и одной мысли о подобном было достаточно, чтобы желчь подступила к горлу. Но ему было интересно, каково это – обнимать такую женщину, как она? На что была бы похожа ее плоть на ощупь? Нет, не конкретно ее. Конечно, не ее. Но женщина, которая была бы похожа на нее. Чье тело было бы таким же пышным, как у нее? На что это было бы похоже? От гладкого к шероховатому? От твердого к мягкому? От черствости до нежности? Эймонд отвернулся, прочистив горло, чтобы избавиться от того комка, который там был, и бросил свой меч на стойку. Ему потребовалось все его самообладание, чтобы не закричать от дикого раздражения и ярости. Даже одного ее присутствия, так далеко от него, было достаточно, чтобы пробудить в нем что-то порочное. Ему нужно было подарить ей этого дракона. Отдать его ей и покончить с этим. Боги знали, что он испытывал чувство вины, и именно так они заставляли его страдать. Он пойдет к септону своей матери и помолится вместе с этим человеком. За прощение всех грехов, которые он совершил. Он раскается, что бы это ни было. Его молитвы были бы услышаны Кузнецом о силе бороться с уродливыми искушениями в его сердце, а Мать – о милосердии Отца к его душе.

———————

Шейра

———————

Стоя рядом с Рейной, Шейра потянулась к руке своей сводной сестры и с беспокойством сжала ее. Она так и не смогла уснуть. Ее мать подошла к ней со слезами на глазах и растрепанными серебристыми волосами, и она заплакала, на короткое мгновение упав в объятия дочери. Неуверенная в том, что вызвало это состояние отчаяния – чего Шейра никогда раньше не видела – юная принцесса могла только обнимать свою мать и молиться тем богам, которые ее услышат, чтобы боль в сердце Рейниры Таргариен в конце концов прекратилась и никогда больше не нашла там пристанища. И это, казалось, сработало. Сейчас Рейнира была одета в одно из своих самых красивых и изысканных черных платьев, украшенных золотой имитацией Сиракс через вырез, а ее волосы были аккуратно заплетены в косу и расчесаны. Шейра даже потакала своей матери и позволяла ей заплетать ее локоны точно так же. Сегодня она не надела капюшон. Вместо этого она стояла рядом со своей матерью в черном с золотом, с волосами, заплетенными в косу, как у истинных Таргариенов. Может, она и бастард, но, как сказала ее мать, все, что имело значение – то, что она была Таргариен. Сердце Шейры учащенно забилось, когда Отто Хайтауэр направился к Железному трону. Место ее дедушки. Не его. — Все в порядке, Шейра, — прошептала Рейна, — все будет хорошо. — Матушка говорит, что такие люди, как лорд-десница – гадюки, — сказала она. Шейра перевела свои карие глаза на свою сводную сестру. — Как он может так удобно сидеть на престоле, зная, что он не его? Что он правит вместо моего дедушки? Наш, — она еще больше понизила голос, — отец говорит, что они опаивают дедушку чем-то смешанным с маковым молоком. Он обнаружил это вчера. Рейна слабо улыбнулась и убрала выбившийся черный локон с лица Шейры. — Наши мать и отец уладят этот вопрос, я обещаю. Не волнуйся так сильно, сестра. Если ты будешь это делать, то состаришься даже быстрее дедушки. — Дядя для тебя, я полагаю. — Дядя… дедушка… Я не совсем уверена. Кто мы такие тогда? Сестры… кузины – нет, это мы с Бейлой и твоей матерью – хм… кузины, которых когда-то убрали? В этой семье мы довольно легко теряем след, не так ли? Шейра рассмеялась шутке своей сводной сестры. — Кошмар, — фыркнула она. — Я даже не хочу задаваться вопросом, что это, — взгляд Рейны переместился на Хайтауэров в другом конце комнаты, — повлечет за собой для нас беспорядок. Шейра проследила за темно-фиолетовым взглядом Рейны. Королева не сильно изменилась со времени похорон Лейны Веларион. Нет, это было неправдой. Она все еще была одета в зеленое, и усталость поселилась на ее прекрасном лице, отражаясь в карих глазах цвета вишневого дерева и оставляя след вечной тени, отбрасываемой на ее светлую кожу. Ее медные волосы были заплетены сзади в собственную корону, и Шейра подумала, что она выглядит как послушная богобоязненная мать, с ее высоким вырезом и семиконечной звездой, висящей на груди. Ее отец совсем не изменился. Все еще жилистый, с седеющей бородой и волосами. Но ее дети… У Шейры скрутило живот при виде их. Хелейна, казалось, не сильно отличалась. Ее волосы все еще были заплетены в косу в виде ленты на макушке, в то время как остальные серебристые локоны ниспадали растрепанными волнами. Она носила желтое платье, и ее фиолетовые глаза всегда казались далекими. Больше, чем когда они были детьми. Шейра слышала, что у Хелейны теперь есть свои дети – аж трое! Пугающая перспектива. Особенно когда мужчина, который был их отцом, казалось, был пьян прямо сейчас. Она никогда не любила своего дядю Эйгона, но в детстве он, по крайней мере, принимал Джейса и Люка. Он смеялся вместе с ними, рос вместе с ними, тренировался вместе с ними. Действительно, придурок, но теперь он казался пустым. Отстраненным. Его волосы отражали это. Легкий жирный блеск, пойманный на свету. Они безвольно висели вокруг его лица, отрезанные от своей некогда большей длины. Шейра даже не была уверена, что в нем была хоть капля эмоций, кроме печали. Он мог бы быть красивым, подумала она, любуясь его сильными чертами. Но она боялась, что он потерял себя за эти последние годы. Она оплакивала его. Не его характер, а того, кем он мог бы стать. В конце концов, он все еще был ее дядей. Оставались Дейрон и Эймонд, но первый предположительно был в Староместе, а второй был здесь, стоя между своими старшими братом и сестрой, легко возвышаясь над ними обоими. И он был… его было достаточно, чтобы сердце Шейры сжалось. Кожаная нашивка, прикрывающая то, что ее брат украл у него. Постоянное напоминание о той ночи. Шейра не считала неправильным, что он потерял его. По ее мнению, он это заслужил. Но от этого правда не становилась легче. Воспоминание. Она все еще ненавидела насилие. Она ненавидела видеть, как люди дерутся. Ненавидела кровь и внутренности. Даже вид мертвых животных, ставших трофеем на охоте братьев с Деймоном, был слишком тяжел для нее, и она часто падала в обморок взглянув на них. Крови вообще было достаточно, чтобы вызвать у нее тошноту, и весь мир становился черным, как ее платья, и она просыпалась вся в ледяном поту. Та ночь преследовала ее во снах, как постоянный призрак, приходящий, чтобы наблюдать за ней, возвышаясь над ней и отбрасывая ее сердце в свою тень. Она боялась этих кошмаров больше всего. И видеть его сейчас, фактически лицом к своей семье – она заметила его вчера на тренировочном дворе и сразу же отказалась взглянуть больше, чем мельком – было жестоко. Жестоко по отношению к ее хрупкому телосложению и слабому сердцу. Шрам был не страшен – зажил, конечно, но основная часть его травмы оставалась скрытой. Однако сам Эймонд был внушительным человеком, с которым шутки плохи. Его лицо заострилось, а в бледно-фиолетовом глазу скрывался закаленный пурпур, дымящийся, под стать тому, как он двигал своей характерной челюстью. Высоко подняв голову и сложив руки за спиной, он был горд, казалось бы, непостижимо, и Шейра задалась вопросом, что произошло за последнее почти десятилетие, что превратило его в ничто, кроме грубых углов и постоянной ухмылки. Разве он не сказал своей матери, что цена его глаза была достаточной платой за Вхагар? Должен ли он тоже стать… таким? Однако горечь все еще жила в ней. Он сломал то, чем она дорожила больше всего в своей жизни. И из-за этого она потеряла его в ту ночь. Она снова и снова пыталась воссоздать его, хотя бы ради своего юного сердца, и все же у нее никогда не получалось сделать его правильно. Ее деревянного дракона больше не было, и часть Шейры – та часть, которая осталась в ловушке в тот день – обижалась на Эймонда за это. Это чувство лучше всего выражается в том, как Люк лишил его глаза, защищая своего брата и сводных сестер. Ее нос дернулся в легкой усмешке, и Шейра отвела взгляд от Эймонда, опасаясь, что если ее взгляд задержится еще немного, ненависть разовьется в ней, а она сделала все возможное, чтобы оставаться хорошей и добросердечной. Люди могли считать ее некрасивой или скучной, она не возражала, пока ее давно ушедшие отцы смотрели на нее сверху вниз с гордостью за то, какой она выросла. Харвин сказал ей, что ей не нужен меч или дракон, пока ее сердце верное и доброе. Она не подведет его. Ибо насилие было ей не по вкусу, но если бы она могла вести своих братьев по пути добра, то она бы это сделала. Она останется верна своей матери, отчиму, братьям и сводным сестрам с сердцем, которое примет их всех с распростертыми объятиями. Она подумала, что, возможно, в мире, подобном тому, в котором они жили, ее не сочли бы слабой из-за такого мировоззрения. Конечно, ни одним богом, за исключением, возможно, Утонувшего. — Наш… дядя пялится на тебя, сестра, — сказала ей Рейна. Шейра фыркнула: — Позволь ему. Пусть он вспомнит жестокость, с которой он обошелся с нами в тот день, и цену, которую он заплатил за это. И даже одним глазом он умудрялся обжигать ее кожу своим презрительным взглядом. Это было все, что он мог. Шейра не сомневалась, что он ненавидел ее и ее братьев. Она не сомневалась, что он ненавидел свою сводную сестру и дядю. Она не сомневалась, что он ненавидел своих кузин. Стала бы она? Если она потеряла бы глаз? Не имело значения, что она считала это правильным, потому что он, вероятно, все еще обижался на всех детей за это. Все они выросли, и только одному из них не хватало важной части самого себя. Шейра, возможно, сказала Рейне, что он может выглядеть так, как ему заблагорассудится, но она действительно хотела, чтобы он остановился. Чувство вины подкатило к ее горлу, и она знала, что этого не должно быть. И это заставило ее поднять голову ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Встретиться с ним взглядом прямо сейчас. Она нахмурилась, увидев, как внезапно сжалась его челюсть. На то, как напряглась его поза. На то, как он внезапно, казалось, был готов наброситься на нее. И ее братьев. Для воздаяния. Может быть, он попросит один глаз одного из них, возможно, Люка. Шейра больше не могла выносить его язвительности. — Поменяйся со мной местами, — шепотом умоляла она Рейну. — Чтобы он мог вместо этого свирепо смотреть на меня? — По крайней мере, пока он не перестанет. Рейна закатила глаза и отступила назад, чтобы Шейра могла обойти ее и занять свое место. Облегчение охватило ее, когда ее мать теперь не давала Эймонду смотреть на нее. Бедные Люк и Джейс все еще были в поле его зрения, и она надеялась, что мальчики смогут вытерпеть его взгляд. У них всегда была более сильная воля, чем у нее.

———————

Эймонд

———————

Она посмотрела на него. Она смотрела на него дольше, чем следовало. Ее карие глаза. Ее глаза бастарда. Эймонд надеялся, что она подавлена от горя и вины. Он надеялся, что она возненавидит себя, когда ей напомнят о грехе ее брата. И все же он не хотел, чтобы она отводила взгляд. Он хотел, чтобы она твердо смотрела на его шрам. Он сказал себе, что это потому, что очень немногие люди могли смотреть на него слишком долго. Он подумал, что, возможно, она возненавидит не его, а кого-то другого. Возможно, она могла бы пожалеть о своем бездействии в ту ночь. Возможно, она могла бы пожалеть, что не помогла ему, когда он, очевидно, не был неправ в том, что сделал. Было ли неправильно заявлять права и связываться с драконом без всадника? Было ли неправильно говорить правду о статусе рождения этих детей? Он защищался и потерял из-за этого глаз. Прижав кулаки к бокам, одноглазый принц стиснул челюсть, свирепо глядя на леди Стронг. Ему было интересно, что бы она сделала, если бы он назвал ее так. Будет ли она плакать? Скажет ли ему, чтобы он остановился? Будет утверждать, что она была законнорожденной, несмотря на то, что все знали правду об этом, так ясно проявившуюся в ее черных волосах и темных глазах? Дала бы она ему пощечину и проклинала бы его имя? На что это было бы похоже? Чтобы его щеку жгло от ее руки? Будет ли она целиться в того, у кого не было шрама? Или она заставит его возненавидеть ее еще больше, ударив его по искалеченной стороне лица? И у нее хватило наглости уйти с его глаз долой, спрятаться за спину матери, как испуганный щенок. Эймонду захотелось рассмеяться. Ему хотелось запрокинуть голову и хохотать, потому что, конечно, она все еще суетилась, как мышь. Конечно, эти последние девять лет изменили только ее лицо и фигуру. Ее сердце все еще было встревоженным и вздрагивало при первых признаках погони, он в этом не сомневался. Эймонд сцепил руки за спиной, вполуха слушая ужасно многословную речь Веймонда Велариона. Ему было наплевать на этот вопрос, но по просьбе своей матери выступить единым фронтом он сопровождал ее и Хелейну. Не Эйгона, особенно после проблемы – не первой в своем роде, и Эймонд сомневался, что она будет последней – которая возникла этим утром. Он посмотрел сверху вниз на своего старшего брата, которого, казалось, все это забавляло. С его склонностями Эйгону нужно было держаться подальше от семьи Рейниры. Ради всеобщего блага. Для материнского сердца. Эймонд не был уверен, что их мать сможет справиться с новостью о том, что ее старший сын похитил одну из дочерей Рейниры насильственным путем, а не по ее воле. Когда Эйгон был пьян, ему удавалось получить то, что он хотел, независимо от того, кто стоял у него на пути. И в последнее время это сделало его менее наказуемым по отношению к тем, кого он насиловал. От этого Эймонда затошнило. Эйгон был ему кровным братом, однако в этом случае кровь была не намного гуще воды. Когда Рейнира встала на защиту притязаний своего сына на Дрифтмарк – сына от Лейнора Велариона, Эймонд фыркнул – Шейра снова была его, и он мог смотреть на нее. Но она не пошевелилась под его пристальным взглядом. Она оставалась непоколебимой в поддержке своей матери, наблюдая, кивая и улыбаясь так мягко, что Эймонд не был уверен, что когда-либо видел, чтобы кому-то удавалось такое достижение. Было ли это мягко из-за ее черт? Или ее губы были настолько нежными, что не могли показать никакую другую эмоцию, кроме этой? Были ли они такими же бархатистыми, как черное платье, обтягивающее ее изгибы? Черное платье, которое сегодня прикрывало выпуклости ее груди – Эймонд послал безмолвную молитву благодарности Семерым за их милосердие – с еще одним прямым вырезом, который простирался до ее рук. Но, проявив некоторую скромность здесь, она кое-что потеряла там, обнажив свои молочно-белые плечи. Рубиновое ожерелье, казалось, душило ее, и сегодня ее волосы были свободны от капюшона. Локоны были заплетены в косу, как у ее матери, но вместо серебра они была цвета беззвездной ночи, волнистые, а не прямые. Эймонд презирал ее платье. Он презирал ее обнаженные ключицы и плечи. Ее длинная шея, которая казалась идеальной для покорения губами. Не его, никогда не его. Но хотела ли она мужского внимания? Неужели она так сильно жаждала взглядов поклонников, что напоминала им о том, что предлагала? О том, что они могли бы иметь? Его грудь была напряжена. Его брюки были неудобными. Его сердце колотилось и стучало, как копыта по твердой земле. Тепло скручивалось в его животе. Даже когда его отец появился – чего Визерис не делал уже больше года – и сел на Железный трон, он не мог оторвать глаз от Шейры. Подальше от ее горла. Если бы мужчина схватил его, остановилось бы ее слабое сердце? Было бы это насилием по отношению к ней? Упадет ли она в обморок? Эймонд задумался, достаточно ли велика его ладонь, чтобы охватить ее целиком. Сможет ли он притянуть ее ближе, достаточно близко, чтобы почувствовать ее дыхание на своих губах? Будет ли она биться и кричать или станет вялой и податливой? Пластичной? С ней можно будет делать все, что ему заблагорассудится? Не для чего-то вроде его брата, нет-нет, но чтобы напугать ее? Чтобы напомнить ей о страхе, который он испытал в тот день, когда потерял глаз? Да. Он хотел ее страха. Но только после того, как он подарит ей этого проклятого дракона. Как только его вина будет снята, он сможет презирать ее так, как намеревался. Ненависть? Нет, ненависть была отложена для ее младшего брата. Но презрение казалось достаточно хорошим. Даже больше. Она, бастард, была ниже его, истиннорожденного принца. Вопрос был улажен. Люцерис Веларион все еще должен был стать следующим лордом Приливов. И, по-видимому, он должен был жениться на Рейне Таргариен, в то время как Джекейрис женится на Бейле, чем четверо, казалось, были довольны. Шейра улыбнулась, но Эймонд заметил, что улыбка была натянутой. Может она ревнует? Ходили слухи, что она любила свою сводную сестру больше, чем следовало. Однако Эймонд задавался вопросом, есть ли в этом хоть доля правды. Или это были просто слухи, распространяемые потому, что у девушки был дорогой друг? И то, и другое могло быть правдой, предположил он. Какое это имело бы значение? Вздохнув, Эймонд приготовился сопровождать сестру в ее покои после такого скучного и нудного дела. Возможно, он бы быстро поздоровался с ее детьми, к которым относился как к своим больше, чем Эйгон. Точно так же, как он нуждался в Кристоне, малышам Хелейны понадобится Эймонд. Он мог только надеяться, что у Дейрона все хорошо в Староместе. Что он растет лучше, чем они трое. В эти дни писем было мало. — Ты нарушил закон и многовековые традиции, чтобы сделать свою дочь наследницей, — внезапно заговорил Веймонд, медленно проходя в центр тронного зала, чтобы встать перед Визерисом в маске на его троне. Уши Эймонда дернулись, а губы скривились в ухмылке. Может быть это и не было скучно? — И все же ты смеешь указывать мне, кто заслуживает наследовать имя Веларион? — с возмущенной гримасой на лице Веймонд покачал головой. — Нет. Я этого не допущу. Смело. Нагло. Глупо. Визерис, несмотря на свою слабость и болезнь, сидел выше на троне. — Не допустишь? — уточнил он, мрачный тон вторгся в его хриплый голос. — Не забывайся, Веймонд. — Это, — его слова были такими же язвительными, как палец, которым он указал на Люцериса, — не настоящий Веларион и точно не мой племянник. Эймонд фыркнул. Люцерис выглядел так, как будто собирался испачкать штаны, особенно после того, как его мать толкнула его за спину. Джекейрис пристально смотрел на Веймонда, а рядом с ним побледнела Шейра. Ее темные глаза метались между матерью, королем и Веймондом, как будто она пыталась понять, кто заговорит следующим. Кто сорвется первым. Там, где она подходила к этому с безумной осторожностью, Эймонд жаждал драки. Он чувствовал, как это щекочет его затылок. Все мысли о прекрасной шее Шейры были забыты, когда его сердце начало биться быстрее по другой причине. Той, которой он дорожил. Возбуждение пело в его крови, и он задавался вопросом, может ли Вхагар тоже чувствовать это из своего насеста на утесах. Он надеялся, что кто-то зайдет слишком далеко. И казалось, что это будет Веймонд. — Ты… можешь управлять своим Домом так, как считаешь нужным, но не тебе решать будущее моего, — выпалил он. Конечно, он держал голову высоко, а плечи расправленными. Он пошел бы на верное наказание со своей гордыней, — мой Дом пережил Рок и еще тысячу невзгод! И будь прокляты боги, — он развернулся, чтобы надвинуться на Люцериса, — но я не хочу видеть, как он падет из-за деяний этой… Все слышали заманивание Деймона Таргариена: — Скажи это. Да. Да, Эймонд хотел, чтобы Веларион сказал это. Скажи всем, что эти дети были бастардами. Расскажи всему гребаному двору и всему Вестеросу. Пусть его мать успокоит свой разум и сердце после того, как ее заставили чувствовать себя сумасшедшей из-за того, что она когда-либо думала об этом. — Ее дети… бастарды! Эймонд не смог сдержать ухмылку, расползшуюся по его лицу. — А она, — Веймонд повернулся лицом к королю, самодовольство сочилось из каждого слова, слетавшего с его гордых уст, — шлюха. По толпе прокатились вздохи, и Эймонд заметил усталый вздох своей матери, когда она взяла себя за переносицу, в то время как его дедушка пробормотал проклятие себе под нос рядом с ней. В чем была проблема? Веймонд говорил правду, не так ли? Конечно, он наверняка расписался в потере языка, поскольку, казалось, дед Эймонда намеревался покончить с собой, но он говорил правду, и семья Эймонда не будет наказана за то, о чем они долго шептались. Беспроигрышный вариант для принца Таргариена. — Я… вырву тебе язык за это, — прохрипел Визерис, стоя с кинжалом в руке. Возможно, он мог бы восхищаться преданностью своего отца своему первенцу, если бы это не происходило за счет других его детей всю их жизнь. Эймонд повернулся, чтобы еще раз взглянуть на Веймонда Велариона, гадая, что этот человек ответит. Задаваясь вопросом, примет ли он свое наказание спокойно или будет бороться зубами и ногтями, крича, что он не заслужил этого за то, что сказал то, что все думали, или, возможно, он бы… Брызнула кровь, когда меч из валирийской стали пронзил его голову насквозь, рассекая ее по диагонали чуть выше нижней губы вниз к челюсти. Эймонд отшатнулся назад, когда тело Веймонда упало на землю рядом с его головой. Его язык все еще оставался прикрепленным к телу. Деймон уставился на мертвеца, как будто тот был грязью под его сапогом, склонившись над Темной Сестрой с ухмылкой на лице. — Он сохранил язык за зубами, — сказал он. — Разоружите его! — крикнул Отто. — Нет нужды, — пропел он, начисто вытирая свой родовой клинок. Эймонд уставился на тело Веймонда, затем на меч Деймона, а затем на человека, ответственного за смерть. Такая гордость за точный срез, за проделанную работу. Не было никакого сожаления. Без колебаний. Он одним махом защитил и своих пасынков, и свою жену, и сделал это без церемоний. Он принял свое решение и действовал. Он убил человека в тронном зале, как будто это было сродни дыханию. Грудь принца расширилась при этой мысли. За то, что можно так легко все принять. Делать то, что он считал правильным, не заботясь о последствиях. Могло ли ему это сойти с рук, если бы кто-то так публично плохо отозвался о его матери? О его сестре? Он мог бы это сделать. Он знал, что сможет. Он мог взмахнуть мечом и срубить человеку голову с плеч. Он никогда не делал этого раньше, но ему хотелось знать. Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы почувствовать это. Просто уйти, не заботясь ни о чем в мире из-за того, что он только что совершил, как сделал Деймон. Он хотел почувствовать, как валирийская сталь поет для него. Отец Эймонда застонал, а его мать подтолкнула к нему перепуганную Хелейну, чтобы она помогла своему умирающему мужу, позвав мейстеров, которые бы помогли ей увести его. Принц не прикоснулся к своей сестре – он знал, что ей это не нравится – но он встретился с ней взглядом и приподнял бровь, спрашивая, все ли с ней в порядке. Этот отсутствующий взгляд в ее светлых глазах прервался на короткое мгновение, и, все еще закрывая уши, она неуверенно кивнула. Он улыбнулся ей сверху вниз, радуясь, что сейчас с ней все в порядке. Напугана, да, но в порядке. — Шейра! Внимание Эймонда резко переключилось на звук Джекейриса Велариона, зовущего свою сестру. Его глаза расширились сначала от того, насколько она была бледна, ее кожа приобрела почти прозрачный цвет, которого не должно быть ни у одного человека, а затем от того факта, что ее подхватили только ее брат и сводная сестра. Если бы не их руки, поддерживающие ее, она наверняка была бы так же безвольна на земле, как Веймонд Веларион. Неужели никто не собирался ей помочь? Джекейрис – казалось, Стронг только по имени – изо всех сил пытался удержать ее, в то время как Рейна привлекла внимание своей мачехи. Но принцесса была беременна, и Эймонд сомневался, что ей следует так напрягать свое тело, придерживая еще одно. Он сжал кулаки, глядя на дураков. Он легко схватил бы ее и поднял на руки. Неужели сыновья Рейниры недостаточно натренированы, чтобы унести даже свою сестру? Если бы Хелейна или его мать упали в обморок, он бы крепко обнял тело и немедленно отнес обратно в покои, а после отправил мейстера убедиться, что все в порядке. Слуг тоже, чтобы удостовериться, что у нее есть все, что ей нужно. Мать и Дева сказали бы ему идти. Чтобы на этот раз сжалиться над Шейрой и помочь ей, как сделал бы любой хороший последователь веры. Точно так, как учила его мать. Но он не мог. Он не мог пошевелить ногами. Он мог только в шоке смотреть на ее обмякшее тело. Отвращение к насилию было тем, от чего она всегда страдала, но падать в обморок при виде этого сейчас? Неужели она стала слабее за последние годы? Было ли это причиной того, что Джекейрис Веларион был назван наследником Рейниры? Было ли это причиной того, что у нее не было дракона? Деймон быстро спрятал Темную Сестру в ножны и протолкался к своей семье, подхватив Шейру на руки от ее брата и сводной сестры. Рейнира положила голову дочери ему на плечо. Она что-то прошептала Деймону, на мгновение схватившись за собственный живот, и он кивнул, еще крепче сжимая свою падчерицу, прежде чем вывести своих детей из комнаты. Даже Бейла последовала за своим родителем, оставив бабушку в тронном зале в пользу своей сестры и семьи ее отца. Эймонд подумал, что им потребовалось слишком много времени, чтобы действовать. Думал, что если бы они заботились о ней так, как он заботился о своей семье, они бы никогда не подвергли ее такому зрелищу. Похоже, для них это не было новостью. Даже при их первоначальном бездействии Деймон слишком легко схватил и понес свою падчерицу, идя с определенной целью без помощи мейстеров. Он усмехнулся. Он бы не позволил ей смотреть. Он бы поднял ее на руки и прижал ее лицо к своей груди, прежде чем она смогла бы стать свидетельницей насилия. Не Шейра. Нет, не она. Но если бы у него была такая семья, как у нее. Вот что он имел в виду. Он просто заботился о семье, и если бы он был ее братом, он бы не позволил ей рухнуть, как это чуть не случилось с Джекейрисом. Он бы не позволил ей смотреть, даже если бы не знал, что это произойдет. В тот момент, когда он увидел Деймона, стоящего позади Веймонда, он бы закрыл ей глаза и защитил ее от наблюдения. От того, что сокрушило бы ее слабое сердце, увидь она подобное. Это было потому, что он любил свою семью. Свою сестру. Свою мать. Не потому, что он обнаружил, что его желудок скрутило, видя слабость леди Стронг.