В феврале теплее, чем в мае

      Джисон видит его.       Сквозь белёсый пейзаж со сваленными то тут, то там грязно-белыми кучами пухлых облаков на чёрной земле, торчащими из неё же голыми сырыми от недавно прошедшего февральского дождя деревьями и серо-коричневым небом, скомканным, как плотная, извалявшаяся в закромах чьей-то уже невменяемой бабушки шерсть. Сквозь такой же белёсый дым, тонкой струйкой поднимающийся от сигарет и крупными безобразными комками вылетающий из трёх ртов к серому небу. Сквозь толпу носящихся мухами врознь и кучами тут и там чёрных макушек, что извергли из себя двери школы после шестого урока, сквозь всю эту невзрачную серость, хтонь и даже сквозь дешёвые солнцезащитные очки, что он носит для чего угодно, кроме солнцезащиты, он всё равно видит его.       Его всегда аккуратно лежащие густые тёмно-каштановые волосы строго пресекают любые попытки ветра играться с ними, даже не подлетают при ходьбе. Неугомонные игривые потоки назло легонько щекочут и покалывают шею невидимыми иголками там, где с неё сползает шарф, и, пробиваясь под пальто, строгую застёгнутую рубашку, а затем и под чёрную майку, заставляют парня невольно съёживаться, прижимать сумку с учебниками всё плотнее к телу и ускорять и без того спешный шаг, который всё равно не может потревожить покоя волос. Его бледноватый слегка припухший, заспанный, но всё такой же острый молочно-белый профиль светится мягким светом в вяжущем и не планирующем оседать дневном тумане, а Джисон, наблюдающий за виляющим меж сбившихся в кучки безликих школьников светлячком, единственным, что озаряет февральский безынтересный день, не может не ахать. Да так, что закашливается от просачивающегося в горло сигаретного дыма, вдыхать который не привык.       Одно его появление очищает голову, как гроза, оставляя после низвержения поваленные и покорёженные мысли и стойкий свежий запах, но не озона, а того стирального порошка, с которым его мать стирает школьную форму. И идёт он быстро, хлёстко, ураганно, что Джисон буквально видит, как серебряная подвеска у того на груди (где-то под строгим пальто) пружинит счастливым ребёнком на батуте, подрагивает, как теперь подрагивает всё у Джисона внутри. Сильнее, конечно, трясётся слева под рёбрами, ближе к пустующему с самого утра желудку от того, что он, растяпа, забыл взять еду с собой, а в столовой, когда он пришёл туда задержанный после урока из-за, мягко говоря, отвратительно написанной контрольной работы, уже ничегошеньки не осталось. Разве что тушёные овощи, которые Джисон и под дулом пистолета, который бы держала его математичка (читать как сущее зло), есть не стал бы.       — Смотри-ка, кто идёт! Минхо из параллельного! — Пихает Джисона в бок Чонин, и у того вращавшийся вокруг светлого профиля, удаляющегося со школьного двора, мир снова встаёт на место, рабочие начинают проводить работы по устранению последствий всегда разрушительно прекрасного урагана. — Он так зырил на тебя сегодня в столовке. Надо бы ему напомнить, что он прихуел, а то он чо-то всё забыл, походу. Пусть на дружка своего гомика так смотрит, пидрила. Как его там, Минхо этого, Ли вроде?       — Хули, — тупо вставляет Ёнбок, а Чонин так же тупо ржёт.       — На меня? — Только и слышит Джисон.       — Если б он на меня так пялил, я б ему прямо там ебальник бы и начистил, — злобно бросает Чонин, туша сигарету об исписанную чушью кирпичную стену школы, на которую не выходит ни одно из окон, что в глазах нерадивых школьников уже не первое поколение делает её комфортабельной, а главное, «беспалевной» курилкой.       — Не можешь выдержать, когда он на тебя смотрит? Смущаешься? — нагло лыбится Джисон, хотя сам от одного взгляда Минхо становится похож на размякшее сливочное масло, перетёртое с приторным сахаром.       — Я тебя сам щас смутю…щу, ай, бля! Оп! — Его кулак разъярённой гадюкой несётся Джисону в печень, но тормозит резко в сантиметре от Джисона, который со смехом отпрыгивает.       — Чо, махаться бушь? — всё смеётся Джисон, пружиня на месте и с «ухами» и «опами» избивая воздух. — Давай, нападай!       Чонин не остаётся в стороне, вступая в шуточную драку с таким же, как у Джисона, задором. Они мячами-попрыгунчиками скачут среди сугробов, крутятся, хохоча, пытаются догонять друг друга, как собака собственный хвост, пока по спинам в дутых куртках не начинает катиться липкий пот, что приклеивает подкладку зимней одежды к коже. Ёнбок лишь спокойно стоит в стороне и с нечитаемым выражением лица докуривает сигарету.       — Может, вам в детский сад?       — Я бы с радостью, жрачка, сон, все дела… — пытается отдышаться Чонин, уперев руки в острые колени. — Но с кем угодно, кроме этого! — Он дёргает головой в сторону Джисона.       — Не хочешь со мной? Хочешь с Минхо, да? Или будешь смущаться? — продолжает, смеясь, дразниться Джисон и притягивает к себе друга за шею.       — Фу, блять! Я с этим петушарой в один автобус не сяду! Глиномес сраный, батя мой говорит, их всех стрелять надо! — Чонин резко отталкивает Джисона, сбрасывая обвивающую его руку.       — Чо ты, — пытается он осадить Чонина, не прекращая посмеиваться, хотя стынущая в кармане куртки ладонь сжимается в кулак. — Ну посмотрел и посмотрел. Глаза ему теперь выколоть? Что такого-то?       — Да ничо. Говорю же, пусть на дружка своего так смотрит.       — Как «так»?       — Ты чо, тупой, что ли?       И Джисону очень хочется разбить Чонину не раз сломанный в драках горбатый нос с прыщом на самом кончике, да вот только он делать этого не станет. По разным причинам. Во-первых, Чонин его друг. Своеобразный, но друг, который даже пару синяков под глазами схлопотал, чтобы защитить Джисоновы и честь, и лицо, много раз пускал к себе переночевать, пока у Джисона дома всё не «успокоится» и отчим не протрезвеет, едой частенько угощал, зная, что у Джисона дома в холодильнике, кроме повесившейся мыши и полупустой бутылки водки, нет ни черта, и даже ни разу за двенадцать лет дружбы не предал его. А во-вторых, Чонин сдачи дать может. Вернее, не может, а обязательно даст, и даст так, что Джисон однозначно пожалеет, что вообще это начал.       Хотя начать до помутнения в глазах хотелось. Чонин мерзкими словами плевал в священный образ, что Джисон хранил под рёбрами, с которым обращался любовно, берёг, как только мог (даже разок поставил одному оскорбителю образа подножку на лестнице), берёг, как слабый и маленький костерок в дождливый день, раздуваясь парашютом над ним и накрывая собой, чтобы ни одна капля не смела касаться тёплого сердцу пламени, берёг, как бережёт умирающий юноша с тысячами свершений впереди треснувший глиняный сосуд с живой водой. За образ хотелось драться и кусаться бешеной собакой, об образе хотелось петь, кричать, визжать, пока не сорвёшь голос (самое ценное, что есть у Джисона, помимо самого образа), к образу хотелось иметь возможность хотя бы робко прикоснуться. Но тот лишь косился надменно и игнорировал, закатывая глаза и глубже вчитываясь в учебник или тетрадь каждый раз, когда Джисон с ним заговаривал.       — А не поебать? Только руки марать, — тихо басит Ёнбок. — Хер бы с ним.       Он тушит сигарету, сплёвывает, успокаивающе похлопывая Чонина по плечу, и смотрит на Джисона. Взгляды встречаются, уголок изодранной зубами и неудачно сделанным воспалившимся пирсингом губы Ёнбока скользит вверх игриво и заговорщически, а у Джисона всё внутри съёживается.       Странный этот Ёнбок. Слишком взрослый для своих пятнадцати, слишком понимающий и спокойный для шпаны, слишком умный для хулигана и талантливый для отброса. Хотя всем этим и является. Одним словом, странный. Голос его тёплый тягучий, как начинающий засахариваться мёд, а по спине всё равно от него холод и мурашки, взгляд поверхностный, в никуда, но видит он больше многих (и сильно больше нужного), всегда с ними, рядом, но молчит и только слушает, как призрак, невидимый. И Джисону он нравится, вроде классный парень, поговорить с ним есть о чём, но Ёнбока ему до конца понять не выходит, а потому всё и съёживается от каждого его слова. Ёнбока невозможно предугадать и прочитать, не увидеть его насквозь, хотя тот совсем как прозрачный. Какой он ещё, если не странный?       — Может и так. — Один тон голоса Ёнбока на Чонина действует терапевтически. — Скучно просто.       Ёнбок на это лишь шикает и качает головой.       — Ты написал чо-нить?       Джисон не обращает внимания на адресованный, очевидно, ему вопрос, всё ещё отходя от едва ли скрываемого гнева, до тех пор, пока перед глазами не начинает маячить ледяная с немного покрасневшими пальцами и кое-где потемневшими венками скованная холодом ладонь.       — Алло, база вызывает Джисона! Ты опять хер пойми где витаешь. — Чонин с претензией хватает его лицо цепкими пальцами, что ложатся на щёки лапами тарантула, отчего у Джисона летят тормоза и он не может остановиться:       — Сори, вспоминал, как вчера твоя мамка стонала, — с надменной улыбкой цедит он.       — А может, под тобой вчера кое-кто другой постанывал, а? Ты весь вечер вчера трубу не брал! — Чонин легонько и игриво подбивает его плечо своим, не замечая в классической «подъёбке» про мамку агрессии. — Та самая любовь всей твоей жизни? Ты вообще когда уже скажешь, кто эта красотка, а? Заебал в молчанку играть. Я тебе первому про свою принцессу рассказал, а ты чего? Ну кто она, а?       — А я тебе, блять, вечерний выпуск новостей, чтоб обо всём докладывать? Или ты мать моя, а? — грубо передразнивает он. — Тебя в следующий раз позвать посмотреть, как мы трахаемся, или как? Считай, порнуха в прямом эфире, как тебе?       — Ты чо, упоротый?!       Чонин заметно хмурится и слегка сжимает челюсти, но тут, как всегда неожиданно, встревает Ёнбок:       — Так ты написал что-нибудь или нет? Батл скоро.       — Да так, — мнётся Джисон, будучи глубоко благодарным всё понимающему Ёнбоку за возможность сменить тему, — что-то написал, но толком ничего. Не прёт, если честно.       — Как хернёй толкан исписывать, так всё у тебя прёт! Давай, до батла три дня, а тебе ещё выучить надо и отработать всем вместе хотя бы раза три, — легко переключается Чонин.       — Да знаю я, знаю. Ну чо я сделаю, если не пишется? Не идёт ничего в голову.       И тут он, конечно, врёт. Идёт ему в голову и пишется, да только не то, что нужно. Он уже вторую неделю садится писать свою часть для батла с пацанами из тринадцатой школы, а перечитывает и не понимает, откуда там, где он должен, как сказал Чонин: «Выебать их в рот по полной», строчки про чью-то кожу, что подобна дорогому телесному искрящемуся на солнце шёлку, которого даже самая прелестная восточная красавица или императрица касаться сомневается, — по статусу ли ей такое, про испачканные в ручке как вырезанные из мрамора пальцы, про строгие и умные глаза, в которые хотел бы смотреть не отрываясь. И ещё много-много строк про боль в груди, учащённое дыхание и прочую гнилую сентиментальщину. Ну не этим же ему «ебать в рот по полной» и «размазывать рифмами» пацанов из тринадцатой?!       — Не ссыте, всё будет. Мы их ещё разъебём.       — Хотелось бы.       — У меня вечером предки съёбывают, так что приходи, вместе посмотрим, чо у тебя там не пишется. Коллективно, так сказать, — предлагает Чонин. — «Две головы лучше, чем одна» или как там?       — «Одна голова — хорошо, а две — лучше», — поправляет Ёнбок, не моргая смотря куда-то в небо.       — Во-во. Подваливай, всё равно делать вечером нехуй. Дошик пожрём?       — Ты тупых-то вопросов не задавай, а.       Чонин улыбается, обнажая ряд мелких зубов, ещё пухлые детские щёки поднимаются к лисьим глазам, что сужаются до двух искрящихся щёлок, но тут же округляются, и он весь оживляется.       — О, принцесса моя идёт! Всё, братва, я побежал, до вечера.       Он крепко жмёт каждому руку, слегка приобнимая, и скоро становится мелкой чёрной точкой на белёсом пейзаже — очередной мухой, подлетающей к расплывчатому силуэту с даже издалека светящимися при дневном свете волосами по пояс, розовой сумкой с брелоком-сердечком и короткой серой юбкой, плиссированные края которой едва ли видно из-под куртки.       — И ты беги, — нарушая царившую с ухода Чонина тишину, говорит Ёнбок, смотря Джисону в глаза и снова странно улыбаясь.       И тот мгновенно всё понимает.       Джисону плевать, что сугробы по пояс, он, как бронепоезд в той песне, несётся напролом, снося младшеклассников, скользя и разъезжаясь на скрытом под рыхлым покрывалом чёрном льду, так и норовя встретиться с ним только в прошлой четверти сломанным тем пацаном из десятого, Чанбином, носом. Мокрый снег с пачкающимся песком, которым заботливые коммунальщики кое-где (там, где не надо) посыпали улицы, залетает в ботинки и тут же тает, носки мокнут, а Джисон всё бежит, обскакивая идущие домой парочки и тройки школьников, как препятствия. Они метают недоуменные взгляды, кто-то из знакомых кричит в спину что-то неразборчивое, а кто-то из незнакомых лишь зовёт его «гандоном» за то, что Джисон их чуть не уронил. Но он бы не стесняясь уронил хоть сотню человек, если бы это помогло ему бежать ещё быстрее.       Мимо проносится жалкий в это время года сквер за вьющимися плющом чугунными перилами забора, библиотека для слабовидящих на первом этаже старого дома, аптека с портящей вид вывеской. У Джисона силы на исходе, и уже хочется упасть в грязный желтоватый сугроб на углу и полежать подышать свежим влажным воздухом, но он видит до боли и зуда знакомую макушку, а оттого, несмотря на постоянно сбивающий и мешающий снег, продолжает бежать. И ему даже кажется, что беспощадный ветер благоволит ему, подгоняет в спину. Или всем отчаянным хочется, чтобы сама природа ожила и помогала им?       — Минхо! — окрикивает Джисон макушку, но та даже не вздрагивает, а настырно продолжает идти. — Минхо! Ли Минхо, да постой же ты!       Джисон нагоняет его на полной скорости, касается чужого плеча, чтобы плавно притормозить, с опорой на что-то, не поскользнуться и не навернуться, но Минхо резко дёргает рукой (от неожиданности или от нежелания даже сквозь плотную зимнюю одежду касаться Джисона, остаётся лишь гадать), и Джисон летит лицом прямо на неочищенный ото льда тротуар.       Позорище, думает он. Не так ему хотелось предстать перед любовью всей своей жизни.       Снег, кажется, попал ему в рот, и на языке чувствуется вкус талой воды. Челюсть от удара ноет, но радует, что ушиб он не многострадальный нос. Худые длинные ноги запутались друг с другом проводными наушниками так, что и не сразу понятно, удастся ли их распутать вообще, пластмассовые очки слетели, а школьные брюки оказались похоронены под кашей из снега и грязи. Мать оторвёт ему голову за штаны. К такому Джисон был не готов, ведь осадков не обещали, он только перед выходом в школу смотрел прогноз погоды, но, похоже, метеорологи, как всегда, всё перепутали или наврали от скуки, потому что сегодня вместо дождя с мокрым снегом или мокрого снега с дождём (обычного февральского прогноза) осадки в виде неуклюжего идиота, Хан Джисона.       Минхо, лишь бросив Джисону на голову тяжёлый, как наковальня, взгляд и разочарованно (значит, уже был очарован???) вздохнув, идёт дальше.       Джисон кое-как поднимается, проклиная зиму и коммунальщиков, не способных почистить улицы от, кажется, уже полуметрового слоя льда, подбирает очки, взгромождая их обратно на надменный кончик носа, болезненно мычит и вздыхает, предвкушая очередной позор.       Ли Минхо — мальчик из параллельного класса, всегда держащийся обособленно с ботаном и занудой Ким Сынмином и смотрящий на Джисона исключительно с отвращением. Они ни разу не разговаривали толком нигде, кроме школьных коридоров во время столпотворения на перемене, не пересекались, друзей общих не имели, но Джисоново дурацкое сердце это никак не остановило от того, чтобы сделать Минхо секретным объектом обожания. Хватило лишь одного сентябрьского утра в начале этого учебного года, когда Минхо мирно читал учебник по истории, сидя на подоконнике, а сдающееся под натиском осени, но ещё летнее солнце подсвечивало его сосредоточенное, серьёзное и оттого милое лицо с исключительно красивым фигурным высоким носом, что тот горделиво вскидывал, и ещё не до конца выступившей, как у прошедших через половое созревание мальчиков, острой челюстью и скулами. В свете солнечных лучей плясали искрящиеся звёздочки пыли, мир кругом шумел и нёсся по школьному коридору на полной скорости бешеного пятиклассника, но вокруг читающего Минхо время остановилось, будто подчинившись его внутреннему властному покою. Джисона, стоявшего неподалёку, странной силой завлекло в вязкий омут по имени «Ли Минхо», в котором ни времени, ни звука, ничего, лишь Минхо, аккуратно заправляющий волосы за ухо, чтобы не лезли в глаза и не мешали читать учебник. В то же утро Джисон и закончился. Возвёл скромный культ поклонения Ли Минхо, посвятил ему пару жалких попыток в поэзию (сначала в тетради по математике, а потом и на стене дома) и начал регулярно позориться, в награду, как от прекрасной дамы рыцарю — благоухающий венок, получая презрительные взгляды, нахмуренные брови и молчание.       — Минхо, постой, а! — смешливо кричит Джисон ему в спину, о которую слова жалко разбиваются и буквенными осколками летят на землю. — Давай поговорим! Ты не можешь не дать мне шанс!       Им наконец удаётся поравняться, Джисон сильно выше Минхо, приходится нагибаться, но Минхо не ценит его усилий, даже не смотрит в сторону, продолжая путь.       — Минхо! — Он нагло ударяет его в бок и тут же награждается возмущённым взором. — Ты не понимаешь, что теряешь! Ты же меня даже не знаешь.       — И меня это обстоятельство полностью устраивает.       Джисон не верит своим ушам. Минхо что-то ему сказал. Спустя полгода игнорирования, давящего молчания и лишь вздохов он с ним заговорил. Джисон даже не понял, что конкретно было сказано, а только поразился мягкому вялотекущему, но игривому голосу. Минхо говорит будто тихонько распевается, произнося все буквы с едва различимой разной тональностью.       — А? — Тупо, чуть ли не с приоткрытым ртом смотрит он на Минхо. И снова получает взгляд и вытянутые в струну губы. Молчание между ними звенит этой самой лопнувшей струной, когда Минхо кривит улыбкой.       Минхо безмятежно продолжает путь до дома, лишь шурша и хлюпая мокрым снегом под ногами. Джисон остаётся позади.       — Я правда не такой, как ты думаешь! — вырывается отчаянно, а руки, которыми он до сих пор активно размахивал, обессиленно летят вниз, отдав всю силу, что в них была, голосу. Чтобы докричаться, чтобы Минхо точно услышал, чтобы узнал.       Минхо отчего-то притормаживает и раздражённо дёргает шею влево, так, что Джисон видит лишь оттенённую скулу, выглядывающую из-под шарфа, и понимает, что этот поворот головы — одолжение, жалкая издёвка. Видеть всё нежное похожее на светящуюся жемчужину лицо Минхо, смотреть глаза в глаза, проходиться липким взглядом по каждой родинке, поре, пушинке, не стесняясь задерживаться или даже останавливаться, липнуть репейником к, например, вздёрнутой верхней губе цвета сахарной ваты он не достоин. Капли талого снега кристаллами скатываются по слегка покатой испорченной постоянным сидением за рабочим столом или партой над многострадальными тетрадями спине в ворсистом пальто. Растворяющийся, как мёд в чае, белый солнечный свет, пропускаемый через сито свинцовых облаков, сверкает в этих каплях на топорщащейся от криво перекинутой через плечо сумки ткани, а Джисон глядит на них заворожённо и испуганно. Посмотреть на профиль полуобернувшегося к нему Минхо он трусит. Боится увидеть в нём презрение.       Конечно, у Минхо есть причины его недолюбливать. Они, на самом деле, есть почти у каждого второго в их школе (если не первого в параллели). Джисон, как принято считать в школьной иерархии, где все обязательно делятся на касты, хочешь ты того или нет, хулиган. Его имя в разговорах учителей мелькает неприлично часто и исключительно в негативном ключе: то он контрольную сорвал, то петарду в унитаз бросил, то дверь в спортзале вышиб, то курил в туалете, то драку в столовой учинил и перебил половину всех тарелок. А Минхо, согласно той же самой иерархии, отличник, зубрила, конченый ботан. И по всем законам природы, Вселенной, физики, термо- и аэродинамики (одним словом, всего того, о чём Джисон слышал сквозь сон где-то на уроках) первые ненавидят вторых. И ненависть эта вполне взаимна. Джисон по всем правилам глупой ничем толком и не обоснованной влюблённостью в Минхо нарушает эти самые постулаты, незыблемые истины, подпираемые титанами, которые стоят на трёх слонах, которые в свою очередь стоят на огромной черепахе. И наказанием за юношескую дерзость, наивность, что может перечить богам и самой Вселенной, ему будет раскрошенное в пыль сердце. Ведь Минхо никакие законы нарушать не планирует и искренне, как и должен, как надо, ненавидит Джисона, отчего у того руки чешутся этот сокращающийся кусок плоти вырвать из собственной груди с корнями, параллельно с удовлетворяющим слух хрустом переломав пару рёбер (хотя, конечно, лучше совсем не пару, а сразу все).       — Неужели? — Минхо застывает ледяной скульптурой вполоборота, сверкнув глазами. — То есть ты не тупой, как пробка, лодырь, который и двух слов связать не может и все конфликты решает мордобоем? Ты не жалкий придурок, который самоутверждается за счёт унижения других, потому что сам из себя ничего не представляет и только и может, что гнобить окружающих? Ты не узколобый кретин, постоянно творящий херню и неспособный взять на себя за неё ответственность, будто ты не пятнадцатилетний лось, а сопливый мальчик из яслей? Это всё разве не про тебя? — Он замолкает на секунду, будто давая Джисону время ответить, выбрать, кто же он конкретно из всего перечисленного или, может, всё сразу. Не дожидаясь ответа, которого и слышать не хочет, он цедит сквозь оскал: — Я таких как ты насквозь вижу и тратить своё время на тебя, мудака, не намерен.       Слова стрелами вонзаются в Джисона, и сердце всё сильнее саднит. И он бы рад, садни оно от обиды, от гнева или разочарования. Но в груди всё чешется, а в глазах вот-вот начнёт таять снег, от боли. От боли за Минхо. Ведь все эти слова он взял не с потолка, это наизусть выученный урок. Минхо же отличник, уроки учит всегда так, что от зубов отскакивают.       — Я вообще другой! Я докажу! — Джисон думает, что звучит уверенно, спокойно, но ещё секунда — и голос сорвётся. Всё тело напрягается, как перед ударом поезда, что на полной скорости мчится вперёд, прямо на него, ослепляя горящими глазами-фарами. Он полон страха, но всё равно смотрит в эти глаза напротив, зная, что они — последнее, что он видит перед тем, как Минхо переедет и раздавит его ненавистью, окончательно убив. Но боится он далеко не смерти, только не её.       — И почему мне должно быть до этого дело?       — Потому что ты мне нравишься!       Минхо, собиравшийся идти, ошарашенно замирает, а до того искрящиеся, как при наточке нож, глаза теряются и начинают лихорадочно искать что-то в снегу.       А Джисон смотрит так же дерзко и в любви признаётся нахально, будто бросает вызов.       Минхо разворачивается к нему всем корпусом, рассеянно подбирая взглядом с земли что было потеряно, и тут же аккуратная линия губ ветвью, что непременно до крови хлестнёт по лицу, изгибается в оскале, а остреющие челюсти с маковым полем из прыщиков на высоких скулах смыкаются крепко, как капкан.       И в нём застряла не дичь, и даже не чья-то нога, а Джисоново глупое сердце.       — Я, по-твоему, на идиота похож? Если ты дебил, это не значит, что все такие. Я на эту херню не куплюсь. Над первоклассниками так шути.       Минхо дышит тяжело, шумно, кровь в юных венах бурлит, закипает, расплавляя все эмоции под кожей в одну, единую, заставляющую кулаки сжиматься, а голос рычать. Лицо его красное, из ушей вот-вот повалит пар, а внутреннего жара хватит, чтобы растопить все лежащие кругом сугробы, угрожающе висящие над головами сосульки и вынудить долгожданную весну наступить прямо сейчас.       Минхо разворачивается, расправляя покатые мягкие плечи и поправляя сумку, и быстро удаляется прочь. А Джисон надеется, что сейчас меж рёбер так тесно и всё трясётся потому, что буйный ветер, что он вдыхал пока бежал, рьяно рвётся наружу, а не потому, что его сердце трещит по швам.       — Минхо, стой! Остановись же, ну! Ты… — Он замирает, набирает побольше воздуха в ходящие ходуном лёгкие и ещё громче, сотрясая сосульки на карнизах, кричит: — Ты мне правда нравишься!       Слова отчаянно растворяются во влажном воздухе, как сахар в чае, и оседают на землю, а Минхо проходится по ним, вдавливая глубже в снег. Сердце Джисона стучит так, что завтра вся грудь точно будет в ярко-фиолетовых отметинах, которые ещё очень долго не сойдут, оставаясь напоминанием о величайшем позоре, каких человечество никогда не видело. Охота рухнуть на колени, а затем окунуться лицом в грязный ледяной и отрезвляющий снег. Да так здесь навсегда и остаться. Всё равно после такого позора жить ему уже незачем. Вот она — та самая кара за юношескую дерзость, дерзость возразить Вселенной, тупо твердящей, что хулиганам и отличникам никогда не быть вместе, как рассвету и закату, что алыми слезами заливают небеса от невозможности встречи.       Джисон много раз представлял, как Минхо прекрасными фарфоровыми пальцами — плодами бессонных ночей божественно одарённого Пигмалиона — превращает его всё ещё зачем-то сокращающееся сердце в труху. И даже понимал, что это будет больно. Но он, смотря со смешной высоты прожитых пятнадцати с половиной лет и распаляющейся при каждом вздохе подростковой самонадеянности, боль эту, как и силу прекрасных пальцев, недооценивал. И сейчас, когда кристальная, льдистая пелена слёз застилает взор и режет глаза, когда тело обессиленно немеет, когда горло от невырвавшегося остервенелого крика боли саднит, словно по нему проехались наждачной бумагой, а в груди, в её новой и странной пустоте бьются зимние ветры, там, где ещё совсем недавно были уже выкорчеванные чувства, Джисон ощущает и даже слышит, как трещит его ещё зелёное, совсем детское сердце.       Он тупо стоит и смотрит на уходящего Минхо. Хочет бежать за ним, бесконечно догонять, одёргивать за плечо, окликать и выходками провоцировать, заставлять отвечать и смотреть, выводить из себя, влюблять в себя. Но стоит. И даже не сразу замечает, что Минхо идёт не ураганно и быстро, разрезая острым носом, идущим впереди него, воздух, а заторможенно, будто обдумывая каждый новый шаг на предмет его нужности, путаясь ногами в снежных кучах и слегка пошатываясь. Джисон не сразу замечает и то, что Минхо вдруг у самого поворота в арку, ведущую во двор его дома, робко в пару осторожных движений разворачивается и смотрит на всё так же непонимающе стоящего Джисона. Смотрит, как тогда, только услышав Джисоново признание, растерянно, то на снег, то на подрагивающие, не находящие себе места руки, между тем метая полные странной нежной надежды и едва заметных слезинок взгляды на Джисона. Как случайные прохожие в полусонной толпе, их глаза, у обоих красные, нечаянно и ошарашенно врезаются друг в друга, неловко застывая на пару секунд, склеившись.       — Тебя Чонин заставил это сказать? — Джисон, как горе-музыкант, прекрасно слышит истеричные нотки и подавляемые всхлипы в неправдоподобно спокойном голосе. — Ты же постоянно с этим гомофобным мудилой шатаешься! Вы решили так надо мной поиздеваться?! Очень смешно! Ладно он, у него с головой не всё в порядке, но ты…! Ты же мне… да я тебе ничего не сделал!       — Не-не, — торопливо повторяет Джисон, так же торопливо перебирая ногами, чтобы приблизиться к Минхо, и неосторожно проскальзывает дальше, вставая почти вплотную, касаясь расстёгнутой курткой его пальто и понимая, какая же он шпала в сравнении с Минхо, которому приходится задирать голову для разговора, — он меня ни о чём не просил! Это я… сам.       — То есть ты сам решил надо мной так поиздеваться? Зная, зная, что ты мне…!       Но последних слов Джисон не слышит, спешно перебивая:       — Не, ты не так понял, — машет руками он, — я сам в плане… А, кароч, неважно, я просто имел в виду всё то, что сказал. Честно.       — И почему я должен тебе поверить? — спрашивает он медленно. И Джисону слышится, будто Минхо нужно, чтобы он дал ему тысячу и одну причину для веры, потому что тот на самом деле очень и очень хочет верить. Вот только причин для этого нет.       — Да на самом деле нипочему… — признаётся Джисон. И он почти продолжает: «Но ты не сможешь передо мной устоять!», как, занося руку для этой словесной, наглой пощёчины пытающемуся довериться Минхо, задевает себя же за старую скрытую под уже грязным с топорщащимися нитками бинтом рану. Всё ещё саднит. Конечно, саднит, ведь оторвать этот сросшийся приварившийся к нему запёкшейся кровью кусок марли будет так же невыносимо больно, как содрать с себя кожу. Хотя, скорее, чешую. И сколько времени ни проходит, эта рана не прекращает кровоточить, и обнажить её сейчас — даровать себе, наконец, заветный шанс излечиться, а ей — затянуться. Но он уверен: люди не доктора, никто не станет его лечить, на самую уязвимую его часть просто грязно плюнут. Но разве скрывать рану от Минхо, считая, что тот поступит точно так же, — не значит предать его, а веру в его очаровательную и кроткую непохожесть на весь обрюзгший мир — не подвергать анафеме? Но Джисон рану ещё никогда и никому не открывал: она кровоточит, хлюпает вся в запёкшейся сукровице и местами гноится. Может быть, даже смердит. Не покажется ли это Минхо отвратительным? Не отпугнёт ли от Джисона? Хотя, что может отпугнуть его сильнее, чем Джисоновы тупые подкаты? Этой мысли он улыбается краем нахальной, едкой губы, смотрит Минхо в глаза, предательски полные воды, мягко горбится над ним, чтобы милое лицо было ближе, чтобы удостовериться, что Минхо не ушёл, что здесь и, наполненный надеждой, ждёт. Ждёт не очередной глупости, которых за весь учебный год Джисон выдал целое пособие, а правды. Даже несмотря на всё, что было до этого, их самого интимного момента, он ждёт. Если после Джисоновых катастрофических подкатов Минхо не ушёл, то разве может какая-то рана его испугать?       И Джисон снимает с носа очки.       — Я знаю, что ты думаешь обо мне, да я и сам в курсе, что не лучший человек, тебе совсем не ровня, типа ни оценки, ни поведение, ни семья, ни вообще хоть что-то, но я честно не такой. Я не он. — Этот невидимый «он» испортил Минхо все школьные годы, только в этом, девятом классе, дав ему отдых от постоянных издёвок, толчков и пинков собственным переводом в другую школу, и Джисон не решается лишний раз упоминать его имя при Минхо. — Да, я дерусь часто, я тупой дебил, книг не читаю, влипаю во всякую хуйню, учусь не очень и… да чо там не очень, хуёво я учусь, если честно… Только сегодня пизды мне химичка вставила за контрошу… Палку я перегибаю, когда шучу, говорить красиво вот ваще не умею, только рэп писать, но там тоже параша полная. Неромантично, короче. И я совсем не крутой, каким хочу казаться, мне на самом деле вообще не насрать, я много переживаю, сомневаюсь и не считаю себя охуенным, я типа просто строю из себя уверенного, хотя у меня постоянно руки трясутся, и я поэтому их в карманы вечно сую. На деле я хуй простой, так-то… Ещё я за-зо… ай, похуй, слово забыл, долбоёб я, короч! Но я точно-точно не кто-то, кто причинит тебе боль или обидит, да я сам кого хочешь обижу, если он к тебе хоть на полметра подойдёт, потому что ты… ты мне правда очень сильно нравишься.              В глазах напротив вперемешку с неверием и застывающими на холоде слезами плещется надежда, с силой скрываемая нежность и рвущееся наружу искрами обожание.       — Тогда кто ты? Кто ты, если не такой, как он? Ну, всё, что кроме долбоёба и дебила…       — Я? — Он смотрит глупо, медлит, и с нервным смешком само собой вырывается: — Я певец подворотен! — И он тут же жалеет, что ляпнул этот бред.       — Ты всё-таки дебил. — Выражение лица Минхо снова нечитаемое, но щёки так и горят. Только ли от злости и холода?       Между ними вибрирующими волнами расходится мягкое ласковое тепло, похожее на тепло чужого случайного подъезда, в который врывается человек морозным вечером, ища спасения от острых клыков зимы. Краешек губы Минхо легко ползёт вверх, и тот с остаточным всхлипом давит смешок, а кругом от тепла будто начинает таять лёд. Кто бы мог подумать, что для этого хватит лишь вырвавшейся у Джисона искренней глупости?       Они стоят как никогда близко, дыша дыханием друг друга, и Джисон наконец может якобы незаметно разглядывать раскрашенное румянцем жемчужное единственно милое сердцу лицо напротив, вспоминая, почему же оно стало так мило: большая редкость, находясь в утренние часы в самом центре оживлённого столпотворения из белых рубашек, серых одинаково поношенных пиджаков, брюк, клетчатых юбок и чёрных чулок зацепиться за приятное лицо. Лицо, не обременённое ни ненавистью, ни гневной усталостью, ни гримасой отвращения ко всему окружающему их суматошному и ежедневному школьному сумасшествию, лицо открытое и даже красивое. Когда в толпе обладателей пыльных сумок, неаккуратно заплетённых кос и хвостов, сонных, но возбуждённых глаз и узких едких губ, что скалят натянутые вместе с лямками рюкзаков улыбки, в этом безумии бурлящих подростковым гневом гримас перед Джисоном всплыло спокойное сосредоточенное лицо, несмотря на шум, упрямо вчитывающееся в книгу, вся тьма и серость, вся куцость и безнадёжность жизни отступили. И отступают по сей день. То было лицо редкое, революционно переворачивающее бесконечную одноликость, лицо, рождающее красоту. Лицо Минхо. Сейчас оно почти такое же, как и тогда, на школьном подоконнике, разве что чуть острее и взрослее, смотрит на него боязливо, застенчиво, заставляя сердце пускаться в бега и напоминая, что в него невозможно не влюбиться, не упасть с головой в вязкий и тёплый омут по имени «Ли Минхо».       Зрачки напротив, внизу, робко избегают распалённых признанием, возбуждённых глаз Джисона, прыгая с цветка губ на брови клиньями, с кончика носа на растрёпанные кудри, настырно увиливая от чужих карих глаз. Он слегка прикусывает нижнюю губу, медленно сдирая белёсый слой кожи, так и не продолжая разговор после оброненной порочным ртом Джисона глупости, его наиболее свежего позора. Обычно после Джисоновых стыдных выходок Минхо спешно уходил, закатывал глаза или хоронил его под тяжестью взгляда: когда Джисон на волейбольном матче между школами во время подачи хотел выделиться и закрутить мяч, а тот попал Минхо прямо в лицо, у него ещё неделю болел и чесался лоб, в котором Минхо, кажется, прожёг тогда дыру; когда, подсматривая за ним сквозь щели меж книжных корешков в библиотеке, Минхо его заметил, а он чуть не уронил на предмет воздыхания заставленный доверху талмудами стеллаж, тот бросил в Джисона том «Гордости и предубеждения», когда подрался с Чанбином из десятого в рекреации за то, что тот толкнул Минхо на физкультуре, и порвал на заднице по шву брюки на глазах у самого Минхо, тот лишь разочарованно отвернулся. Но сейчас он недоверчиво мило хмурит брови, застенчиво смотря в землю теми же глазами, которыми до этого метал в Джисона ножи. И это новое его лицо, несмелое, смущённое, розовеющее, как налитая соком спеющая крупная ягода клубники, заставляет Джисона трепетать и едва удерживать руки в карманах пуховика, чтобы те не утянули щёки Минхо в любовные объятия ладоней. И до того, как это желание пересилит часть рациональную, кричащую о том, что после такой выходки Минхо вырвет ему кадык, он должен сказать ему нечто важное, нечто, что хотел сказать с самого начала, когда только пустился за ним:       — Я чо сказать-то хотел… — Такое напуганно-ласковое выражение лица Минхо кажется хрустально-хрупким, способным разбиться от одного неверного слова, и Джисон подбирает их медленно, с толком: — Если, если ты со мной… — бубнит он, безуспешно подбирая красивые слова. — Не хочешь, ну, сегодня... Блин, чо ж так сложно-то, а! Короч, го гулять. Свиданка типа, окей? — на одном дыхании выпаливает он и едва не продолжает тараторить, чтобы не слышать, как Минхо ему резко откажет.       — Сегодня. В восемь. У моего подъезда.       Мир во мгновенье ока переворачивается.        А Минхо спешно разворачивается и уходит, стыдливо вжав голову в плечи и оставляя Джисона наедине со снегом и второй раз за день покорёженными прекрасным ураганом мыслями, на этот раз восстановить которые вряд ли представляется возможным.