Твоя-моя победа

      — Ха?!       Каччан отстраняет от себя баночку с содовой. Содовая холодная, только из автомата — капли конденсата бегут по тонкому аллюминию. Делают пальцы Каччана мокрыми, расчерчивают костяшки. Красивое.       Изуку отковыривает взгляд от них и смотрит на чуть порозовевшее от июльской жары лицо. Светлые волосы падают на глаза, но совершенно их не прячут. Непонимание Каччана слишком очевидное.       Изуку прочищает горло и зажимает свою баночку между коленей вместе с подрагивающими ладонями.       — Я имею в виду… ты собираешься показать это на соревнованиях?       — Я дебил, по-твоему? — Каччан фыркает и опять откидывается на спинку скамейки. Они в парке, прямо напротив них пруд с карпами. Красная чешуя переливается в свете заходящего на покой солнца. Жара потихоньку спадает.       Изуку не хочет, чтобы этот день заканчивался.       — Мне казалось… — Всё не то. Изуку вздыхает и опускает плечи. Почему у него не получается не нервничать в его присутствии? Они ведь знакомы целую вечность, даже дольше. Он позволяет себе немного свободы. — Тебе очень идёт этот танец, вот я к чему. Ты выглядел… очень…       Каччан ухмыляется. Его взгляд, когда он смотрит на Изуку, яркий. Как искры. Весело ему.       — Почувствовал движ в штанишках, а, задрот?       Изуку опускает голову. Он не говорит "да", но и "нет" не говорит тоже. Каччан бы наверняка и так сам узнал. Но ему это, похоже, не очень интересно.       Он отворачивается и хмыкает. Постукивает кончиками пальцев по боку банки. Растирает капли воды по яркому рисунку. Смотрит перед собой в затяжном молчании, а Изуку использует паузу, чтобы немного подлечить своё самолюбие. Чуть-чуть.       — Думаешь, я уложу этого урода на лопатки, если станцую что-то такое на фесте? — когда Каччан снова говорит, его голос низкий и тихий. Без всякого притворства он совершенно другой. Изуку хочет увидеть ещё больше.       — Думаю, ты покажешь себя с совершенно другой стороны. Никто этого не ожидает, — осторожно отвечает он. Содовая быстро заканчивается. Изуку покачивает баночку, тяжёлую лишь слегка. Задумчивый. — А ты что скажешь?       — Нихрена. Вот что я думаю. Чтобы уложить ублюдка, мне нужно что-то другое. — Каччан допивает содовую в один глоток, но от пустой банки избавляться не спешит. Почему он нервничает? — Я учил этот танец, чтобы почувствовать движения. Мне нужно было понять, что моё тело может, а чего нет. Грёбаный хоп или тот же брейк совсем не то же самое, что эта лабуда. Даже если я пихал много гимнастических элементов, это не одно и то же.       Изуку коротко кивает. Кажется, он понимает.       Каччан поднимается, но не спешит к мусорке. Поворачивается к Изуку полубоком, окидывает его взглядом. Прикрывает глаза.       Изуку ждёт. Думает, что это важно. Что сейчас Каччан выдаст что-то, поделится с ним планами.       Но Каччан ничего не говорит. Ухмыляется уголком рта, кидает банку в урну и неспешно шагает к выходу. Неспешно — чтобы Изуку его догнал.