Твоя-моя победа

      Он никогда не думал, как именно ставятся танцы. Ему казалось, что это всегда о прозрении, как было у Менделеева или Ньютона. Что в один момент танцор грузится, а в следующее его тело уже выдаёт нужный результат.       На деле это бесконечный процесс проб и ошибок.       Каччан ставит телефон у зеркала и начинает пробовать разное. У него есть мысли по поводу музыки, но он всё ещё перебирает варианты. Вместе с тем он перебирает и движения. Его тело принимает различные положения относительно тела Изуку — непозволительно близко, невыносимо далеко — пляшет на границе дозволенного.       — Хватит ссать, — Каччан отвешивает ему несильный подзатыльник и хватает за руки, — положи их мне на бёдра, мать твою. Не веди себя, как святоша. Я тебя каждый раз в зеркале вижу, тупой ты озабот.       — Я… Я не…       Каччан закатывает глаза и жмёт его ладони себе в мышцы.       — Схвати и держи. Не мешай мне.       Изуку старается. Правда. Изо всех своих немногих сил.       Когда руки Каччана касаются его — горячие и цепкие — он позволяет им направлять. Каччан вертит им, как хочет. Выставляет в выгодном свете так и эдак. Наклоняет голову вбок, обнажая шею и ключицу. Когда двигается стремительно и уверенно, пробует что-то ещё, лямки его чёртовой майки спадают с плеч.       Это невыносимо. Терпеть вот это, всю его бешеную энергетику. Как будто рядом с реактором находиться, пропитываться ядовитой, уничтожающей радиацией. Гореть заживо. Проигрывать.       Изуку сконцентрироваться сложно, хотя он очень старается. Ему не хватает опыта, это видно. В сравнении с куда более способным Каччаном он заметно провисает, потому полностью доверяется.       Или так ему только кажется.       Потому что, когда Каччан притягивает его к себе за футболку и закидывает ему на бедро ногу, он чуть не погибает там. Неосознанно, больше интуитивно, хватает его под поясницу, сжимает талию. И шумно выдыхает.       Каччан ухмыляется. Всё его лицо от стараний усеяно каплями пота. С чёлкой, убранной назад заколками, и покрасневшими скулами сложно сказать, смущён ли он тоже. Изуку бы не поверил, если бы кто-то сказал ему, что да.       Каччан пересматривает записи одну за другой. Отбирает то, что ему нравится, остальное удаляет. Сидит у зеркала, вытянув и скрестив ноги, пока Изуку растягивается на противоположной от него стороне маленького душного зала.       Каччан склоняет голову к одному плечу, затем к другому. Задумчиво теребит нижнюю губу. Кидает напряжённые взгляды на Изуку время от времени, щурится и что-то там себе прикидывает. Не говорит ничего, пока Изуку заканчивает с пост-тренировочной частью.       Только когда он уже идёт переодеваться, Каччан одёргивает его хрипловатым:       — Завтра не приходи.       Изуку думает: вот и всё. Он не подходит.       Каччан пробовал многое, но вряд ли ему понравилось хотя бы что-то. Изуку слишком плох в этом. Ему не хватает ни опыта, ни экспрессии. Он не тот, кто поможет Каччану победить.       Он выдавливает из себя улыбку, а пальцы его в это время сжимаются вокруг ручки до боли в сгибах суставов.       — Понял, — кивает в ответ и покидает зал.       Послезавтра ему, наверное, тоже не нужно будет приходить.