Зажигая солнце

Pov: Арсений

Сегодня после разбора стихотворения с 10-ми классами я вел урок у второклашек на 1 этаже. Замена. Плохое предчувствие, возникшее у меня и застрявшее в горле и груди тревожным комом сразу после оповещения меня о внеплановом занятии, не позволяло сосредоточиться. Да и вряд ли, поставив меня приглядеть за малышами на 40 минут, коллеги рассчитывали, что я успею их чему-то научить или вникнуть в их программу. Поэтому я не особо сосредоточился на правописании… Я плохо помнил, что сегодня у 11 «б» было после обеда… И то, что я не знал, где они, тревожило меня будто сильнее, чем тишина, стоящая в классе. Затихла даже сшибутная малышня, чувствуя мое состояние. Я постоянно поглядывал на часы, каждые 10 минут, но стрелка там сдвигалась лишь на минуту… Тревога. Пронзительный громкий звук внезапно раздался во всех кабинетах. Я услышал сирену, оповещающую об опасности, и сердце мое остановилось.

***

Pov: Антон

… То, что случилось с нашим классом 20-го апреля, здорово повлияло на всю мою жизнь. На два ее фронта. Самосознание, ценности жизни. И взгляд на человека, которого я все это время совершенно ни во что не ставил. Я плохо помню тот день… Не потому, что я был в апатии, похмелье после вчерашней днюхи или полусне из-за сбитого режима и раннего подъёма, я… Все было слишком хорошо. Спокойно. У нас по пять уроков через день, мало домашки, иногда — ко второму. Потихоньку закрываем темы предметов небольшими контрольными. Теплые апрельские дни. Вчера мы с пацанами отгуляли в боулинге мой 18-й день рождения. Невыспавшийся, но довольный тем, что имею по настроению, я сидел за партой и слушал рекомендации учителя. Четвертый урок, химия. С сегодняшней лабораторной мы с Позовым справились за 15 минут, поскольку Димас отлично тащил тему соединений веществ и даже умудрился объяснить все мне. Поэтому остаток урока мы разделяли заботы Лидии Николаевны, подходя к одноклассникам и помогая с простейшими опытами. И все было бы ничего, но… Лишь до того момента, когда мы зачем-то, уже не помню, все четверо полезли в тесную кладовую, где кто-то оставил горящую спиртовую горелку… Отодвигая все ненужное со стола, мы не видя переместили ее на самый край — незаметное синеватое пламя оказалось над большой колбой, куда сливали испорченные на уроках реактивы. Не в раковину, потому что потом из них можно было выпарить примеси и использовать снова. Но в этот раз процесс был запущен неправильно. — Пересчитайте, кто-то не сдал… — Должно быть 11. — девчонки возились с ревизией, дотошно считая скляночки. В какой-то момент я услышал звонкий хлопок. Лопнула та большая колба, размером с мою голову. Давление раскидало брызги реактива и осколки по сторонам. Горелка с фитилем покатилась по полу. Мы все судорожно увернулись от волны за дверь, открытую внутрь. И она от резко навалившихся 4 тел громко и накрепко захлопнулась, врезавшись в старый разбухший деревянный проем. Вся полка с макулатурой и связки газет на полу моментально загорелись. Вонь стояла невероятная… Эти дешёвые советские краски, бумага из отходов, сухие веревки, картон — все так страшно пахло… Но я успел оценить обстановку и сразу, как учил нас ОБЖшник — пригнулся к полу и быстро оглядел каморку на наличие взрывоопасных препаратов в открытом доступе. Колбы и баночки здесь хранились по правилам, а вещества были безобидными — ничего, что бы могло быть опасно при даже простейших ошибочных экспериментах. Несмотря на крики и шум, я не поддался панике, как девчонки — я точно знал, что мы сможем выйти. Просто надо сделать это по очереди, осторожно. Я слышал, как в классе гремели парты и открывались окна вместе с жалюзи. Не все у нас знали, что этого делать нельзя — доступ кислорода только усилит распространение пламени и начнется пожар. Хотя мы уже были его пленниками… Именно поэтому, когда мы с Лехой все-таки вышибли дверь и вытолкали девчонок, я увидел, как сзади от огня падает прогоревшая в труху тонкая стенка, разделяющая кладовую и актовый зал. И постарался как можно плотнее закрыть за собой эту дверь снова. В глазах уже стояли слезы, а горло начало саднить. Запах был неприятный, но я не несся судорожно наружу, словно меня тут убивает химическая атака — я думал, что успею принести какую-то пользу и чем-то помочь. Даже справиться с пожаром, не допустить его распространение. Вовсю заорала сирена — вот, что нагнало мне страха и спешки, из-за которых я растерялся. Громкие звуки — триггер для меня с детства… Почему-то я ощущал в себе силы, за счет того, что я выше, возможно, сильнее, знаю какие-то правила и не поддаюсь слепой панике. Будто я не боялся умереть и от пожара мне это точно не грозило, я смогу убежать. В школе есть все меры предосторожности, входы и выходы, огнетушители, лестницы, хоть мы и находились на 4 этаже. Я знал, что можно спуститься на крышу 3-го — пристройки, откуда прыгать не высоко, если я здесь застряну и не уйду с остальными во время первой эвакуации. Учительница быстро вытолкала ребят за дверь класса, всех, кого видела… …Саша закашлялась ещё у двери кладовки и начала оседать к полу без сил. Думать было некогда. Я, возможно, и производил впечатление хулигана, драчуна, хама и женоненавистника, но я… Никогда не позволю несправедливости случиться на моих глазах. Я впишусь во все опасности, чтобы доказать, что я не трус и не тряпка. Мир был жесток ко мне — я не хочу из-за этого быть жестоким в ответ. Я в этой жизни мало чего боюсь из того, чего боятся обычные люди… Поэтому я, изо всех сил делая вид, что углекислый газ не режет мне зрение и ноздри, поднял скрючившуюся Саню подмышки и подтолкнул ближе к выходу. Я чувствовал, как она тяжелела. Но твердила в истерике какие-то повторяющиеся слова, значит, была в сознании. …Я ещё не понимал, что в этот момент теряю сознание я. …Чьи-то пухлые женские руки приняли одноклассницу в коридоре и похлопали меня по щекам. Я из последних сил вытолкнул себя из задымленного закопченного класса, где уже выбило окна, лопались плафоны светильников и капал пластиковый потолок. Сирена орала нескончаемо. Я даже не кашлял, сопротивляясь удушью, не веря, что оно на меня как-то воздействует, думал, что я супергерой… Последнее, что я помню — это свежий прохладный воздух коридора, где тоже везде пооткрывали окна; голоса учителей на фоне тревоги, рекомендаций робота по радио… И сухие от мела женские руки, бьющие меня по лицу с фразой «Дойди, миленький, дойди…»

***

Pov: Арсений

Нам было поручено немедленно вывести всех с первых этажей. Внизу собралась ужасная давка. Я не понимал, почему, ведь схемы эвакуации были повсюду, инструктаж и знания у коллег идеальные, выходов из здания масса. Но дети, видя дым с крыши, догадались, что это не учебная тревога, и образовали настоящий хаос. — …К стене, встаньте все к стенке! — своих напуганных круглоглазых малышей я сразу прижал руками к главному переходу, чтобы старшие, выбегающие из задымления, могли поскорее оказаться на улице и не затоптать их. В какой-то момент рядом появился зазор и я нырнул в него, забежав под лестницу — за ней находился очередной выход на задний двор, для технического персонала. Схему школы я знал очень хорошо, каждый потайной уголок. Я поддел защелку (общение с главными курильщиками школы дало свои плоды) замка и открыл проход к крыльцу, швырнув с дороги в сторону мешки с мусором, создав дополнительный коридор «освобождения». И вновь забежал внутрь школы, на контрасте со свежим воздухом чувствуя, что процент углекислого газа в здании неумолимо растет… … Детей вывели буквально через 5 минут. Давка длилась недолго и на мой поверхностный взгляд — никто не пострадал. 1 этаж рассосался моментально. Все классы собрали перед главным входом школы, где уже суетился директор и завучи со списками на случай экстренных ситуаций. Весь мой 2 класс сжался парами за моей спиной за воротами, не понимая, что происходит. Я и сам был на кипише 220, мечась взглядом сквозь очки по сторонам в толпе одинаковых людей разного роста. …Я нигде не видел 11-е. Ещё через 5 минут подъехала пожарная, медленно подплывая как можно ближе к зданию. Расписание, как выглядело их новое расписание? что четвертым? Физкультуру убрали, моих уроков нет… Химия, у них химия, они на 4 этаже! В эту секунду раздался второй хлопок. Там. Не знаю — взрыв ли это, терракт или выбитые стекла — я словил такую панику, которая быстро заставила меня выйти из всех учительских и интеллигентных амплуа и полностью потерять над собой контроль. Тело вздрогнуло и я до боли сжал ручонку мальчика, который возглавлял паровозик моего класса. — Таня! — благо, рядом со мной стояла молодая классная руководительница 1 «а». Я не помнил даже ее отчества. — Татьяна, последи за моими, п-пожалуйста, ладно? Я сейчас… — я затеребил рукав ее коричневой блузки, осторожно передвигая на свое место без объяснений, и сам рванул за ограду как бешеная собака. Хоть бы они не пострадали, хоть бы это не вышедший из-под контроля опыт с реактивами… За углом, глянув поверх толпы самых высоких учеников, я заметил, что рядом с ними стояла скорая. Лица у всех были белые и растерянные. — Без паники! Пожарные уже работают, нам ничего не угрожает, стоим спокойно, не разбредаемся! Помимо монотонного голоса директора где-то отдаленно был слышен звук раскрутки шлангов, отрывистые команды пожарников, шум клапанов и грохот аварийной лестницы. Восьмые, девятые, плачут напуганные девчонки, кто-то звонит родителям и держит младших братиков и сестричек из других классов за руки. Вот они — слава богу! 11 «б» рассеян вокруг теплицы: кто — на траве, кто — за воротами. Без портфелей и курток, растерянные, брошенные… У скорой я сразу наткнулся на троицу: Лиза, Саша и Леша, держащий лёд у затылка. Все черные, продрогшие, под одним шерстяным одеялом. — Целы? Не пострадали? — я на панике сразу пересчитал их ладонью по головам, мельком осматривая. — Антон с вами, он вышел? — я не слышал, как заметно громко и жалобно дрогнул мой всегда брутальный мужской голос, когда забегали растерянные глаза. — Он в скорой, — Лиза слабо кивнула на распахнутые белые двери кареты с красным крестом. И я с замиранием сердца метнулся за них. Чувствуя, как больно сжимается мое сердце. Антон сидел внутри, обхватив рукой живот, серый от дыма и гари. Дышал через кислородную маску, опираясь локтем на колено. Он взглянул на меня сквозь взъерошенную русую челку. Неподалеку медики успокаивали каплями учительницу химии. Быстро и взволнованно я одним шагом запрыгнул к парню, сгреб в охапку его худые плечи и изо всех сил прижал кудрявую голову к груди. Как же я боялся увидеть его в крови, без сознания и на носилках… Даже не успел осознать ещё, как на самом деле испугался. И теперь даже когда все было позади и опасность миновала, я не мог успокоиться — страх словно с опозданием вдогонку накрыл меня одной мощной беспощадной волной.

Pov: Антон

От постепенного осознания, в какой на самом деле опасности я мог оказаться и что сейчас произошло, в эти секунды я понял всё. Все ценности, о которых думал раньше, перестали быть важными. Только жизнь. Мое внутреннее настоящее Я. Реальность, душа. То, какой я есть на самом деле, без любых влияний, травм, событий, обид, целей и желаний. Исчезли все эти демонстративные показательные черты характера, которые я воспитал в своем уличном дерзком образе за всю жизнь, все мелкие нервные страхи и проблемы отошли далеко назад — осталось только желание жить. Не важно как, где, с кем, была ли моя жизнь мне противна и будет ли кто-то оплакивать мою смерть. Есть ли кто-то, кому я не безразличен… Сейчас рядом был только Он. — Господи, слава богу… Я в абсолютном детском страхе обнял учителя свободной рукой, широко и открыто. В такие моменты я жил только сердцем. Которое теперь ценило каждый удар, каждую секунду… Он обнимал меня так крепко и от души, что на несколько секунд я представил, что это действительно мой отец. Его ангел, что ли, который спас меня от удушья, оградил от огня и вывел, когда я потерял сознание в коридоре. Голубые глаза, полные искреннего страха и волнения, в панике осмотрели меня, а руки крепко взяли за плечи. — Как ты? — Я в порядке, мы были там в момент, когда колба взорвалась и все началось… я хотел потушить, но… Надышался просто… — говорить мне было трудно, дыхания хватало лишь на пару слов. Поэтому, кашляя, как туберкулёзный курильщик, я снова поднес к лицу маску с кислородным баллоном. В груди все болело, голова кружилась, поэтому я даже не пытался привстать. Хотя сил быстро вернуться в реальность — уже на 1 этаже — мне хватило. Всё-таки я наполовину богатырь, рано я себя в слабаки записал. Арсений Сергеевич сел напротив, долго и протяжно выдохнул и расстегнул пиджак. Ослабил галстук. Принесли мои вещи. Самое главное — телефон. Мне хотелось срочно позвонить маме, услышать ее голос. Только тогда я пойму, что все в порядке и я в безопасности. Мне до сих пор мерещилась угроза, что где-то рядом может случиться новый взрыв, а двери — захлопнуться… — Мне надо маме позвонить… — в бреду и спутанности я оправдался перед Поповым и завис перед экраном блокировки. По которому нужно было просто провести пальцем, пароля на телефоне не было… Я даже этого сделать не мог. — Да, да, конечно… — сбивчиво потряс рукой Арсений. …Вряд ли кто-то успел ей рассказать. Из родителей всех наших мама ни с кем не общалась, разве что паникерша тётя Афина, с которой сейчас жил Диман, уже поставила на уши всех через минуту после первого дымка. Она спокойно могла увидеть ситуацию из соседнего дома, где и работала в туристическом агентстве. — …Да. Все нормально, мам. Нас уже вывели, пожар ещё тушат. Я говорил максимально спокойно и тихо, чтобы не тревожить ее. Ещё не видел, что основная бригада тушителей работала за школой — актовый зал задело серьезно… — Нет, я был далеко. Никто не пострадал… Дойду, конечно, мам… …В тот момент она сказала мне самые главные слова, которые я никогда прежде не слышал. Я поднял глаза на Арсения. Словно в ступоре не зная, что ответить и что такое возможно в нашей семье. — Я тоже тебя люблю, мам… Те секунды, что я смотрел на взволнованное лицо учителя, в его синие тревожные глаза, налитые чувствами… Я абсолютно точно понимал его и разделял его боль. Я чувствовал то, что сейчас чувствует он. И никак не мог понять, почему. Он сидел напротив меня один и буквально дрожал всем своим телом, как маленький ребенок. Такой беззащитный, худенький и одинокий мальчик. В этом совершенно фальшивом костюме, который не был частью его настоящего. С выправленной от беготни белой рубашкой, дышал тяжело и часто, ловил каждое мое слово и взгляд, вцепившись пальцами в откидную скамейку скорой, на которой сидел… Будто был готов сказать мне, что дороже меня у него никого не осталось.