Зажигая солнце

Я не помню, как оказался на улице, посреди дороги, под светом фонарей. Вокруг уже начало темнеть. Я переставлял будто бы не свои парализованные ватные ноги, твердя в голове одну и ту же фразу — «Меня выгнали из дома, у меня больше нет семьи, у меня нет будущего, у меня нет жизни». Все закончилось здесь и сейчас. Я потерял все. У меня в трясущихся руках, местами запачканных в засохшей крови, был только телефон. Перед глазами стояла картина огромной фигуры отчима, который сидит в позе шара, опустив бритую голову между колен, держа ее толстыми руками. Которые были неглубоко порезаны, видимо, в попытках сопротивления и защиты со стороны мамы ударами ножа. Саму ее я не сразу заметил в углу зала, за разбитой балконной дверью. Сухую, худенькую, с поджатыми ногами в тапках, в махровом стареньком халате, спрятавшуюся от всего. Она плакала и, в сумасшествии надрывно рыдая, велела мне убираться. Не поднимая головы — лица ее я не разглядел. «Забирай свои вещи и уходи, чтобы глаза мои тебя не видели! Тебя и твоего отца!» Я, не помня себя от страха и обиды, вылетел из дома, убегая как можно дальше… Едва не захлебываясь той же беспомощной детской истерикой. Но далеко уйти я просто не мог. Я не верил, что она меня прогнала… В абсолютном тумане, без вещей, на скрытой внутренней панике я бесцельно брел по проспекту прямо, в одном направлении, не замечая редких людей вокруг, в которых постоянно врезался. Машины летели мимо, светя фарами в темноте, сигналили непонятному высокому парню, который чуть ли не валился на прохожих и проезжую часть, отталкиваемый всеми, как сбитый бродячий щенок с истощением. И тогда везде я начал видеть только одно. Неоновый нож вместе с вилкой на вывеске мясного ресторана… Пилюли в логотипе аптеки… Узел из морского каната на рекламном плакате какой-то фирмы… Все подталкивало меня к одному… Доводило до панической мании, навязчивой идеи все это просто прекратить. Одним поступком, на который я все это время не мог решиться и просто играл. В жизни моей больше не было смысла, не было никого, никакой опоры. Мир уходил у меня из-под ног, я шатался и не мог ни за что ухватиться, никто не подавал мне руки. И я падал, падал на асфальт, больно натыкаясь на поребрик, сдирая ладони, но не чувствовал боли. Я ужасно боялся поддаться и сделать это просто от страха, как загнанный зверёк. Мне казалось, что это единственное, что я теперь мог предпринять.

Pov: Арсений

Что ж. Такие шумные, старомодные корпоративы под шансон с пьяным ведущим явно не по мне. Как и вообще любые вечеринки. Я чувствовал себя не в своей тарелке: стол был ужасно неудобным и низким, места для локтей, которые уже из последних сил держали мою голову, не было, мимо то и дело ходили другие гости душного ресторана, периодически в хмельном веселье задевая меня частями тела. Я весь вечер то и дело поглядывал на телефон, словно в тревожности, ожидая чего-то. Будто бы я мог кому-то понадобиться, словно неотложная помощь… И вдруг экран радостно загорелся знакомой фотографией на черном фоне приложения. Это был Антон. Он никогда не звонил мне, мы общались только в диалоге. Я несколько секунд просто не верил и не понимал, что не так с моим телефоном, почему я вижу этот вызов? Не ошибка ли это? Я выпил половину бокала шампанского — это не могли быть галлюцинации. Но собрался я моментально. Схватил Айфон в руки и как ни в чем не бывало, словно я не удивлен и всегда готов его слышать, ответил чрезмерно добрым и привычным голосом учителя. — Ало? Наверняка над каким-то причастным оборотом сидит или не может привести аргумент для сочинения, скучает, болтает ножками над головой, крутит ручку… Но в следующие секунды лицо мое медленно поменялось. По телефону я услышал полнейший бред. Это была настоящая несвязная истерика отчаянного и напуганного ребенка. Но я не растерялся и тогда. — Антон? Где ты сейчас? Музыка как на зло заглушала важные слова в его неразборчивой речи и я плохо понимал, что он твердил мне разные указания одного и того же адреса. И адрес этот был в нескольких кварталах от ресторана, на набережной реки. — Антон, послушай — никуда не уходи, слышишь? Будь там, я рядом, сейчас подъеду за тобой. — я зажал пальцем одно ухо и нагнулся, будто смогу увернуться от звуковых волн. Но так я только привлек лишнее внимание, хоть за столом уже почти никого и не было — все танцевали.

Pov: Антон

Его уверенное «Я рядом» в момент успокоило мою сумасшедшую дрожь. Я смог хотя бы немного расслабить задубевшие мышцы и угомонить психованную истерику. Медленно перетекающую в стадию «тихо плакать, смирившись с жестокой судьбой». А не орать всем вокруг, что я хочу опрокинуться за перила в речку, на которые опирался спиной.

Pov: Арсений

Но мой уход, хоть я и был здесь самым неактивным и молчаливым, не остался незамеченным. Уже на выходе из зала цепкие женские руки легли на мои холостяцкие плечи. — Арсений Сергеевич, миленький, ну постойте, неужели покинете нашу теплую компанию так скоро? Первой заявила права на мою свободу наша технологичка. До ужаса неприятная полная тетка. — Мы же ещё не обсудили программу, детей… — Меня в данный момент волнует один конкретный ребенок. — я спешно и рвано одернул на себе пальто, туша искрами строгости из глаз веселую прыть Настасьи Михайловны. — И мне его надо спасать. Это был мой личный триггер. Мой собачий инстинкт на спасение ребенка. Ведь на улице сегодня тоже было… холодно…

Как и в тот самый день, когда из моей груди навсегда вырезали отцовское сердце.

Я мчался до этой улицы словно за мной гнались гончие смерти. Через все ограничения, знаки, сплошные, собрал на свои номера несколько штрафов на таком коротком, но сложном промежутке. Хвала Господу — никого не сбил и не наткнулся на патрульных. Я только и мог думать о том, что она… Что он сейчас там замерзает. И плачет. Ища глазами того, кто сможет его согреть и не позволить жизни покинуть… И только светофор в районе местной детской музыкальной школы заставил меня остановиться. Я закрыл глаза и бесшумно выдохнул, не убирая с руля рук, переводя пыл, стараясь угомонить внутреннюю дрожь. Такой я ему не помогу, а только усилю его нестабильный эффект. Калека ринулся помогать другому калеке… Я глянул на цифры на светофоре и открыл бардачок. Мой запас на случай рецидива. Бутылка с водой, хруст пластинки блистера… Я смотрел перед собой и беспощадно и уверенно крошил таблетки успокоительного в узкое горлышко, ломая их в мелкую крошку. Доехал до обозначенного в паническом состоянии места на набережной я минут за 7. Найти Шастуна было не проблема — высокий худой и дрожащий мальчик в черной куртке сразу привлек мое внимание. Он стоял там как неприкаянный, медленно крутился вокруг себя, переступая с ноги на ногу в полной растерянности и апатии к миру. На ветру. Со слезящимися красными глазами и сжатыми зубами. Не знал, что ему делать, где он, куда идти. Я вылетел из машины, не глуша мотор. И (хоть наверное и нельзя было) сразу же сгреб его в охапку, поворачивая лицом к себе. — На, на, пей, просто пей. — я сразу же взял его за плечо покрепче, ведь не знал, в каком он уже состоянии и принимал ли что-то за это время сам. Не для успокоения… И вложил в трясущиеся красные от холода руки бутылку с водой. У реки было в разы холоднее, чем во дворах, солнце давно скрылось за серыми облаками, казалось, что время повернулось вспять и сейчас суровый октябрь, когда дожди хлещут по щекам, а ветер вырывает зонты из рук… Растрепанные волосы, напуганное лицо, занемевшие губы, едва получаются несвязные слова… Внешне он держался сам, с ним было все в порядке. Хорошо, что я все-таки повременил с вызовом скорой на тот же адрес вперёд меня. Парень даже не заметил, что вода в бутылке была мутноватой и доверчиво начал пить. — Все хорошо, все в порядке, — и пока Антон делал жадные глотки, хотя бы несколько секунд отдыхая от душащей его истерики, я отвёл взгляд на мосты, и обнял его плечи обеими руками. Я заберу его. Все. Сегодня это было окончательно. Этому решению и обстоятельствам, какими бы они ни были, я рад и благодарен. Я наконец-то чувствовал облегчение, хотя думал, что лучше для меня будет его отпустить. И для него самого — с этим смириться. Но сейчас я ощущал в себе силы — помочь ему все перебороть.

***

Теперь мое сердце было спокойно. Я ехал ровно и не спеша, с включенными фарами, по привычной гладкой дороге. Ночь. Я часто переводил глаза на зеркало внутри салона, через которое видел, что Антон уснул. Держа на коленях эту успокоительную бутылку, как единственное, к чему он мог моментально обратиться за помощью или отвлечься. Я вернул глаза на пустую дорогу и едва улыбнулся. Точно дитя. Мы заехали на парковку под окнами моего двора и я заглушил двигатель. Осторожно накинул парню на голову капюшон его черной куртки, натянув на глаза максимально, чтобы не разбудить. А, вынося его на руках из машины, понял, что это вряд ли уже сегодня возможно. Поэтому удобно подхватил под колени и направился к подъезду. В доме работал лифт. Я был настолько рад хотя бы так нести его в свою обитель, что совершенно не замечал и не стеснялся людей у парадной. — Здравствуйте… — и абсолютно на автомате вежливо и добродушно кивнул местной старушке, которая гуляла с рыжей собачкой по привычному маршруту в столь позднем часу. Она проводила меня удивлённым взглядом, даже не услышав моего обращения. …Я смотрел на него, лежащего на своей постели. Тихо сопящего, безумно уставшего, измученного волнением и невероятно красивого… С густой кудрявой челкой, детским лицом, нежными пухлыми губами, крошечной родинкой на кончике носа, ростом 180 сантиметров, длинного, худого, согревшегося и такого близкого для меня. Ближе, чем все остальные 23 в этом особенном 11-м «б»… Я шумно выдохнул, протирая основаниями ладоней слезящиеся от сигаретного дыма чувствительные глаза. Я все время видел только его, хоть себе в этом и не признавался. Я выделял его с самого начала. Одного — из всех. Он поразил меня в самое сердце. Без единого шанса противостоять. Всё. Я больше ничему не позволю с ним случиться. Я никому не отдам его судьбу и не позволю ломать эту юную жизнь. Теперь этот мальчик мой. …Какая же сложная жизнь была у парня. Столько испытаний не выпадало даже на долю взрослых в самые тяжёлые времена. И он шел по этому пути с улыбкой. Бесконечно и искренне смеясь… Я вляпался во все это. Теперь — окончательно и бесповоротно. Потому что полюбил.