Зажигая солнце

Pov: Антон

По ощущениям я точно спал не меньше трех дней. Поэтому память мне отбило как за неделю пьянки или от трех бутылок паленого коньяка за раз. Я, как очевидно и уже не удивительно для меня, проснулся не у себя дома. Мама не шумела пылесосом, а бабушка — мясорубкой. Отчим в это время нежизнеспособен. Девятое мая? Первое? Почему такая тишина — все ушли по магазинам к праздничному столу? После этих недолгих рассуждений в своей голове я решил всё-таки открыть глаза и оценить обстановку — я вероятно действительно был не в своем доме. А хер знает где и возможно даже в другом городе. Помню я свое шестнадцатилетие… Первое, что мне бросилось в глаза — пушистый белый коврик около кровати. А выше — стены странного лилового цвета. Почему? Блять, стоп — я че с девчонкой переспал? И ещё и вырубился у нее — настолько был пьяный? Вроде как руки-ноги целы, я в трусах. В секс-рабство меня не продали. Я огляделся, но голова кружилась, поэтому изображение поплыло. Я начал ёрзать по кровати и упёрся руками в пол, свесившись и рыская в поисках кед. Солнце льет в окна — который вообще час? Где блять мои вещи, че так тихо? Почему комната такая маленькая? Че за, блять, игрушки на комоде?.. — Доброе утро. Пересравшись, я поднял голову на хозяина этого бархатного мужского голоса. И хозяина этой квартиры. А судя по его виду — хозяина, блять, меня в кожаном ошейнике на поводке. Это был Арс. Осмотрев мое худое туловище, торчащее из-под одеяла, беглым хитрым взглядом, учитель, опираясь на дверной проем со скрещенными руками, продолжил вгонять меня в полоумный ступор. — Что-то потерял? Ебать, ну это же не видение? У меня такое бывало — конечно же, от паленого коньяка. Это уже семнадцатилетие. Я глянул под кровать, будто сбросив настройки зрения до заводских, и вновь поднял свое перекошенное сном, с полосами на щеке от подушки и открытым ртом ебало. — Надеюсь, не свою девственность. — шутить и связывать буквы в слова у меня получалось. Значит, сейчас я пьян не был. И по ощущениям — достаточно хорошо отдохнул и выспался. И как бы раз уж я в таком виде в такой компании… потерять девственность я был бы совершенно не против.

***

После такого пробуждения я никак не ожидал, что Арсений пригласит меня на спокойный, уютный и размеренный вкусный завтрак. Все было так чисто, свеже приготовлено, горячее. Дорогое. Два поджаренных яйца, сосиски со вкусом мяса (!), а не бумаги, огурец тонкими ломтиками, мягкий хлеб с семечками. Фруктовый сок. Арс пил кофе и ел то же самое. Это гостеприимство, словно мы давно уже одна семья и проводим так каждое утро, и его внимательность и неспешность расслабили меня и подтолкнули к полному доверию. Я решил все же рассказать ему, что я начал вспоминать о случившемся… — …В общем в очередном недоперепое он сорвался, — я сделал пару глотков сока. — Нашел мамину заначку. Арсений слушал меня внимательно, не отвлекаясь даже на остывающий кофе, который манил его ароматом. Он, подперев голову руками в гибком замке, лишь наблюдал за тем, как я охотно уминаю угощения как дома, без всякого стеснения и соблюдения приличий. Мне с ним было невероятно комфортно и по себе. Казалось, что я быстро оправился от всего вчерашнего, да и вообще — от многолетнего стресса. — Она, как оказалось, откладывала деньги для меня, чтобы после выпуска я уехал из города и от этой проклятой жизни… — я грустно сгреб остатки яичницы на край тарелки. — Отчим бесконечно твердил, с самого своего прихода, что я уже сам должен нести ответственность за свою жизнь, сам должен себя кормить, сам должен зарабатывать, — я так быстро разгонялся в эмоциях, когда этого урода нет рядом, что чуть не потерял контроль. — что я уже не ребенок, что я не маленький!.. От дерганий я расшатал стол и слегка расплескал кофе из красивой кружки Арса с золотой каемкой. Он тихонько опустил мою руку с вилкой, сжатой в кулак, и отставил свой напиток подальше, реагируя максимально спокойно. Обычно после этого на меня летели побои, поэтому я в страхе замер, не зная, чего ожидать.

Pov: Арсений

— … Антон. — мне было так приятно называть его по имени и касаться его руки. Осторожно — ведь это левое запястье, без маскировочных браслетов. — Ты никому ничего не должен. — я посмотрел в его зелёные глаза. Стараясь не изливать в этом жесте всю свою сердечную любовь и сострадание, в которых просто жаждал искупать парня. Я понимал, насколько он травмированный ребенок в душе, и что это клеймо преследует его уже многие годы. И что мои слова никак не помогут. Антон до сих пор не знает, кто он такой, не считает себя главным человеком в собственной жизни. Моя задача определенно ему помочь. — …Можешь жить у меня сколько захочешь. — утвердил я дополнительным кивком эту фразу ему в глаза. Не дослушивая историю до конца и переключаясь на ещё теплый кофе, чтобы дать ему подумать. — Правда? — осторожно и подозрительно переспросил парень. Но я видел сквозь его кожу, как он светится и улыбается изнутри. Это вызвало у меня настоящий прилив солнца внутри, будто бы он зажёг его на летнем рассвете. — Ну только если тебя не испугает, что мы будем чаще заниматься… — Заниматься чем?.. Это его точно напугало. А реакция Шастуна меня, если честно, слегка завела. Я выдал это мимолётной улыбкой. — Ну как чем, Антош? — сделав максимально непринуждённый вид, ответил я, следуя своему поведению как дома. Ведь я был дома. И не привык вести себя иначе здесь при каких-то других людях, которых в этой квартире не появлялось уже много лет. — Русским, конечно. — ответил я, потомив, смакуя первый глоток кофе и не поднимая глаз. — Или ты решил ещё и литературу вдобавок сдавать? — я собрал со стола ненужную посуду и отошёл к раковине. — Нет. — скромно послышалось за спиной. — Не пугай мое филологическое сердце… — я поднял глаза к шкафчику, припоминая, есть ли у меня что-то вкусное из сладостей. Параллельно моя посуду. Парень обернулся. — А кстати — что это за комната, где я спал? Выглядит, как детская. Здорово, что его не волновало то, как и в каком виде он там оказался. Но при упоминании этого слова я почувствовал тяжесть в груди, которая склоняет меня в горячую раковину с измельчителем отходов внутри сливной трубы… — Детская… — произнес я тихо и мрачно. — Дочка иногда приезжает. — все же смелости сказать об этом у меня хватило, и это даже оказалось не так тяжело. Повисла пауза, но я незначительно гремел кружками, убирая их в шкаф, чтобы как-то отвлечь себя от табуированной для меня темы. Антон завис над тарелкой и о чем-то задумался. — Как мама отреагировала на отчима? — осторожно натолкнул его на продолжение рассказа о своей семейной драме я, вернувшись на место перед парнем с корзинкой печенья. И сразу взял одну, чтобы не смущать его. — Мама… — парень пробежался глазами по столу, не поднимая приборов, будто потерял последний листочек со сценарием. — мама сорвалась на мне…

Pov: Антон

Только вопрос Арсения заставил меня впервые вспомнить картины вчерашнего вечера. И мамины слова. Я ведь так и не понял, почему она себя так повела. Я думал, что она действительно меня ненавидит из-за отца и проклинает нас обоих, да и домашние конфликты все эти 3 года были из-за меня, так или иначе… Но ее таблетки ей помогали — источником агрессии был только дядя Саша. Мама давно поборола свою проблему, как мне верилось до вчерашнего дня. Неужели это был настолько сильный всплеск, что все вернулось? Я никогда не задумывался, а есть ли и у нее какие-то личные переживания на этот счёт, какие у успокоительных побочки? Она ведь жила в аду все это время, не могла выгнать отчима, все ему прощала, была холодна ко мне, чтобы он не ревновал. Стокгольмский синдром, так это называется, я слышал по телеку. Неужели он сломал ее? И что теперь вообще будет с нами дальше? Что было вчера после моего ухода?.. — Антош… — Арсений Сергеевич заметил, что я выпал из разговора и разглядел в моих глазах военные вертолетики и флешбеки вчерашнего. Я вернулся к чаепитию и ничего больше не ответил. И он понял меня. Он не станет настаивать на разговорах, на правде, на всей моей биографии и полной исповеди. Мне нужно добрых дня два, чтобы все хорошенько обдумать…

***

Сегодня Арсению Сергеевичу предстояло поработать из дома и провести переводной теоретический экзамен у младших. Учитель перешёл в дистанционный формат, чтобы посидеть со мной и помочь мне адаптироваться, чтобы я не оставался один. Но весь день он лишь сидел в зале перед камерой ноутбука и был очень занят. Я проходил мимо двери, одиноко и застенчиво шатаясь по пустым комнатам с высоченными потолками и поглядывая на его спину в пиджаке. С кошкой, которая у него жила, мы как-то не поладили — подходить ко мне пушистая «ночь» отказалась и предпочла с презрением наблюдать меня со стороны, явно транслируя, чтобы я отсюда убирался и не «метил» ее территорию и человека. Насколько же я был морально отчаян и угнетен, что чувствовал негативное давление даже от чужой кошки?.. Конечно, Арс несколько раз заверил меня, что я могу в любой момент по любому вопросу обратиться к нему, если почувствую тревогу, одиночество или страх. Я чувствовал все это внутри, хоть и приглушённо, но постоянно и не мог выплеснуть и показать, ведь рядом был Он. Я находился на его территории, в его границах, мыслях, жизнеустройстве, быту, ауре, порядке и правилах. Здесь его бумаги, его зубная щётка, вещи, постельное, посуда, продукты, из которых знакомы и привычны мне только соль, хлеб и кофе. Брать что-то я стеснялся, двигать, перекладывать и готовить — тоже (да и вообще не умел, а только портил). Мои пожитки и все, что хоть как-то могло меня успокоить в реальности, осталось дома. Я не знал, когда мама сообщит о «благоприятном» дне, когда я смогу вернуться, и вообще как она себя чувствует. Я звонил несколько раз, но телефон ее был выключен. Соседка сказала, что никакого шума и ментов на этаже не было. Бабушке я пока сообщать не хотел. Мама наверняка знала, что я пошел к Димке и вообще могу у него пожить, так как тетя Афина с дядей Аполлоном улетели в Грецию и оставили хату в его распоряжении. Я ужасно переживал из-за отчима. Боялся, что он может что-то сделать… С собой или мамой. Мне было невероятно не по себе, когда я сидел под дверью зала и дико хотел разрыдаться на плече у Арсения Сергеевича, который бодро и привычно вел уроки у 8 класса через Скайп. Но как бы я ни храбрился, ночью мои нервы всё-таки сдали…

Pov: Арсений

После занятий и работы я переоделся и быстро принялся готовить ужин по скромным пожеланиям своего такого застенчивого вдали от толпы гостя. Они были очень примитивными и размытыми, поэтому я вовсю увлекся экспериментами, стараясь над каждой деталью макарон по-флотски и гадая, понравится ли ему. Закончил я около 8. Заглянув в комнату к парню, где все это время было тихо, я увидел его спящим. Прямо в одежде. Стало быть он действительно устал. И физически, и морально — просто был истощен. Так вежливо и мило, что он лишний раз даже не разбирает постель, чтобы не запачкать красивое белье, ведь этот дом для него чужой и он здесь только гость и даже обуза, как ему казалось. «У вас и без того хватает забот», — неловко улыбался он на каждое мое предложение о комфорте. Я опустил глаза и тихонько закрыл дверь, сворачивая кухонное полотенце. Пусть лучше он будет несколько дней в апатии и покое, чем в истерике и необдуманных поступках между двух огней где-нибудь по друзьям, районам или отделениям. За алкоголем и сигаретами. Тогда я ещё не подозревал, чем обернется эта тишина…

***

Было около часа ночи, когда я зашёл проведать покой Антона. Он все так же спал, и я не сразу заметил, что поза была уже другая. Неестественная. Скрюченный парень поджал колени к груди, правой рукой обхватил живот, обнимая себя, и уткнул голову в плед. Тот был смят, словно в терзании. Будто бы мальчику снился лихорадочный кошмар. И кошмар этот я в следующую секунду увидел наяву. На его кофте в районе запястья я заметил темное бордовое пятно. Засохшей крови на сером свитерке. Рану судя по всему он нанес себе часа два назад… Мое сердце сжалось с невыносимой болью. Оно тупо ныло все это время, пока я пытался заснуть и спал, хотя поверхностно, стараясь это игнорировать, ведь за многие годы привык к такому состоянию. Осторожно, почти не дыша, я попытался закатать его рукав, не разбудив самого Антона. Разумеется, это причинило ему боль, но проснуться из глубокого сна он просто не смог. И только сжался ещё сильнее, напрягая каждую клеточку слабого, измученного нервами и стрессом тела. Он сделал это лезвием, отломанным от одноразовой бритвы, которую, видимо, нашел в моей ванной. Я убрал руки от его запястья и тяжело вздохнул, невесомо и нежно поглаживая Антона по ноге. Затем принес аптечку, чтобы хоть как-то попробовать перевязать порезы. Изо всех сил стараясь не потревожить его и не напугать, я перелез на середину постели и осторожно переложил его голову себе на колени. Он, вероятно, понял, что я что-то с ним делаю, но не нашел сил на это реагировать и сопротивляться. Поэтому полностью доверился, засыпая у меня на руках… Я затянул бинт на запястье поверх кофты потуже, чтобы он не сполз ночью, но и не доставлял парню дискомфорта. На двойной узел, чтобы Антон не смог задрать рукав снова… Ему было так больно на подсознательном уровне, что парень весь сжался беззащитным ёжиком и спрятался в моих объятиях, зарываясь носом в складки домашней одежды. В этот момент мое сердце билось так часто и сильно, что мне казалось, оно разбудит его быстрее чем я, если заговорю с Антоном вслух. И я заговорил. — Тише… — я замер, слушая самого себя в оглушающей тишине детской комнаты, где я больше никогда не буду отцом. — Тише — я рядом. Все будет хорошо. — я успокаивал так свою новорожденную девочку, когда та в безумной тоске и страхе звала своим криком мать. Которую никогда и не знала. — Больше никто не причинит тебе зла. Я сидел посреди кровати со слезами на глазах и тихо укачивал его как собственного ребенка. — Я не позволю, — дрогнул мой голос в клятве. Все. Я прикипел к нему всем сердцем. И теперь очень отчётливо ощущал Его боль в своей груди.