Зажигая солнце

Pov: Арсений

Рано утром, задолго до своих дистанционных уроков, убедившись, что Антон ещё очень крепко спит и не собирается просыпаться даже на запах моих корявых блинчиков, я поехал к психологу, который вел его класс с первого года и знал биографии и характеры каждого ученика. Он принял меня незамедлительно. Слова его впечатлили меня до глубины души. — Его инфантильное поведение и капризы, трудности с концентрацией и нервозность — все это следствие его глубокой психологической травмы. — Леонид Владимирович смотрел на меня внимательно, спокойно сидя в раскрытой позе в кресле напротив. В то время, как я переживал и кусал губы и пальцы, будто он считывает мои личные травмы и комплексы. — Корни проблемы ложной самоидентификации и ложного самосознания находятся в его детстве, которого у него по сути не было. Он просто не прожил все те моменты беззаботности, безответственности, лёгкости, радости быть ребенком, делать все, что душе угодно. Он очень любопытный и энергичный мальчик с самого юного возраста, это я точно могу Вам сказать. — мужчина очень уверенно покивал. — Но его не водили на спортивные секции. Ему не позволяли рисовать на стенах. Залезать на деревья, раздирать коленки, прыгать по лужам. Не покупали дурацкие игрушки, которые были у всех. Поэтому он добивался внимания капризами, громкостью, провокацией, а среди неугодных сверстников — слабых или конкурирующих — унижениями, силой и демонстрацией превосходства. Ему всегда внушали, что он должен «быть мужиком», лучшим, лидером. И если не он — то его. Поверьте, я хорошо знаю этот тип личности, я исследовал его в рамках своей магистерской. Антон Шастун всегда идет в лобовую атаку, если чует хотя бы малейшую угрозу и соперника со стороны мужского пола, но не потому, что чувствует в себе силы и сражается… — Защитная реакция, — я тихо кивнул и опустил глаза. — Поэтому он и отнесся к Вам так остро и враждебно с первых дней знакомства. — психолог все же включил меня в обсуждение поведения Антона. — Вы произвели на него впечатление властного и сильного человека. А заботы и помощи он в такого рода личностях не видит. — Леонид Владимирович сделал долгую паузу, завершая монолог характеристики ученика. — В остальное время он прекрасно концентрируется на кропотливых заданиях, вполне усидчив, смышлен, внимателен и находчив. Им просто нужно заняться. И на это уйдет немало времени. — …Он увидел во мне отчима? — я все же осмелился шагнуть дальше и поднял на внимательного мужчину сощуренные опасливо глаза. — Полагаю, что так. Ну а его чрезмерная половая активность, да и ориентация, связаны с вышеперечисленным напрямую. Я опешил. Удивительно и неловко, но психолог знал и об этом… Неужели ему удавалось разговорить Антона в моменты становления его личности в трудные годы? Он не мог никому доверять в семье. Друзья вряд ли бы приняли его, задиру и провокатора, с такими наклонностями. Выходит, он находил в себе силы обсуждать какие-то проблемы с ним. — Он созрел достаточно рано и гормоны в сочетании с ненавистью и страхом перед мужским полом породили такую реакцию. Антон воспринимает секс и свое тело как способ разрядки и выплеска накопившейся энергии. Злости. Обиды на родителей, родного отца, возможно, так он даже наказывает самого себя, представляя акт в грубой форме с кем-то похожим, своего пола… — слова Леонида Владимировича вызвали у меня мурашки по коже. — Подробности стоит обсудить уже с сексологом, это не по моей части, — все же быстро очертил границы субординации мужчина, сев в кресле удобнее. — мальчику уже есть 18 и если его это беспокоит, я могу дать хороший контакт… — Ну а порезы?.. — я будто с некой ревностью к вторжению в якобы «нашу» с Антоном личную тему перебил психолога. — Ему нравится причинять себе боль в наказание за что-то? Мужчина поменялся в лице, пытаясь точно сформулировать ответ. — А это, уважаемый Арсений Сергеевич, своеобразная имитация инстинкта «младенческого крика». Меня передёрнуло от крупной россыпи мурашек. В голове прозвучал детский крик… Я уже слышал его. В последний раз, когда был в праве держать на руках свою собственную дочь. — С целью привлечения внимания. — пояснил мой собеседник, глянув на меня поверх очков, заметив, что я задумался. — Он кричит всем окружающим о том, что нуждается в помощи, что боль моральная раздирает его изнутри и он в силу возраста просто не может справиться с ней один, сбежать от нее, скрыться. Она заперта в его теле. Поэтому он перебивает ее физической. Которой, поверьте мне, совершенно не боится… — этой интонацией и выражением лица психолог намекнул мне абсолютно точно о побоях мальчика внутри семьи с самого раннего детства. — … Не понимаю, как Вы говорите об этом так спокойно… И все эти годы… просто наблюдаете со стороны? — Арсений Сергеевич, я всего лишь школьный психолог. Не в моих силах спасать жизни, если того не хочет сам пациент. Ну и его… Родители в том числе. У меня связаны руки. Но руки не связаны были у меня.

***

Вернувшись домой, уставший за эти два часа словно после диалога один на один с самой смертью, я почувствовал, что родился заново. С этого момента и моя жизнь полностью изменится. Я в полной тишине зашёл в зал, будто бы с тяжёлым грузом на плечах, и увидел посреди комнаты его. Парнишка сидел около журнального столика на полу, съежившись и обняв коленки, на которых лежал его подбородок. Он скромно и беззащитно поднял на меня свои большие зелёные глаза, с которыми в жалобности не могла посоревноваться даже Ася, когда просила у меня еду. Она, кстати, недовольно обнюхивала все пространство вокруг парня на расстоянии безопасности, словно он уже несколько часов не подаёт признаки жизни. Я наклонил голову, мысленно говоря ему, как устал и все переосмыслил, и чуть ли не сполз по дверному косяку так же на пол на его уровень. — Я думал, ты оставил меня, чтобы я ушел сам, — спустя минуту тишины произнес растерянно и скромно Шастун. — Нет, солнце, — быстро и тяжело ответил я, понимая печальную природу такого его мышления. И что мне придется над ней работать. — я ездил по делам. Я снял пиджак и как-то обреченно бросил сумку на пол в углу. — Если я захочу, чтобы ты ушел — я скажу тебе об этом. Теперь у нас только такой язык общения. — я произнес это мрачно и строго, но только потому, что мысленно ругал за ужасное обращение с Антоном его семью. Мнение и настроение членов которой парень, видимо, всю свою жизнь в тревоге и страхе угадывал по шуму шагов, мимике, тональности голоса, жестам и интенсивности запаха алкоголя или таблеток. Теперь я решил, что буду всегда и во всем позволять ему быть ребенком. Разрешать вести себя свободно, ничего не запрещать, поддерживать любые его инфантильные идеи и ни при каких условиях не внушать быть взрослым, серьезным и сдержанным. Я знал, что он это прекрасно умеет и без меня. Я по сути своей должен стать для него тем отцом, о котором Антон и мечтал…