Зажигая солнце

Pov: Арсений

После этих выходных Антон очень заскучал по своей семье. По матери. И дому. До выпускного оставалась неделя. Перед ним парень решил вернуться домой, разобрать вещи, если их ещё не пропил или не выбросил отчим. И наладить отношения с мамой, ведь ему казалось, что после ее терапии, вернулась ее та детская любовь к нему. Я отпустил его со слишком плохим предчувствием. Внутри оно не отпускало меня уже давно. Я часто думал перед сном, что же будет дальше, но решаться поговорить с ним об этом не осмеливался. Ведь каждое утро у нас было сказочным и казалось, что так будет всегда и ничего плохого с нами случиться просто не может. И вот после возвращения домой Антон действительно пропал с нашей связи почти полностью. У меня был только его номер, на который он отвечал один раз в день и то, чтобы сказать, что сейчас не лучшее время или что он перезвонит. Я слышал на фоне пьяный галдеж… У меня была его страничка в Инстаграм. Куда он естественно ничего не выкладывал после одной «прикольной» фотки. Где он в белой футболке, в старом дворе, под стеной ливня, весь мокрый, выжимает края и улыбается как ребенок. Чисто и невинно, глядя в сторону. Это я его снял в тот день. Он хотел запечатлить этот момент, самый счастливый и яркий в наших «каникулах»… Во ВКонтакте профиль он удалил давно. Ещё когда переживал стресс после ухода из дома. Поэтому я целыми днями ходил по тусклой, мрачной и будто заброшенной без него квартире в одном халате, игнорируя требовательное мяуканье голодной Аси, только лишь ожидая нашего созвона или весточки от него.

Pov: Антон

…Он снова возник в моей жизни. Этот ад. Мама наотрез отказывалась отпускать меня обратно. Ее манипуляции жертвы всегда работали на мне отлично. И в конце концов быстро вернули в состояние до ухода. Отчим по-прежнему пил. Дома практически не осталось вещей. В кухне на старом крашеном деревянном полу по углам скопился пух, залетающий в дом через распахнутые окна. Дохлые мухи в оконных рамах. Но посуда и все вещи чистые. Мама находила, чем себя занимать. Но не бралась за обновление окружения глобально, будто боялась менять жизнь кардинально. Зато я видел, как с тарелок стёрты узоры от трения жёсткой губкой. Как истерт утюг от глажки. Как до хруста накрахмалены простыни и выстиран из одежды цвет… Тетя Оля, наша добрая соседка, на лето уехала на дачу. Поэтому защитить меня больше было некому. Но я не боялся. Я не боялся больше испытать этот страх и боль, потому что из этого теперь был выход. Я не бежал от них. Я пришел, чтобы с ними столкнуться. Столкнуться с Ним. И остановить. Первый раз, когда мне удалось повысить голос и завалить это тело проспаться вместо удара меня в ухо, был уже на второй день моего возвращения. Я не сказал Арсению, на сколько уехал специально. И себе об этом не говорил. Я буду здесь столько, сколько понадобится. Как думал и Арс, укачивая проснувшуюся Кьяру на своих руках. Весь третий день, пока отчима не было дома, мы с мамой говорили о моем и ее будущем. Она тряслась надо мной с кулечком денег, приготовленных заранее, и умоляла уехать из города вместе с моей «девушкой». Я собирал вещи по 2 коробкам. Мусор. И мои личные, одежду, тетради, приставку. И пытался твердо, хоть и ещё тихо, дать маме понять, что я все уже решил и буду поступать в ВГУ здесь. Она, конечно, много охала, едва сдерживая истерику. Но я постоянно держал в голове образ той девочки, маленькой Майи, благодаря которой я впервые почувствовал, что теперь не боюсь взрослых и способен защищать слабых. Следующий скандал в нашей квартире произошел на четвертый день. Отстоять маму и ее деньги, чтобы та увезла их в банк буквально по моей насильственной просьбе, я перед недоперепившим извергом смог. Но это стоило мне разбитой губы и рассеченной кожи головы у линии роста волос. Даже дверной косяк треснул тогда… Мама проявила себя храбро, накричав на отчима и велев ему убираться из дома. Потом, конечно, много плакала, жалея о том, что рушит уже и без того несуществующую семью. Я отвлек ее, специально попросив обработать мои ранки. Моя мама волшебница. Благодаря ее манипуляциям, следов почти не осталось. Синяк на голове скрывали мои кудри, губа распухла не сильно. Мне нравилось, что она снова за мной ухаживает. И гладит по голове так ласково, что внутри распускается тепло. Признаться, я в момент, когда она промакивала мою ссадину перекисью на кухне, даже забыл на время про Арса…

***

Он позвонил вечером, напомнив о себе. Я перепугался, но быстро восстановил наши отношения в голове. Мы давно не разговаривали и мои события за эти дни явно перебивали по судьбоносности его. — Да, Арс, привет… — мягко ответил я, смущаясь изначально, чтобы дать ему понять, что я устал и выжат эмоционально. — Хух, наконец-то, Котёнок, привет! Я слышал эту его небольшую тревожную наигранность, так он подчеркивал свое волнение, якобы скрывая его за лёгкими обращениям. На самом деле я буквально читал его мысли «Твою мать, Шаст, почему ты не отвечаешь, я места себе не нахожу, один раз ну можно взять гребаную трубку и сказать мне, что ты жив!» Он не хотел меня спугнуть. Я ведь действительно мог эту трубу просто повесить и оборвать с ним общение на сколько посчитаю нужным. — Как ты? Арс напомнил мне дедушку, который раз в месяц с бабушкиной руки смешно кряхтит в трубку, вспоминая, в каком я уже классе и представляя как сейчас выгляжу. — Да все хорошо, я в порядке. — я поймал себя на нервном дергании коленом и смущении. — Скучаю. Но не сказать ему о своих даже неявных неосознанных полностью чувствах я все равно не мог. Несмотря на то, что мне сейчас максимально не до наших отношений… — Я верю, что ты со всем справишься, слышишь? И он меня понял. Он, в смешном длинном халате ходящий в тапках по кухне, заткнув другое ухо, чтобы лучше слышать малейшее изменение тона моего голоса и звуки на фоне. Твердящий и внушающий мне эту фразу так заученно и преданно, словно у него экзамен в 112: первая помощь суициднику. — Ты у меня умница, ты это знаешь? — он подбирал каждую фразу. И не ошибался. Мне чертовски… До боли и слез приятно было слышать его голос сейчас. — Да, я знаю, — я сжал переносицу пальцами, опустив голову. Сидя на полу около своего рабочего стола, за которым ещё пару месяцев назад строил стратегию против своего пидора-учителя. Который теперь говорит мне слова поддержки, которые заставляют меня, здорового лба, плакать здесь после всей той хуйни, которую я смог разгрести в одиночку. — …Ты научил меня справляться, Арс. Я тогда сказал ему очень важную благодарную фразу. Не думая в тот момент, насколько жалко выгляжу, звучу и хлюпаю, ноя взрослому о том, как меня обижают взрослые. Он тоже осознал это. И помолчал со мной в трубку. Кажется, я слышал, как он преодолевает желание задать кучу лишних суетных вопросов, которые тоже его немало волнуют. — … Я люблю тебя, — лишь только произнес он, тяжело выдохнув и сбросив весь этот груз с плеч. Я знаю, ему тяжело это даётся. Я был тем, кто позволил ему хоть как-то проявить отцовский инстинкт и выразить ту бешеную нереализованную любовь. И как мой отец в этом плане он не мог не волноваться обо всем, что касалось моей жизни. — Я тебя тоже. Пока…

***

Pov: Арсений

Утром после нашего разговора я поехал по адресу, который вбивал в навигатор раз в месяц… Я не спал всю ночь. Улицы такие заброшенные, будто бы уже осень. И мы расстались давно… А я просто выпал из реальности и лето прошло мимо меня. А может и несколько лет… Дома все темные, кирпичные, спальный район. Территория, продуваемая ветрами, но очень тихая, безлюдная. Дворик похож на парк. Я сижу на скамейке около подъезда. Раннее утро. Пасмурно и прохладно. Моя рука сжимает матовую черную поверхность ручки… И слегка покачивает. Она как всегда спит. Мирно и спокойно, безмятежно. Катя даже не переодела ее, укрыла вязаным теплым пледом, перенесла из кроватки и оставила со мной. Как же она прекрасна. Темные волосики, фарфоровое пухлое личико, розовые губки, длинные реснички. Дышит медленно, едва невесомо. — Как же ты похожа на Нее… Я мог наблюдать за Кьярой по нескольку часов. При этом боялся даже дышать рядом с этим кусочком света. — Жаль, что ты так и не узнала ее ласковый голос… Ее теплые руки и добрые глаза. Сейчас она рвала мою душу в клочья, как и в день, когда родилась. Я чувствовал, что сегодня переродился вместе с ней снова. Это очень страшно и больно. Выходить в холодный, шумный, одинокий и неизвестный мир, не зная, что в нем делать. Они оба изменили мой мир. И я не знал, как мне в нем удержаться. — Сколько же испытаний выпало на твою долю… Мои мысли шли за ней самой, за каждым движением. Я смотрел и не мог отвести прикованных глаз. Эта сила притяжения была гораздо тверже моей гордости, образа отстраненного отвергнутого опекой отца, гонимого зверя и пересилила столькие годы отчаяния, клятвы больше не лезть в ее жизнь, но… Я больше не мог сопротивляться самой огромной силе на свете. Ведь это я… Я лишил её отца… Сделав ее сиротой. — И как я все это время мог думать только о себе… — я убрал волосики с ее лба, когда она завертелась, — я не смею ждать, что когда-нибудь ты простишь меня… Я готов был пасть на колени в полной покорности и беспомощности перед своим дитя. — Боже, как я мог тебя оставить… Это необъяснимая сила. Притяжение мощнейших магнитов на земле. … В слезах я, жалкий и беспомощный, смотрел на спящего ребенка. А потом сжимал кулаки, запрокидывал голову, зажмуривал изо всех сил глаза и просил бога о втором шансе. Вернуть мне то, от чего я все эти месяцы бежал, в страхе, что тот роковой день и моя ошибка снова повторятся. Что я буду до конца дней винить ее в смерти Алёны, в своих срывах на алкоголь, на других детей, винить в том, что… Я болен всем этим ужасом. Теперь я понял, насколько важны дети и родители для них и как ужасно лишиться своей семьи. … На 3 этаже в окошке стояла Катя. И тихонько плакала вместе со мной. Она поклялась сделать все, чтобы приемные родители, которых тоже теперь обвиняют в равнодушии, на суде согласились вернуть девочку ей (по сути и мне) и отказаться от своих претензий на опекунство. Вернуть ее и Антона теперь моя самая большая и единственная мечта.