Зажигая солнце

Pov: Арсений

Сегодняшний вечер был очень важным. Я готовился к нему, как к какому-то собеседованию или свиданию. Наш видео-созвон с Антоном. Наконец-то я посмотрю на него. Я так соскучился! Весь день я не мог ни чем заняться, только ходил по квартире и придумывал, какие вопросы хочу ему задать, что сказать, что будет важнее, главнее, сколько раз произнести «Я люблю тебя», успеем ли мы обсудить что-то по выпускному… Я даже нарядился. В рубашку. В глубине души желая услышать от него, какой я красивый. За 15 минут я просмотрел свою шпаргалку ещё раз и оставил планово только самые важные вопросы и темы для разговора. Продлится ли он пять минут или пятьдесят. Началось все хорошо, мы созвонились вовремя. На фоне я заметил порядок в его комнате, много света, пустого пространства. Антон был очень бодр и весел. Даже, мне показалось, чрезмерно… Наигранно что ли. Улыбался все время, отвечал односложно, торопился куда-то, дёргался, двигался вместе с телефоном с пола на диван, за диван, смеялся на каждое слово. Что-то собирал попутно… Часто отводил глаза. Будто бы он был под чем-то… К середине разговора я начал замечать это очень явно. И накручивать себя догадками. Да так, что забыл все свои вопросы и начал вздыхать лишь тихими и задумчивыми «понятно» и «ясно»… У меня он не спрашивал ничего. Я ловил его глаза и мне казалось, что он меня словно не знает. Разговаривает с незнакомым человеком, но очень позитивно и легко, жизнерадостно. Не умолкает. Хотя на фоне работал телевизор и доносились всякие бытовые звуки с кухни. Его мама, стало быть, дома и что-то готовит. Наверное, это я себе надумал… — Ну а в целом как? Чем занимаешься? Все в компьютере сидишь? — так я осторожно спросил, почему Шаст не восстановил свой профиль в социальных сетях и ни разу не появился онлайн. — Да инфу изучаю, как эти хрени собирать, — усмехнулся Шастун, снова посмотрев куда-то вниз. У него из руки что-то упало. Что-то похожее на столовый прибор, может быть, ложка… Что он с ней делал на полу и чем шуршал? Нет, нет, я не стану думать, это просто… Что это вообще может быть, чем он занят? Что изучает? Он говорил непонятными для меня фразами. — Пока по спискам я на 35 месте из 22. Может, кто отвалится… В какой-то момент он так повернулся, опустил голову, что тень упала на его лицо и… я заметил новый синяк. Свет лампы упал на черты лица и под глазами были четко выражены мешки и синева. Сам парень совсем побледнел. Ещё и это плохое качество камеры… — Ты отнес документы? — я подумал, что ослышался, он так легко говорил о списках на зачисление… — Ну да. Вручение же уже было, — Антон ответил так, будто это событие в его жизни вообще не должно было меня касаться… Он совсем не волнуется, от этого не зависит его будущее? — ВГУ внутри выглядит очень круто. Я бы хотел там учиться, правда, Арс… Слова, которые он говорил мне в следующие секунды, я уже не слышал — на руке его, второй, случайно попавшей в кадр после установки телефона на столе, я заметил что-то похожее на бинт. Прямо на запястье. Мое сердце чуть было не разорвалось на мелкие частицы — неужели все снова повторяется, я не смог его уберечь… Он снова испытывает боль и (не)справляется с ней один. Какого рода порезы на этот раз? И насколько все серьезно? Почему Шаст не хотел звонить по видео все это время? Неужели я не смог стать дня него тем, кому бы он мог все рассказать и обратиться? — На выходных уже увидимся, да? — парень робко посмотрел в камеру, сразу огорчившись, что это совсем не «мои» живые глаза. И я не рядом. — ты же будешь на церемонии? — Да, Шаст. Конечно… — хрипло и тихо печально произнес я. Чувствуя, как снова говорю с ним, как учитель, пытающийся помочь, с отстранённым и закрытым в себе учеником с тяжёлой, чужой для меня жизнью и судьбой, на которую я не смог повлиять… — И на корабле? Он будто бы сомневался. В том, о чем мечтал все месяцы, каждый вечер перед сном, обнимая меня и рассказывая, каким он хочет быть красивым, с какой бабочкой и в какого цвета костюме, как у настоящего мафиози Города Ангелов… Сейчас его голосок потерял уверенность, словно это что-то, что уже вряд ли произойдет. Будто мне это уже и не надо, я забыл. И пытаться помечтать об этом даже не стоит… — Да, Солнце, и на корабле. В тот вечер я почувствовал себя тяжелее, чем до разговора с ним. Ещё хуже, чем до этого радостного события, которое мы провели вместе. Я надеялся, что оно все прояснит и следующей моей заботой будут уже приятные предвыпускные хлопоты, мысли о том, как сделать для него выпускной мечты. А не терзающие меня догадки о том, что он снова режет свои руки, наказывая себя за слабость, в попытках сбежать от реальности, в которой он не хочет жить, где для него НЕТ и НЕ БЫЛО НИЧЕГО, что делало его счастливым… С наступлением ночи я открыл бутылку коньяка, расшвырял одним движением все кухонные стулья, на которых мы завтракали и обнимались, закинул ноги на один из них и принялся изуничтожать из своей головы все воспоминания за последние три месяца. Так и не узнав в тот день, что Шастун этим утром всего лишь навсего обжёгся брызнувшим на него со сковородки подсолнечным маслом…

***

Сколько часов прошло с нашего разговора? Наступил ли вечер или небо уже затянула ночь? Одинок ли я все так же в своем доме? Меня разбудило мяукание Аси. Пушистое создание сидело в коридоре на обувнице и надменно, но без осуждения смотрело на меня. Привычно. Она уже видела меня в таком состоянии. В квартире совсем темно. Только фонари горят в окнах. На экране телефона, который я нащупал рукой на столе, от прикосновения моих пальцев появились ослепляющие яркостью цифры 23:41. Сколько я проспал? И как мог вырубиться прямо за столом? Я выпрямился, разведя руками. Стакан. И бутылка, почти пустая. Ужасно хотелось пить, но я… Видел жидкость только на дне, поэтому… — Какой же ты предсказуемый, Арсений. В моей голове звучали мысли моей кошки. Но я часто оценивал себя с ее стороны и предполагал, что бы она хотела мне сказать, если бы могла. — Твое слабое место не изменилось. Голову держать без опоры было весьма тяжело. — Ты снова вернулся к нему и все испортил. Кошка щурила сверкающие серебром глаза в свете из окна за моей спиной. Я отставил бутылку, но опрокинул стакан, небольшое содержимое которого испачкало мои брюки. Я почему-то был в своем учительском костюме. — Ты выглядишь отвратительно. Прямо как тогда… От этих слов у меня чуть не случился приступ. Паника накатила из неоткуда, ударила в голову с огромной болью. А помутненное сознание выдало мне сразу все мои страхи одним всплеском: Алёна, Кьяра… Антон. — Никому никогда и в голову не придет быть с тобой. Только такому же испорченному, как ты. Смирись с этим. — Нет… — я попытался противиться этому «голосу», голосу моей ближайшей спутницы, которая знала про меня всё. Но произносить даже элементарные слова было тяжело. — Скольких ещё детей ты лишишь детства и воли прежде, чем поймёшь, что не способен ни на что хорошее? Посмотри на себя. — Нет. — я буквально хотел кричать, чувствуя, как душат меня эти слова. — … Ему хватит сил уйти от тебя и через несколько лет забыть все это. Скоро все предсказуемо закончится. Я упал со стула вместе с ним. И почувствовал такую слабость в теле, что сжала мое сердце до боли. Меня покинули все мои силы. — Антон, — хватило голоса только лишь произнести его имя, но получилось просто проплакать, простонать слабым писком. Жалким и тихим. Под моими руками как раз оказалось это пятно пролитого алкоголя и мне казалось, что вся кухня снова воняет этим ужасом. Что это та же квартира, куда я приехал после роддома один, без Неё… Куда привезли потом нашу Кьяру… И откуда я вынес ее на мороз. Где были люди в погонах, топали заснеженные берцы, звучали грубые мужские голоса, переговаривались следователи и представители органов опеки. Где стояла ужасная тишина несколько недель. Где переживающая Катя зачитывала обеспокоенным голосом приговор суда. — Напился в усмерть, животное? Ася смотрела сверху и чуть покачивала пушистым хвостом. Мне казалось, что это говорит она, издеваясь и принижая меня, высмеивая и позоря мое жалкое состояние. Я все понял. Я понял сейчас все. Антон уехал от меня. Ушел. Он не мог вынести того, что я развратил его и взял под свой тоталитарный садистский контроль. Он просто не мог вырваться все это время. Он подал документы в ВУЗ в первый же день, спеша сбежать от меня, собрал все вещи, отключил телефон, удалил страницу, игнорировал. И теперь боится, что я буду на его выпускном. Просить его вернуться… Я так и не позволил ему вырваться из-под гнета его отчима, доказав лишний раз, что его роль — подчиняться мужчинам сильнее его. Которые никогда не станут ему опорой, не будут защищать и тем более когда-либо любить. И я ничего не мог с этим сделать. Я добрался до его спальни, где он ночевал вместо Кьяры, и навалился на покрывало, комкая его судорожно, ища парня там. — Мой мальчик… Как же я скучал… До боли, до слез, до воя, до трясущихся колен. И одновременно злился, что я, взрослый мужик, отец и такой весь из себя ахуенно невьебенный строгий препод в черном, мучаюсь и страдаю по пацану… сопляку из своего класса! Я встал на внезапном приливе сил и агрессии. И швырнул с тумбы ночник, разбив его об пол, выдернув вместе с проводами. Фото, какая-то книжка, карандаши рассыпались на ковер. Я посмотрел на все это со стороны, то, что я творю. И какой я в этом состоянии неуправляемый. До сих пор. Мне здесь не место. Раз я больше никому не нужен. Я свободен. И я хочу в новую игру. Все демоны должны вернуться в ад.

***

…От раздражающего громкого шума музыки голова болела уже так, что я перестал различать какие-либо чувства. Пульсация отдавалась в виски. Бас отбивал ритмы словно в самой груди вместо сердца. В последний раз я был здесь вместе с Ним. Я теперь ему не нужен. И я здесь совсем один. Максимально одинокий, отверженный, брошенный, подчёркнуто униженный и оскорбленный. Здесь одни мужчины. От взбалмошного молодняка до интеллигентных седых волос. Градация по баблу тоже имелась — разные уровни вип-мест, столиков, диванчиков и доступа. Ближе всего к танцполам, конечно же, самые «почетные» лица. И все увешаны золотыми цепями, перстнями и только сами не светились тяжёлой напыльщенностью и не воняли собственными извращениями. Я заметно успокоился в такси, пока ехал сюда. И, глядя на город, почти успел передумать, опомниться, протрезветь. Прийти в себя. Огни разным цветом играли на моем лице, на черной рубашке, подвернутых рукавах, бликовали в темных волосах. И дьявольскими всполохами оттеняли черным мерцанием мои мрачные глаза в мелькающей в такт басов темноте. Я смотрел из-под тяжёлых сведённых в напряжении бровей, презирая всех здесь, ненавидя и проклиная. Передо мной уже привычный мне коктейль. Здесь знали, что я желаю, не отвечая на вопрос официанта. Привыкли… Здесь мы были совсем недавно. Я вывел его в свет. Точнее, в эту грешную, развратную тьму. Я показал ему взрослый опасный манящий мир возможностей и свободы. Привел его в обитель. Здесь он целовал меня, касался меня, хотел меня. Здесь я защищал свое право быть его львом, его стражником, его мудрым и бдительным наставником, который никому не позволит причинить ему вреда. Я хотел, чтобы мне снова подсыпали что-нибудь, как Антону, и я бы забылся до беспамятства. … Мысли материальны. К концу трека я уже плохо различал звуки — людей и стерео колонок. Стук бокалов и лопающихся в моей голове нервных клеток вместе с шумом кровотока в ушах. Это было что-то сильное и очень кислое… Но очень знакомое отдаленно. Тот самый наркотик, лишающий меня сознания. В какой-то момент в моих глазах на фоне плывущего изображения уже даже просто разноцветных красок я сфокусировал для себя чье-то лицо. Зелёные глаза. Улыбка. Но не Его. Губы тонкие, растянуты соблазнительно, один уголок лишь поднят. Такие розовые, такие сексуальные. Он что-то говорил мне. Спрашивал и спрашивал, не заинтересованный в моих ответах. А я все смотрел с отвисшей слабой челюстью, пытаясь развидеть моего мальчика. Но не получалось. Он был просто копия Антон. Такой же высокий, худой и теплый. Он был очень пытливый, очень близкий ко мне и почему-то голый… Он обнимал мою шею и мне было спокойно, чувствовать, что меня кто-то немного душит. Я отдал ему все содержимое кошелька, чтобы он не уходил. Он дышал мне в шею. Трогал мои бедра, подносил коктейли. Пил из моего стакана, глядя в глаза. А потом наклонился к уху и предложил мне сдаться… …Я был очень пьяный. Он был очень юный. — Нет… — едва произнес я губами с добавлением голоса. Только «нет». Всегда «нет». Всем «нет».

***

Pov: Антон

Ночью мне стало плохо. И плохо по-особенному. Как никогда не было раньше. Я почти уснул, было уже около часа ночи. Но в какой-то момент я почувствовал, как моя слегка ноющая рука заболела с такой силой, что я даже поднялся с постели, не зная, куда себя деть. Что-то явно было не так. Не так в нашем плане. Я знал, что наша связь истинных каким-то образом проходит через наши тела. Через мои порезы и его сердце, что мы способны друг друга чувствовать. Что, если с Арсом что-то случилось? Я мельком глянул на цифры 01:34 и набрал его. Эти гудки не были похожи на обычные. Те, которые люди слышат сотнями на дню. Они тянулись долго, громко и как бы с другой тональностью… Далёкой… И обрывались, словно нити судьбы, отсеченные острыми ножницами. По коже моей пробежал холодок. Рука болела все увереннее, тупее, до самой кости, словно ее сжимают в тисках. Я окунулся в холодный пот. Я чувствовал, что что-то происходит, буквально. Арс в чем-то замешан сейчас, он не дома, он буквально… Борется? Тогда я вспомнил, что у нас обоих установлена специальная программа на телефоны, по которой можно понять, где каждый из нас находится, если телефон включен. Нам было так проще отслеживать наши передвижения, ведь ни ему, ни мне на уроках звонить и писать нельзя. А так мы могли знать, что с каждым происходит и доступен ли он для звонка. Я зашёл в программу. Карты как на зло грузились долго. С перепугу я начал «бегать» глазами и пальцами по району, приближая улицы, чтобы найти его дом… Я не узнаю ни один квартал, ни одно название, ни одно шоссе. Но я не понял, что локация уже определила местонахождение и сиреневой точкой указывала мне на Арса. Он был в этом самом незнакомом мне районе. Но одно название из десятков вокруг сказало мне обо всем. Это тот самый клуб. Место, где мы были первый раз, куда он возил меня ночью, показывал мне взрослую жизнь, и где сам же потом благополучно напился. Я безумно испугался. Что он делал там в такое время, один, ночью? Как давно он там? В сознании ли он вообще там, не вернулся ли в это состояние… Что если у него снова случился этот срыв… Я тут же начал одеваться, сон мигом улетучился, хотя скованность в «спящих» мышцах и боль по-прежнему замедляла мои спутанные действия. И вспоминать, прогонять в голове наш последний разговор, что он говорил мне, как вяло отвечал, смотрел на меня, как в последний раз… Что я наговорил ему, я нес полный бред, чтобы его отвлечь от тоски, создать атмосферу будто мы вместе дурачимся на кухне и внести ее хотя бы так ко мне домой, потому что здесь для меня все напоминает о самых ужасных моментах! Что, если он прощался со мной тогда? И намекал, что не вывозит нашего расставания на расстояние, даже на пару недель? Я постарался не разбудить маму. А одежда на моем теле создала только больший мандраж, я впервые уходил из дома ночью, один, в тайне, думая, что что-то случилось. Все эти чувства вернули меня в ту атмосферу моего срыва в мае… Когда Арс так же летел спасать меня от, наверное, самого настоящего самоубийства… Тогда он был для меня самым настоящим супергероем. Теперь спасти его должен я. На последние деньги я вызвал такси и поехал к клубу. Сейчас я увижу его, сейчас я его оттуда заберу, зайду, замечу подвыпившего, грустного, красивого одинокого мужчину и мягко уведу его под руку. Скажу, что со мной все хорошо и я рядом. Но, выйдя из машины, ещё даже не перейдя дорогу я увидел совсем другую картину. Сильно перебравшего, грустного, красивого, но не одинокого мужчину. Которого из дверей вывел высокий молодой человек. Я остолбенел прямо на тротуаре, но меня не было видно из-за машин, припаркованных около заведения. Этот юноша. Эти кудри из-под капюшона. Цепи на руках и… Красные следы на шее. Или это татуировки… Я попытался нахмуриться, ведь я не понимал, как такое возможно. У меня из глаз упали две крупные слезы. И лицо начало искривляться в гримасе боли, ужаса и обиды. Арс едва на ногах, в распахнутом плаще, расстёгнутой рубашке. Хмурый, холодный и чужой. Такой незнакомый и отстранённый. Парень доводит его до такси и открывает дверь. Арс опирается спиной и запрокидывает голову, выдыхая сигаретный дым. На его шее я отчётливо вижу те же красные следы. Он садится внутрь и уезжает, освещая фарами дом. Мое сердце пронзило острое лезвие жгучего кинжала, боль от которого жаром распространилась по всему телу. Холод. Я почувствовал холод в груди. Что-то, что острее, морознее и больнее столкновения с глыбой. Я почувствовал боль. Будто внутри меня умерло что-то очень большое, какой-то важный орган. И на его месте осталась бесконечная пустота.