Смерть уже в пути

***

Воздух, которого он так жаждал, обжигал горло. Боль была всюду, боль забирала все человеческое, что в нем ещё оставалось. Стид цеплялся руками за верёвку, пытался приподняться, нащупать ногой бочку, — он отчаянно боролся со смертью, но с каждой секундой все ярче ощущал её стремительное приближение. Смерть уже в пути. Она здесь ради тебя. Ни одного слова молитвы. Ни одного знакомого лица перед глазами. В полубреду, задыхаясь, движимый животным инстинктом, невероятным, неестественно сильным желанием жить, он вспоминал лишь ненавистный голос. Что ты оставишь после себя, Стид? Какими будут твои последние слова? Слезы катились по щекам, вспениваясь на горячей коже. Ему было больно от их прикосновений. Я заслужил это. Он не чувствовал свое тело. Не чувствовал сознание. Только агонию, разрывающую его лёгкие, сопротивляющиеся до последнего. Он заслужил это, он подставил свою команду, погубил. Ты умрешь вместе со мной. Я заберу тебя в ад с собой. Стид не закрывал глаза, он до последнего хотел видеть, хотел за что-нибудь зацепиться, почувствовать, удостовериться, что он был человеком, что он существовал, что у него было хоть что-то, кроме… Лицо Нейджела перед ним появилось внезапно; оно висело в кровавой мгле, словно предвестник, напоминание, что смерть уже занесла свою косу. Стид сделал последнюю попытку вдохнуть, а в следующий миг обнаружил себя на сырых досках, влажных от крови. Воздух со свистом вошёл в его горло, впиваясь в лёгкие тысячью крошечных иголок. Стид поднял голову и нащупал неверным взглядом чёрный силуэт над собой. Это был не Найджел, и от одной этой мысли ему внезапно стало спокойно и хорошо. Позади фигуры вспыхивал огонь, но напоминал он не об адской пропасти, а о тепле солнца, с которым Стид уже попрощался. Он повернул голову, насколько мог, и прищурился. Вдруг он узнал, кто перед ним. Почувствовал. Что ж, если он умрёт, глядя в лицо Чёрной Бороде, то это была не худшая смерть. По телу разлилось тепло. — Пират-джентльмен, я полагаю? — раздался над ним хриплый голос. Стиду показалось, что он уже закончил свое существование. Он выдохнул горячий воздух, опаливший его губы, и прижал пальцы к пульсирующей ране на животе. — Вы слышали обо мне? — спросил он. Слова дались ему неожиданно легко, хотя с каждым вздохом он чувствовал, как сознание все дальше и дальше уходит от него в место, куда ему самому не было дороги. — О да, поверь, наслышан, — он склонился над Стидом. — Я все о тебе знаю. Стид улыбнулся. Он почувствовал такую благодарность к этому человеку, что в ту же секунду мир схлопнулся вокруг него — и его накрыла тьма.

***

Всех пиратов ждёт смерть. Голос дочки пронзительно тих. В животе разрастается огонь — Стид горит, он четко видит лицо того, кто убил его, но оно расплывается, меняется на глазах, и вот уже Найджел поворачивает нож прямо у него под рёбрами, насмешливо ухмыляясь. Стид не может сделать ни шагу назад, не может сопротивляться, никогда не мог. Он обнимает Мэри за талию, робко, стараясь быть нежным. Перед глазами их могильные плиты. Любовь только для простолюдинов. А он себе не принадлежит. У него все отобрали: сначала тело, а потом и душу. Бессмертие? О нет, Стид надеется, что нет никакой загробной жизни, и тянет свою жену к кровати. Первый раз, когда он сам опускает человека на постель, и сотый раз — не по своей воле. Очертания мягкого тела Мэри расплываются. Он за столом, она сидит напротив. Поиграй со своими детьми? Только не в пиратов, иначе им будут сниться кошмары. Кошмары его друзья. Он просыпается от собственных стонов, оборачивается, но Мэри на кровати нет. Найджел лежит, закинув руки за голову и смеётся. Под ними зелёная трава, такая яркая, что слезятся глаза. Или это он плачет? Я мог бы убить тебя прямо здесь, ты же знаешь. Так что это будет нашим секретом. По ногам течёт кровь. Найджел улыбается ему и толкает в плечо. Стид падает в озеро с лодки и, задыхаясь, опускается на дно. У него на шее камень, он пытается вдохнуть, лёгкие обжигает, он жмурится… На лицо летят брызги крови. Ты так и останешься избалованным богатеньким мальчишкой. Стид смотрит как спят его дети. Дочка открывает глаза, и он прикладывает палец к губам. Он отворачивается, бьёт Найджела по голове, и смотрит, как он летит лицом прямо на собственный кинжал. Брызги крови пачкают его белый камзол. Собака, которую он обнимает, скулит от боли. Он впервые кричит Найджелу, что убьёт его — в ответ только смех, гомерический хохот. Он прижимается лицом к мокрой шерсти и выдергивает свои волосы. Мэри обнимает его со спины, гладит по плечам, окаменевшим и усталым. Он отворачивается от портрета своего отца в траурной рамке. Мэри протягивает ему картину. С годовщиной, милый, — щебечет Мэри. Он оборачивается, и кто-то накидывает ему на шею петлю. Это ведь просто идея! Идея, и все. Бочка выскальзывает из-под ног, он падает и катится по отвесному склону вниз. Красные полосы на светлых штанах становятся чёрными, он соскальзывает в воду и закрывает глаза. Ты же не думал, что можешь просто так умереть? Ты принадлежишь мне. Найджел прижимает его за горло к земле и рычит. Стид отворачивается, чтобы не видеть его глаза. Он трус. Он всегда был трусом. Мэри касается его плеча. Жизнь у нас одна. Нужно попробовать, нет? Иначе зачем это все? Он распахивает глаза, желая сбежать от того, что видит, но и здесь, прямо в его каюте, прямо напротив картины маяка, смотрящей на него с укором, стоит Мэри. Она ненавидит его, как и все, кого он знает. Никто не принимает его всерьёз, и поделом. Отец, стоящий с ней рядом, смеётся — конечно, какой из него пират, если он боялся даже гусей. Прощай, Стид. Наслаждайся адом. Его как будто проткнули насквозь. Ему было так плохо, как не было, наверное, никогда, словно душу выворачивали наизнанку — он понимал, что находился в каком-то безумном мире страданий, и каждую секунду старался оттуда вырваться, но всякий раз, когда у него почти получалось краешком разума зацепиться за реальность, она упрямо не желала обретать правильные черты, плыла и качалась в красном мареве, повергая его обратно в пучину боли. Он никого не видел, даже когда открывал глаза, но слышал голос, спокойный и уверенный, сначала тихий, но с каждым мгновением он наливался звуком, прорастал и заполнял каждый уголок его сознания. Этот голос протянул его наверх, через толщу кровавой магмы, и, стоило Стиду коснуться поверхности, кто-то резко выдернул его прикосновением к запястью. Стид в панике отпрянул назад, вжался в подушку, в изголовье, загнанно дыша, и уставился в лицо человека, сидящего на краю его кровати. Лицо показалось ему смутно знакомым, словно они уже встречались, но Стид мгновенно забыл об этом, слишком погруженный в свой панический страх, набатом отбивающий болезненный ритм сердца. — Полегче, — спокойно сказал он. — Тебе и так хорошо досталось. Неплохо тебя эти испашки отделали. — Команда!.. — сорвалось с его губ. Стид попытался подняться, лишь бы сбежать подальше от этого человека, от его присутствия, от этой нежеланной близости, но мужчина придержал его за плечо, почти не коснувшись. Это уважительное движение, как ни странно, отрезвило. Стид кивнул и сел обратно. Его все ещё трясло, но мужчина не казался опасным, наоборот, так что Стид усилием воли сумел взять себя в руки и скрыть ужас, все ещё мучивший его призрачными отголосками воспоминаний. — С ними все хорошо, они живы, — сказал мужчина. Голос его, тихий и спокойный, успокаивал. — Не дергайся так, иначе все кишки вывалятся. Стид растерянно кивнул и затих, глядя на своего гостя во все глаза. Постепенно в сознании начали всплывать воспоминания: испанский корабль, он, как идиот, отправившийся за подозрительным человеком, который позвал его за собой, кинжал в живот, виселица, а потом… Стид вспомнил, что сам себя случайно повесил, и усмехнулся. Это было очень похоже на всю его жизнь. Внезапно он вспомнил, что, кажется, перед тем, как окончательно отключиться, видел Черную Бороду, и снова приподнялся. — Ты… Ты из команды Бороды? — неуверенно спросил Стид. Мужчина посмотрел на него удивлённо и отвёл взгляд. В рассеянном теплом свете его лицо было видно плохо, но Стид отметил, что человек перед ним очень красив и, несмотря на антураж, мало похож на пирата. Пахло от него солью и ромом — приятное разнообразие после месяцев на корабле с мужчинами, которые не слишком-то уважали гигиену. — Я? — мужчина неопределённо повёл головой. — Я даже и не думал об этом… Да, думаю, что из команды, да, — он повернулся к нему и протянул руку прежде, чем Стид успел задуматься о таком странном ответе. — Я Эд. — Да, привет… Я Стид, — он пожал тёплую ладонь и улыбнулся. Ему нравилось знакомиться с новыми людьми, нравилось их узнавать, а Эд, кажется, был неплохим человеком, раз сидел здесь с ним, пока Стид пытался не умереть. Базово он всем доверял, даже пиратам. Точнее, куда больше пиратам, чем тем, кого знал прежде — у пиратов хотя бы была честь и смелость говорить все прямо, как есть, а не пытаться спрятаться за учтивыми реверансами. — И давно я в отключке? — Два дня, но испанцы до сих пор зализывают раны, так что у них дела похуже, чем у тебя, — спокойно сказал Эд и взял со столика изящное зеркало. В его руках оно смотрелось органично, но Стида все равно кольнуло странное ощущение, будто бы два его мира соединились в этот миг в один. Он вздохнул, стянул с головы мокрую ткань и подтянул ноги к груди. Боль обжигающе полоснула его по животу, устремляясь к позвоночнику, но Стид позволил себе лишь выдохнуть. К боли он был привычен, и от того равнодушен — нужно было лишь приложить небольшое усилие, чтобы отделить свой разум от тела. Стид перенёс вес чуть в сторону, чтобы не сильно травмировать рану, и встал. Невыносимо кружилась голова, горло неприятно саднило на каждый вздох, и, казалось, будто все его силы уходили только на то, чтобы оставаться в сознании. Но, если бы он сдался, то показал бы себя как человек, который не способен был даже налить себе воды, что уж говорить про пиратство; ему не хотелось предстать перед Эдом в таком свете, особенно в эти первые минуты знакомства. Как ни странно, спустя несколько минут и два бокала воды, ощущение, будто он вот-вот раствориться в воздухе, стало чуть слабее. Стид взбодрился. — Значит, испанцы бросятся за нами в погоню? — Думаю, достаточно скоро, — Эд безразлично пожал плечами, будто его это не касалось, и посмотрел на него поверх зеркала странным, словно заинтересованным взглядом. Стид смутился своей голой груди, болезненно впавшей из-за недавней лихорадки, и своего жалкого вида, и поспешно отошёл, твёрдо намереваясь одеться. — Если повезёт, доживём до вечера. — Отлично, — пробормотал Стид. Он, с трудом подняв руки, облачился в просторную блузку и накинул сверху ещё и шёлковый халат. В одежде, даже такой свободной, было не слишком удобно, но все же Стид почувствовал себя лучше. — Но ведь Чёрная Борода уже вступал с ними в битву и победил. Может, в этот раз тоже получится? — Думаю, в этот раз он рассчитывает на тебя, — сказал Эд. — Это ведь твой корабль. — Брось, наверняка Чёрная Борода считает меня дураком, — горько произнёс Стид и сел обратно, совсем рядом с Эдом. Он и правда чувствовал себя ещё хуже из-за того, что находился на борту со знаменитым пиратом, будучи таким жалким и неспособным даже защитить свою команду. — Я просто ужасный пират. — Да ладно тебе, — Эд едва-едва коснулся костяшками пальцев его груди и чуть подтолкнул. — Большинство моих знакомых пиратов уже мертвы. Так что ты гораздо лучше них. — Ты хороший, — со вздохом сказал Стид, когда Эд поднялся. Он рассеянно погладил кожу там, где его только что касались тёплые пальцы. Внутри все болело, но гораздо меньше, будто от одного этого прикосновения что-то изменилось, будто этого было достаточно. Это даже смущало. — Давно ты в его команде? Стид представить себе не мог, каково это — работать с лучшим пиратом в истории. Ему не терпелось начать расспрашивать, но он не мог просто так накинуться с вопросами на человека, который проявлял к нему такое терпение и сидел у его постели, помогая справиться с горячкой. Теперь Стид припоминал, что видел его лицо всякий раз, стоило ему открыть глаза и попытаться шагнуть назад в реальность. Он не хотел показаться неблагодарным. — Достаточно, — сказал Эд, остановившись, и бросил на него взгляд. На красивом лице появилось выражение глубочайшей усталости. — Пожалуй, даже слишком давно. Если честно, уже руки опускаются, так меня все достало. В голосе было так много раздражения и печали, что Стиду тут же стало совестно за свое любопытство. Это расстроило его. Ему нравился этот человек. Образ, лицо, глаза, голос — все в нем казалось Стиду завораживающим и достойным восхищения. И, хотя в тёмных глазах, где-то очень глубоко, все же таилась смерть, от Эда он не чувствовал опасности ни для себя, ни для корабля. Все это было иллюзорно, и наивно было верить, что все будет хорошо лишь потому, что кто-то относился к нему по-доброму, но у Стида почему-то было ощущение, что пока они в каюте вдвоем, в мире не случится ничего плохого. Он не знал, чего на самом деле ожидать от Чёрной Бороды, от испанцев, не знал, что стало с его командой, где был его корабль, и все же почему-то доверял словам Эда. Все хорошо. Если повезёт, доживём до вечера. — Это шёлк? — прервал его размышления Эд, поднявший с пуфика платок. Стид мгновенно засиял, позабыв и про мрачные мысли, и про боль. Интерес Эда пришёлся ему по душе. Никто за все время плавания не заинтересовался его вещами, даже Люц. Команде было совершенно все равно на ткани и одежду, с ними невозможно было поговорить о чем-то изысканом или красивом, — и, хотя Стид именно от этого бежал, его это все равно удручало, лишало того единственного, что вообще было хорошего в его прошлой жизни. Так что этот единственный вопрос Стида буквально оживил. — Нет, вообще это такой очень любопытный кашемир, — воодушевленно сказал Стид, разулыбавшись. Он ничего не мог с собой поделать, да и не особо старался — ему почему-то очень хотелось как-то увлечь Эдварда, показаться ему таким же интересным, каким сам Эд казался Стиду, а это была единственная возможность, за которую он мог уцепиться. — Очень любопытный кашемир, — пробормотал Эд и прижал платок к лицу. — Так ты ценитель тканей? — спросил Стид и поднялся. Второй раз это было сделать куда проще, но он все же поморщился, сделав несколько шагов вперёд. — Пожалуй, — как-то растерянно и немного удивлённо сказал Эд и посмотрел на него. — Можно и так сказать. Стид встретился с ним взглядом и понял, что непреодолимо хотел удивить его: поделиться своей страстью и посмотреть на реакцию. Он искренне гордился своим кораблем, каждый уголок здесь был создан с любовью и отражал его многолетние фантазии; на «Мести» не было ничего лишнего, ничего некачественного, ничего некрасивого — Стид вложил в корабль свою душу, передал ему свои надежды и, в конце концов, всю свою жизнь. — Секрет сохранишь? Он улыбнулся и нажал на рычаг прежде, чем Эдвард кивнул. На самом деле, было не важно, расскажет он кому или нет — просто ему показалось, что Эд единственный человек на всем земном шаре, который действительно мог оценить его маленькую шалость. — Го-онишь? — недоверчиво и восхищенно выдохнул Эд. Эта реакция настолько соответствовала ожиданиям Стида, что он едва не запрыгал от радости, словно ребёнок, но здравый смысл победил, поэтому он лишь загадочно улыбнулся и притворился, что в этом не было ничего такого. — На моем корабле есть пара секретных ходов, так, забавы ради, — сказал Стид, отмахнувшись, и изобразил рукой приглашающий жест. Эдвард присвистнул. — Просто чума! — с радостным, почти восторженным смешком сказал Эд, немедленно направляясь следом за ним. — Здесь я храню свой дополнительный гардероб, на случай, если старый надоест, — сказал Стид, наслаждаясь каждым мгновением. Он провел Эдварду небольшую экскурсию, показал несколько любимых вещей, но, в конце концов, схватив штаны, которые так давно искал — в конце концов, не мог же он и дальше ходить перед ним в одной рубашке, это было как-то невежливо, — и остановился, чтобы перевести дух. — И это все твоё? — Боюсь, что да, — почти скромно проговорил Стид, но довольную улыбку сдержать не смог. — Я неровно дышу к красивым вещам. — Ну… — начал было Эдвард, но дверь каюты хлопнула. Они замерли и посмотрели друг на друга. — Эд? — раздался хриплый, словно срывающийся в самый неподходящий момент на фальцет голос. — Эдвард, ты здесь? У нас не так много времени. Стид почувствовал, как все внутри стекленеет. — Это Чёрная Борода? — шепнул Стид, затаив дыхание от восхищения и лёгкого волнения. Он одновременно желал и боялся этой встречи; он знал, что разочарует его, как и всех, кого встречал на своём пути, но разве это не восхитительно — увидеть того, на кого Стид почти молился с тех пор, как узнал его историю? Он читал рассказы о Бороде детям, засыпал с мыслями о легендарном пирате, при взгляде на изображение которого у всех тряслись поджилки, он вышел в море с осознанием, что должен думать и поступать как Чёрная Борода, даже если, по правде, понятия не имел, как быть пиратом. Чёрная Борода никогда не оказался бы в такой ситуации. — М? Нет. Борода я, — тихо сказал Эд и подмигнул ему. Стид беззвучно охнул и прижал руку ко рту. Перед глазами мгновенно вспыхнул образ: тёмная фигура, склонившаяся над ним, блестящие глаза… Я все о тебе знаю. От острой волны, прошедшей изнутри к горлу, стало невыносимо жарко. Эд прижал палец к губам. Чёрная Борода. У Стида закружилась голова и он попятился, чтобы на что-нибудь опереться. Дверь каюты хлопнула, наступила звенящая тишина. — Разочарован? — Не… Нет, — прохрипел Стид и качнул головой, чтобы прийти в себя хоть немного. Замешательство сменилось восторгом, затем страхом, и снова незамутненной радостью. — Да я жизнь готов был отдать, чтобы увидеть тебя так близко! — Ну, почти так и получилось, — усмехнулся Эд. — Но что ты… Почему ты здесь? — Я спас твою команду и захватил твой корабль, разве не очевидно? — сказал Эд и отвернулся, снова начав перебирать одежду. Стид смотрел на него не меньше минуты прежде, чем понял, о чем именно Эд говорил — по сути, ни о чем. Эта попытка выкрутиться ещё сильнее распалила его любопытство. — Ты сказал, что все обо мне знаешь, — настойчиво продолжил Стид, следуя за ним по пятам, когда он вышел назад в комнату. В пальцах он до сих пор сжимал шёлковые штаны. — Откуда? Зачем? — Ты меня заинтересовал, — бросил Эд через плечо. Он завалился на софу перед библиотекой и посмотрел на Стида снизу вверх. От этого взгляда что-то внутри него пришло в движение. — Никто ещё прежде не советовал мне поебаться с чертом в Аду. Обычно, услышав моё имя, все разбегаются в панике. — Да, но… — Стид почувствовал, что начал краснеть, поэтому отвернулся и принялся надевать брюки, едва не запутавшись в полах своего длинного халата. Эд позади него издал еле слышный смешок, и Стид, чтобы не чувствовать себя ещё более неловко, поддержал его. — Но что? — Ну, я думал, что раз мы оба пираты, я должен держать лицо, — сказал Стид, завязал пояс и присел на столик, чтобы перевести дух. Он, наконец, посмотрел на Эда и пожал плечами. — К тому же, если честно, я был занят. Эд рассмеялся. У него был очень красивый, бархатный, грудной смех. Стид невольно залюбовался тем, как он откинул голову, как запустил руку в растрепанные волосы; скользнул взглядом по длинному шраму на шее, по сильным рукам, но поспешно отвернулся, почувствовав, что его внимание стало почти навязчивым. — Разве это не восхитительно? — Тебе виднее, — пробормотал Стид. Если бы он уже не был до края переполнен эмоциями, то обязательно бы смутился. Но, строго говоря, ему было скорее приятно, чем неловко. Знаменитый пират, сам Чёрная Борода, говорил, что он восхитителен, — о нет, Стид не готов был разбрасываться такими невероятными грезами! Он хотел впитать каждое мгновение этой минуты. — Покажи, что у тебя есть ещё? Наверняка эта тайная комната не единственная. — О, это я могу! — Стид поднялся и сбросил халат, давящий на плечи своей тяжестью. Ему даже не нужно было размышлять, чтобы понять, что именно он хотел бы показать ему в первую очередь. Он легким прикосновением к плечу Эда повернул его так, чтобы он оказался лицом к библиотеке, и сам отошёл к стеллажам, чтобы привлечь его взгляд. В груди Стида что-то росло и расширялось, что-то горячее, как солнце, и такое же чарующее. — Узри мою самую главную радость и гордость! — Невероятно, — сказал Эд, почти выдохнув это слово. — И ты все их прочитал? — О да, и по многу раз. Здесь только мои любимые книги, — ответил Стид и посмотрел на полки с огромной нежностью. Взгляд зацепился за книгу, которую он частенько читал своим детям перед сном, и вспомнил, что именно в ней он впервые увидел изображение Чёрной Бороды. Оно, конечно, было весьма приукрашено, но Стид подумал, что Эду должно быть интересно было бы посмотреть, каким его видят другие мореплаватели. — О, вот эта тебе понравится! — сказал Стид прежде, чем успел до конца сформулировать мысль, и с трудом вытащил книгу. Перелистнув страницы, он открыл изображение и протянул его Эду. Эдвард изменился в лице. — О боже. Вот таким меня представляют? — А? — Стид задохнулся вопросом, который так и не смог произнести, и сделал крохотный шаг назад. В прежнее время ему слишком часто приходилось быть внимательным к чужим чувствам, чтобы вовремя подстроиться, так что и сейчас он понял, что Эд в ярости ещё до того, как тот открыл рот. Сама мысль вновь остаться наедине с этими эмоциями напугала Стида больше, чем перспектива немедленной смерти. — Долбанутый викинг-вампир-клоун. Ты только посмотри: раз, два, три, четыре… — Эд быстро пересчитал пистолеты, изображённые на рисунке. — У него девять пистолетов! — Многовато, да, — согласился Стид и сделал ещё один шаг назад. Он чувствовал, что такому человеку, как Эдвард, могло быть нужно пространство, когда он злился. Стид понятия не имел, как он обычно справлялся со своими эмоциями, вымещал ли на окружающих или вещах, поэтому все внутри него сковало тревогой, грозящей перерасти в любой момент в панику. Он внезапно осознал, что все это время балансировал на тонкой дощечке над пропастью: одно неверное движение, малейшая ошибка… Найджел тоже всегда понижал голос, когда приходил в ярость. — У меня один пистолет и один нож, — Эд ударил себя по бокам, демонстрируя оружие, и захлопнул книгу. — Как у всех. — Я не хотел тебя расстраивать, — мягко сказал Стид, едва дыша. Эдвард вместо ответа устало откинулся назад, словно внутри него рухнули невидимые опоры, и посмотрел на него почти виновато. На Стида никогда никто так не смотрел — так, словно он имел значение и не заслуживал ничего плохого. К горлу подступил ком. — Нет, ты не виноват, — вздохнул Эд. Стид, как-то разом обессилев, с трудом опустился на стул. Он прижал пальцы к животу; под ними он чувствовал живое, неприятное движение, будто что-то внутри него с превеликой радостью бы оказалось снаружи, не сжимай его тело плотная повязка. — Просто иногда так тошно. Ты когда-нибудь чувствовал себя в ловушке? Будто плывешь по течению и ждёшь, что вот-вот утонешь? Грубые пальцы на его плечах. Безразличная улыбка будущей жены. Кровь на лице. Липкая шерсть его любимой собаки. Кольцо на пальце слишком узкое, чтобы он мог его снять. Яркое пламя, пожирающее первую модель корабля. Смех детей. Голос человека, который он ненавидел. Чувствовал ли он себя в ловушке? Всю свою жизнь. — О да, — с трудом проговорил Стид онемевшими губами. — Именно так я себя и чувствовал. — Чёрная Борода всегда побеждает, вот в чем беда — он не может проиграть. Это скучно! При виде моего флага люди кричат моё имя и просто сдаются пачками, — Эдвард посмотрел на него так, словно действительно был загнан в угол, словно его связали по рукам и ногам и вот-вот бросят за борт. Шея Стида покрылась мурашками от этого взгляда. — Какой смысл? Мне не обязательно даже участвовать, я призрак. Нет ни махача, ни драмы, ни ебаного веселья! — Эда буквально затрясло, но в этот раз Стид не отпрянул, не испугался; он видел перед собой не опасного, а глубоко несчастного человека, который потерял смысл жизни, и который, возможно, предпочёл бы даже возможность умереть бессмысленному существованию. Стид не понимал его, не понимал, как могла наскучить жизнь, полная приключений и опасности, как из пиратских будней могла сложиться рутина, но для того, чтобы сочувствовать, вовсе не нужно было понимание. Он сделал глубокий вдох, выдохнул, и решился. — Слушай, не верю, что я это говорю, но ты не думал уйти в отставку? Эд посмотрел на него искоса непонимающе и недоверчиво. Должно быть, ему прежде никто не говорил о такой возможности, но Стид все равно чувствовал себя так, словно говорил глупости о том, в чем совершенно не разбирался. — Это что ещё такое? — Оу, ну это когда ты бросаешь работу и ведёшь праздную жизнь, — сказал Стид. — Это должно помочь снова научиться ею наслаждаться. — А так можно? Странный вопрос. Стид активно закивал. Он верил, что для всех людей в мире ей второй шанс, что даже потерявшиеся, разбитые, уставшие они в какой-то момент могли выбрать правильный для себя путь. Жизнь у них ведь и правда не повторится, это один маленький миг — единственный, а, значит, тратить время на то, что разочаровывало и приносило только смуту в душу, было неестественно. Стиду пришлось дорого заплатить, чтобы это понять, и он не хотел, чтобы и другие люди чувствовали себя так же. — Отставка… Ты уже все продумал, да? — Эдвард усмехнулся и посмотрел на него с интересом. Это смутило Стида настолько, что он на мгновение даже забыл, какую цель преследовал, когда предложил Эдварду перестать быть пиратом. — Мне сложно найти человека, у которого была бы хоть капля оригинальности. Это невозможно. А у тебя своя библиотека, роскошные покои и даже секретный шкаф, который полон цветных рубах и всяких кашемиров, — Эд качнул головой. — Ты посмотри, у тебя две люстры! Ебучий камин, серьёзно? Это слишком. А вдруг пожар на деревянном судне, а у тебя везде бумага? Ты безбашенный, мне это нравится. Стид, слушая его, абсолютно уверился, что, возможно, вернулся совсем не в тот же мир, из которого его выдернули, когда повесили. Всё то, за что его осуждали, высмеивали, годами унижали, что ему приходилось скрывать за шутливый «ну это просто забавно», чтобы не признаваться, что ему правда все это нравится, Эдвард вот так просто нашёл оригинальным и интересным. Разве это могло быть правдой? Он всегда был странным человеком для других, ему всегда приходилось притворяться, выкручиваться, подстраиваться, и впервые в жизни почувствовать одобрение было едва ли не больнее, чем услышать оскорбления. В это вообще сложно было поверить, но, как бы нереально это ни было, Стид все равно ни на мгновение не усомнился, что Эдвард над ним не издевался. — Всё выглядит красиво, это правда, — сказал Стид, глядя ему прямо в глаза. — Но, если честно, я бы хотел побыть на твоём месте хотя бы одно мгновение. Я бы все за это отдал! Стид не знал, чего искал, когда строил корабль, когда вербовал команду и даже когда уже плыл навстречу неизведанному. Ему просто хотелось упаковать свою жизнь и сбежать навстречу мечте, хотелось приключений и интриги. Ему хотелось стать другим человеком, но не вышло — как бы он ни старался, он все равно был собой. Иначе, наверное, он все бы продал и отправился служить на корабль матросом, отринув все привычки и пожертвовав удобствами. Но так Стид не хотел, это не подходило ему, поэтому он придумал себе новую реальность, в которой он был капитаном и мог устанавливать свои правила вместо того, чтобы привычно следовать устоявшимся нормам. — Эй, — позвал Эд, словно услышав горькие мысли Стида. А глазах его плясали огоньки. — Хочешь сделать кое-что безумное? — Безумное? — О да. Мы могли бы поменяться жизнями на один день. Ты будешь мной, а я тобой. Представляешь, как все охренеют? Эдвард улыбнулся, и Стид, даже не зная ещё сути его идеи, как-то сразу понял, что он собирался предложить провернуть. Он хотел было отказаться, но в следующий момент нашёл себя снимающим одежду под быстрый монолог Эдварда о том, как это будет смешно и что он никогда прежде такого не делал. Стид слушал его вполуха, не совсем воспринимая слова — он был в восторге, но в то же время паниковал, потому что в том, что они делали, не было логики, вот это и правда было безумно, словно они на пару сошли с ума. От кожаной куртки пахло табаком. Стид чувствовал, как запах тела Эдварда, смешивался с его, и от этого его охватывала нервная дрожь. Как он мог даже подумать о том, чтобы притвориться Чёрной Бородой? Какая неслыханная дерзость! Кожа горела там, где ткань с ней соприкасалась. Все казалось таким же нереальным, как прежний его бред в лихорадке, — и все же это происходило наяву. Эдвард замолчал за перегородкой. Внезапная тишина резала слух. Стид провел дрожащими пальцами по животу, касаясь повязки под футболкой, и посмотрел туда, откуда только что доносился голос Эда. — Всё в порядке? Мы можем этого не делать, если ты передумал. Вместо ответа Эдвард вышел к нему и развёл руками, глядя на себя сверху вниз с озадаченным, почти комичным выражением лица. Стид восхищённо выдохнул. Эд выглядел в его одежде так, словно в ней родился. — Я выгляжу нелепо, — сказал Эд и вытянул перед собой ногу в чулке. — И это ужасно неудобно. Неужели это носят постоянно? — Это красиво, — пожал плечами Стид и поправил великоватую кожанку, давящую своей тяжестью на плечи. Идея с переодеванием все ещё будоражила его, кипятила кровь, и все же казалась большой ошибкой. — И тебе очень идёт. По крайней мере, я вполне мог бы не признать в тебе пирата, если бы увидел на каком-нибудь приёме. — Что, правда? — Эд, кажется, воодушевился. Отвесив Стиду карикатурный поклон, он вытянул перед собой руку и посмотрел на него, приподняв голову. У Стида мурашки пробежали по позвоночнику от этого взгляда. — Тогда, капитан Чёрная Борода, я хотел бы представить вас публике.

***

Маяк на картине, которую написала Мэри, зловеще светился в полутьме. Картина медленно покачивалась в такт ходу корабля. Стид смотрел на нее, неотрывно, будто загипнотизированный наблюдая за этим движением. Его тошнило от невыносимого чувства безнадежности, от того, что вина сжимала его горло, напоминая о том, что он снова всех подвел. Он даже представить не мог, что чувствовал Эдвард, который до последнего верил, что способен их спасти. Стид понятия не имел, как помочь ему, поэтому даже не пытался. Это все же было очень плохой идеей — поменяться с Эдвардом ролями, даже на несколько часов. То, что представлялось ему игрой, простой невинностью, переросло в урок, который Стид не хотел бы получать. Эдвард хотел показать ему, насколько велик груз ответственности капитана, и прекрасно справился с этим, вот только Стиду не нужно было лишний раз напоминать об этом, тем более так жестоко, ткнув лицом, словно он был неразумным ребенком. Может быть, со стороны казалось, что он не воспринимал происходящее с ним всерьёз; поначалу так и было. Стид до последнего не верил, что это навсегда, что это теперь его жизнь, — он не мог, потому что тогда ему пришлось бы взять на себя ответственность за то, что он сделал, и признать, что все его прошлое перечеркнуто, а это значило, что нужно было научиться жить как свободный человек. Но кто в этом мире по-настоящему, на самом деле знает, каково это? Уж точно не тот, кто только-только освободился от оков. Стид привык бежать по жизни налегке, вот только порой ему слишком сложно было поймать и осознать момент, когда волшебство жизни вокруг внезапно обретало чёткие очертания реальности. Он видел только то, что хотел видеть, он научился помнить только хорошее, уничтожать все плохое, не позволять своей боли существовать ни мгновения, а, значит, не признавать, что мир — не самое прекрасное и справедливое место на свете. Но туман рано или поздно рассеивался, а за ним ничего не было, и все придуманные прежде истории больше не работали. Жизнь раз за разом била его наотмашь, будто забавляясь, — подкидывала ему новые и новые сюжеты, один другого лучше, и оставляла наедине с последствиями, которые Стид никак не мог предугадать. Случайный неудавшийся абордаж привёл к встрече с человеком, которого он прежде ненавидел больше всего на свете и о котором забыл на целых десять лет, стерев его из памяти. Их разговор о прошлом и будущем — к тому, что кинжал по самую рукоятку вошёл в голову Найджела. Это потрясло его настолько, что не оставило ни малейшей иллюзии насчёт мира, в котором он оказался, и тем не менее появление Чёрной Бороды будто бы на короткое время вернуло его назад, в мир, где ему ещё не было так больно, где завоеванный цветок и правда казался чем-то значительным, а пиратская жизнь — небольшим круизом с друзьями по интересам. Эдвард, конечно, об этом не знал, так что Стид не винил его ни за резкие слова, ни за попытку окунуть его в пиратскую реальность. Эд просто в очередной раз напомнил Стиду, что он забывался, что он не в полной мере брал на себя ответственность за свою команду и что он даже не до конца понимал, что это означало, потому что они лишь однажды были так близко к смерти, как сейчас. Время на исходе. Они почти здесь, надо что-то придумать, Стид. Ты потеряешь всех своих людей. Это будет на твоей совести, они тебе доверились. Их кровь будет на твоих руках, ты будешь виноват. Это было правдой, Стид понимал. Он всегда всех подводил — раз за разом. Он корил себя за глупость и наивность, но в этом на самом деле не было уже смысла. Чувство вины никак не умаляло того факта, что это из-за него они оказались в опасности и только ему, по-хорошему, нужно было за это отвечать. Значит, смерть. Но что он мог придумать, если даже Чёрная Борода проиграл? Стид пытался, но чувствовал на своей шее лишь затягивающуюся все туже петлю. Ему было стыдно: за то, что не справился, за это нелепое переодевание, когда в это же время их нагонял смертельный враг, за то, что Найджел был прав во всех своих суждениях о нём. Он чувствовал себя отвратительно. Если бы только можно было выйти из самого себя и слепить другую личность, вернуться назад в прошлое, хотя бы на несколько шагов, исправить ошибки… Если бы только было ещё немного времени, совсем чуть-чуть, тогда бы они, может, что-нибудь придумали. Но времени у них не было. Капитан тонет вместе со своим кораблем. Или тонет в одиночестве, чтобы спасти свой корабль. У Стида была только одна идея — и для него это значило добровольно передать себя испанцам взамен на сохранение жизни экипажу. Но сработало бы это? Стид понятия не имел, но все равно собирался попробовать. У них просто не было других вариантов. — Эд? — позвал его Стид, не оборачиваясь. Корабль качнуло особенно сильно. — Как думаешь, им нужен весь корабль или только я? — М? О чем ты? — Подумал, что мог бы разменять свою жизнь, — бесцветным тоном сказал Стид, и сам же испугался того, как мало чувствовал на этот счет. — Ну ты понимаешь… — Ты правда думаешь, что они удовлетворяться тобой? — спросил Эдвард и хрипло рассмеялся. Стид вздрогнул. Желудок свело судорогой от возможных перспектив, и от ощущения, что он настолько бесполезен, что не помог бы команде, даже подставив себя под удар. — Я имел в виду, пока я на борту, они не захотят остановиться. А я не крыса, чтобы бежать с корабля. — Я и не предполагал, — прошептал Стид. — Просто подумал, что смогу помочь. Может, я все же смог бы договориться, всегда ведь есть способы найти общий язык. — А ты оптимист, — сказал Эд и, судя по звуку, сделал большой глоток. — Не думаю, что это сработает. Все, что мы еще можем — это забрать с собой как можно больше мразей. Стид ничего не ответил. Последняя его надежда растаяла как дым еще до того, как Эдвард договорил. Он снял картину Мэри со стены и погладил кончиками пальцев изящную раму. Сердце колотилось где-то в горле. Он почувствовал острую жалость к себе; он скучал по детям, и ничто не причиняло ему большей боли, чем осознание, что он больше никогда не увидит свою дочь и что она никогда не узнает о том, что с ним случилось. Мэри рожает уже восемь часов. Стид считает каждую минуту, не в силах сдвинуться с места. Он думает, что мог бы её полюбить. Он верит в этот миг, что любит её, потому что страдания её причиняют ему почти физическую боль, а крики пронзают насквозь. Он смотрит на огонь и тихо плачет. Стид хочет сделать её счастливой, но кажется, будто все, что он может, это забирать её здоровье и молодость в обмен на страдания. Мэри снова кричит наверху. Он поднимается, в очередной раз идет к ней, но повитухи снова не дают ему даже переступить порог комнаты. Мэри кричит, чтобы он убирался, что это все он виноват. Стид смотрит на захлопнувшуюся перед носом дверь так долго, что перед глазами начинает рябить. Внезапно наступает тишина. Стид спускается вниз, обратно в гостиную, берет с полки модельку корабля, которую он создавал по ночам так долго и с такой любовью, и безжалостно бросает её в огонь. Все это теперь кажется ему глупостью. Какие мечты, какие странствия и приключения? Он должен стать для своей семьи опорой, маяком, который будет направлять их, — ему стоит, наконец, забыть о себе. Наверху раздаётся пронзительный плач ребёнка. Хлопают двери. Дом внезапно снова оживает, к нему бегут. Это девочка, девочка! Стид плачет уже от счастья. Мэри устало улыбается и больше его не прогоняет. Они говорят о будущем шёпотом и смотрят на малышку. Девочка лежит у Стида на животе, такая спокойная и тёплая, что у него спирает дыхание от мысли, что её могло бы не быть. — Альма. Ты Альма, малышка, — шепчет Стид. Она действительно его душа. Мэри бормочет, что это прекрасное имя. Она почти спит, прижимаясь к его плечу. Он тоже закрывает глаза, прижимая к себе малышку. Перед внутренним взором все ещё тлеет его кораблик, как тень сожаления о том, что он никогда не получит. Получил. Стид усмехнулся своим воспоминаниям, таким четким, что он почти чувствовал на животе тяжесть своего новорожденного ребенка. Как же много ошибок он совершил от того, что все идеальные сценарии в его голове были всего лишь фикцией, за которую он до сих пор цеплялся с верой, что все еще, как по волшебству, наладится. Правильно Эдвард над ним смеялся, он жалок. С чего он взял, что жизнь — это добрая, чудесная сказка с приключениями и героическими подвигами, которую он сможет рассказать своим детям, когда вернется назад? Но он хотел вернуться, и это было единственным, о чем он сожалел. Не о том, что сделал, не о том, что бросил своих близких, не о том, что так и не сумел получить, а о том, что эта новая, счастливая жизнь была столь короткой, что она не успела ему наскучить, что он никогда не вернется домой, не обнимет детей, не расскажет Альме о море, о корабле, о людях, которых повстречал на своем пути. Он едва не расплакался от этой мысли, но вместо этого лишь крепче вцепился в картину, чтобы пережить момент этой острой, глубокой скорби по тому, что никогда с ним уже не случится. — Забавно, — внезапно хрипло проговорил Эдвард с дивана, и Стид вздрогнул, вспомнив, что не один. — Что кажется тебе забавным? — Пару часов назад я жаловался, что Чёрная Борода не может проиграть, — сказал Эд и с вымученным весельем рассмеялся. — Я совсем не так представлял свою смерть, думал, что она будет красивее. Что меня сожрет тигр, или затрахают до смерти русалки, или я прыгну в вулкан башкой вниз. Стид, почти не слушавший его, со вздохом опустился в кресло, не отводя взгляда от картины. В ушах звенел детский смех… Боже, он бы все на свете отдал сейчас, чтобы перед смертью ещё раз обнять своих детей! — Что это за картина? Какое-то зернохранилище? Эта картина — вечное напоминание о том, что он должен был сделать, но не сумел. Она — его зеркало в мир, в котором ему не было места с самого начала, им обоим не было места, ни ему, ни его жене, вот только Мэри справилась, а он нет. Мэри была намного сильнее, могла больше, делала больше, видела больше — как и все женщины. Он старался замечать вокруг хорошее, старался прокладывать мостики между разными людьми, налаживать контакты, но не потому что был таким человеком, а потому что не сумел сделать это в своей прежней жизни. Он видел изо дня в день, как Мэри старалась, и как она угасала, когда ничего не получалось; он видел в её глазах отзвуки счастья, этой прекрасной, чистой мелодии, и не мог подхватить. — Это маяк, — бесцветным голосом сказал Стид. — Я должен был стать маяком для своей семьи. Направлять их. Они просто друг другу не подходили, они не были созданы для того, чтобы умереть вместе. Из всего, что сделал его отец, это было самым мерзким и безжалостным — разрушить две жизни ради незначительного блага, которое он, конечно же, не смог унести с собой в могилу. Но какой теперь смысл обо всем этом сожалеть? — Хм, по-идее, маяков нужно избегать, чтобы не врезаться в скалы. Стид удивлённо посмотрел на Эдварда, задумчиво раскачивавшего в руке бутылку. Может, в этом и была суть. Может, им было гораздо лучше без него, раз он приносил одни несчастья. — Никогда не думал в этом ключе, — пробормотал Стид. Где-то внутри скреблось непонятное, странное чувство, но стоило ему подумать об этом, как оно ускользало, оставляя отблеск грусти и раздражения. Взглянуть под другим углом, перевернуть все с ног на голову, стереть все, чтобы посмотреть на свет — Стид всегда чувствовал, что упускал что-то важное, но сейчас особенно. Он провел большим пальцем по тоненькой паутинке трещины — она ползла по раме с такой целенаправленной настойчивостью, будто желала расколоть её в щепки. Стид подумал, что, если они переживут эту ночь, он вытащит картину и выбросит раму за борт. Если он маяк, то Мэри нужно море; а море нельзя заключить в рамки. — Никто не думает. Может, все, что им нужно, просто подумать о том, о чем никто не думал? Если бы только у испанцев была причина избегать их, как маяков… Стид крепче сжал в пальцах картину. Всё в нем до самой последней клеточки звонко и резко задрожало. Надежда. Это ведь так просто; Стид поднял голову, чтобы посмотреть Эдварду в глаза, — и в ту же секунду, когда их взгляды встретились, он понял, что думали они об одном и том же. — Нам нужно стать маяком!

***