Смерть уже в пути

***

Ледяная вода над ним смыкается. Он делает глубокий вдох, в лёгкие изнутри вонзаются тысячи невидимых игл. В голове лишь одна мысль: почему для смерти он выбрал именно октябрь?.. Смерть Стида не пугала, но не казалась ему красивой. По большей части он был к ней безразличен, и все же, сталкиваясь с её отвратительными проявлениями, он каждый раз находил в себе тонну противоречий: от жалости и желания помочь до отстраненного непонимания. Тишина, наступившая после битвы, принесла облегчение. Стиду не было страшно, не было противно, но он и не получал удовольствия. Он ничего не умел, хотя и знал, что рано или поздно научится. В глубине души он не видел смысла в том, что они только что совершили, не находил это хоть сколько-нибудь привлекательным. Команда Эдварда знала своё дело: они были искусны, восхитительны и вызывали трепет, но для Стида это было все равно, что оказаться в картинной галерее. Ничего не трогало его, кроме единственной мысли о том, что он переживал величайшее приключение в своей жизни бок о бок с Чёрной Бородой. Вот что действительно приводило его в восторг. Стид смотрел на Эдварда, который вдохновенно объяснял ему разные тонкости, небрежно опершись о перила мостика, и думал, что лишь этого было достаточно, чтобы точно знать для чего он должен был оказаться здесь. Оно того стоило, даже если завтра он умрёт, оказавшись чуть менее удачливым, чем полдюжины трупов на палубе. — Пират никогда не должен показывать слабость перед врагом, — сказал Эд и толкнул носком сапога окровавленную руку бедолаги. Стид мазнул взглядом по застывшей маске ужаса на лице погибшего и снова посмотрел на Эдварда. Ему нравилось видеть его таким довольным и почти весёлым, это было приятнее, чем рассказывать ему о тонкостях советского ужина. Красивый. Невероятно живой, наполненный энтузиазмом, энергией. Стид не мог отвести от него взгляда — и не хотел. — Записывай, Люц, — бросил Стид через плечо своему помощнику, даже не обернувшись, и чуть склонился к Эду. — А враги у нас?.. — Все, — безапелляционно заявил Эд. — Все наши враги. К черту друзей, к черту близких, никому нельзя доверять. Я бы не доверял даже себе, на всякий случай. Стид переглянулся с Люцем, и тот неопределённо пожал плечами. Было видно, что сказанное ему тоже не слишком-то нравилось. — Так ведь нельзя жить, — сказал Стид, когда пауза затянулась. — Видеть вокруг только плохое, никому не доверять, ни у кого не просить помощи. Так можно довольно быстро… Эд театрально развёл руками, Стид умолк. — О, точно, — он и забыл про проблему Эда. — Тогда как быть? — Если хочешь пожить подольше, будь всегда настороже. Сильные всегда берут то, что хотят, так что нельзя позволять окружающим даже заподозрить о том, что у тебя есть слабости, — сказал Эдвард. Стид слышал это всю жизнь, но из уст Эда это звучало особенно жёстко. Эдвард вырос в этом, он жил так всю жизнь, и был человеком, который действительно умел распоряжаться своей силой, — но Стид таким не был. Стид был не глуп и умел выживать, в этом ему равных не было, и все же это единственное, что он мог использовать. Он вспомнил, что Найджел иногда называл его тараканов, говорил, что он такой же надоедливый приспособленец. Может, так оно и было. С тех пор, как Стид осознал себя, он чувствовал, что никто не хотел его рождения, что его жизнь была ошибкой, и лишь из упрямства, из невероятной жажды познать этот мир он цеплялся за любой шанс, и каждый раз успевал убежать от смерти в последний момент. Но это никогда не было силой. Это было жалко. Стид кивнул, на автомате сказал Люциусу записать за Эдвардом и упёрся руками в колени, мутным взором окинув палубу. Его будто ударили по голове: цвета потеряли свои краски, все стало тусклым и серым. До него донесся резкий запах крови и мочи, и Стид подумал, что такой всегда была его учесть. Добыча никогда не научится быть охотником. Стид решил, что ему обязательно нужно спросить у Эдварда, как имитировать то, чему невозможно научиться, но так и не смог заставить себя сказать это вслух. — И тебе стоит поискать в себе инстинкт самосохранения, может, он где-то завалялся, — заметил Эдвард. — Так что когда в следующий раз тебе попытаются отрезать голову, было бы пиздец как круто, если бы ты хотя бы попытался пригнуться. Стид слабо усмехнулся, хотя слова доносились до него, будто сквозь вату. Инстинкт самосохранения? Даже если у Стида когда-то и был этот инстинкт, Найджел уничтожил его напрочь. Он даже не всегда чувствовал боль, не способен был понять, где пролегали её границы, и не чувствовал необходимости защищаться. В тот день, когда они встретились с Найджелом в последний раз, Стид не понял, что нужно пригнуться от летящих прямо над головой ядер, пока Люциус не дёрнул его за руку и не повалил на пол. Что ж, неудивительно, что в этот раз он даже не заметил, как кто-то пытался отрезать ему голову, — и не понял бы, если бы Эдвард ему об этом не напомнил. Эд что-то продолжал говорить, но Стид, как ни пытался сосредоточиться, слышал лишь отдалённые фразы, не связанные между собой. Он был словно пьян, все внутри сжималось и трепетало при мысли, что его могли спалить до тла, а он даже не подумал бы сопротивляться. Так всегда было. Какой из него тогда пират? Что бы ни говорит Эд, это всё было мимо него, всё было невыполнимо, невозможно; как нелепо было надеяться, что его маленькая фантазия о свободе станет реальностью. Может, он и вовсе ошибся? Может, это даже не было правдой, просто он так сильно хотел в неё поверить, что увидел перед собой возможность? Сердце колотилось очень быстро, так, словно вот-вот готово было остановиться. Стид посмотрел на свои руки, попытался сосредоточиться на дрожащих пальцах, но только сильнее испугался. Ему казалось, что всё вокруг проступало чётче, чем когда-либо, но в то же время реальность будто расползалась по швам. Он попытался вдохнуть глубже, но лёгкие сжались, причиняя боль; он словно снова болтался в петле или шёл на дно, — задыхался, пытался поймать крупицы воздуха, но знал, что в этом не было никакого смысла. И ничто, никогда уже не будет хорошо. Неужели он умрет прямо здесь от сердечного приступа? Очередная нелепая случайность его жизни. Стид поднялся и, пошатнувшись, пошёл вниз с мостика; кто-то окликнул его, но он пробормотал какую-то бессвязную чушь, отмахнулся и сосредоточился на ступенях. Они были почти красные от крови и такие чёткие, что в глазах у Стида зарябило. Звон в ушах стал почти невыносимым. — Сильные всегда берут то, что хотят, видишь, даже он так считает, — прошептал знакомый голос невыносимо близко. Это была единственная его реальность, единственное настоящее, перед которым все, что он видел и все, за что мог уцепиться, рассыпалась. Забавно: как он мог придумать себе всё это? Жена, дети, побег из дома, рейды, убийства, Эдвард. Какая у него прекрасная, удивительная фантазия, раз он смог сотворить вокруг себя целый мир, раз мог осмелится, чтобы поверить в существование свободы. Но вот она правда, прямо тут, вырывает у него из рук все надежды и смеется ему в лицо. И зачем только он всё это придумал? Стид поднял голову и улыбнулся Найджелу, стоящему перед ним. Он был ровно таким, каким и всегда: с пробитой головой, полностью в крови и улыбающийся. Это было странно, но Стид подумал, что и эту ужасающую рану он тоже придумал. По крайней мере, взгляд он подменить не мог: в провалившихся глазах застыло вековое презрение. — Убирайся, — выдохнул Стид ему в лицо. В глазах зарябило кровавыми точками. Он очень хотел назад в свою фантазию, но не знал, как вновь сделать её реальной. Он вцепился в мысль о том, что убил Найджела, придумал эту историю, воплотил её, и пытался следовать за этой идеей, потому что ничего больше не оставалось. — Думал, если убьёшь меня, то освободишься? Ты правда считал, что можешь убежать? Ты принадлежишь мне, Боннет. — Я не помнил о тебе, — прошептал Стид. Он попытался схватить его за воротник, но нелепо схватил воздух и упал вперёд, успев уцепиться за поручень. Найджел рассмеялся. — И уж точно бежал не из-за тебя. — Да, точно, чтобы стать пиратом, — Найджел снова рассмеялся, громко и с издевкой. — Какой ты забавный, Боннет. Ну какой из тебя пират? Жирный, бездарный трус. Стид крепко сжал поручень и уставился за горизонт. Взгляд выхватывал какие-то смутные формы вдали: корабли, верфь, собирающие свои пожитки фермеры… Вот она, та самая реальность, о которой он грезил; только он — на холме перед полем своего отца, касается пальцами тёплой влажной травы, смотрит вокруг, пытаясь поймать свою мысль, бесконечную надежду оказаться в море, за границей чётко очерченой береговой линии огромной тюрьмы, которой были его будущие владения. Стид взглянул на Найджела. Его голова теперь не была пробита, но привычная улыбка блуждала по его губам. Он был моложе; они, конечно, всегда были моложе, просто он представлял себе мир, в котором это было не так. — Мы ведь могли бы быть друзьями, — говорит Стид. Он смотрит на опускающееся за горизонт тяжёлое, словно уставшее освещать этот мир, полный опасности и пороков, красное солнце. Последние лучи скользят по полям и по кусочку моря, блестящего и спокойного. Найджел передаёт ему сигару. Руки и волосы будут пахнуть табаком, отец снова изобьет его тростью. Но хуже точно не будет. Стид сжимает сигару двумя пальцами и глубоко затягивается, обещая себе, что это последний раз. Всё это — последний раз. — В каком это мире? — Наверное, в очень хорошем, — выдыхает Стид вместе с дымом и отворачивается. Красота почему-то причиняет ему боль. — Мне хочется верить, что у тебя есть сердце. — Малыш, ты не знаешь, о чем говоришь, — почти ласково отвечает ему Найджел и треплет по голове, как собаку. — Ты ведь не стал бы дружить с негром*, так? — Почему? — Боннет. — Нет, правда, я не понимаю. С чего бы мне не делать это? Люди есть люди, и я уверен, что любой темнокожий человек может быть прекрасным собесе… — Боннет, — громче зовёт его Найджел и, когда Стид неохотно на него смотрит, обхватывает его за подбородок двумя пальцами. — Они — не люди. А ты не лучше их. Чтобы быть человеком, у тебя должно быть нечто большее, чем просто внешнее сходство с ним. Стид не понимает его. Он чувствует себя человеком, у него есть сознание, надежды, мечты, он любит и ненавидит — он просто не может быть кем-то другим. Да и как можно доверять человеку, который считает людей хуже себя лишь потому, что у них другой цвет кожи? Он не поверил бы Найджелу, даже если бы тот утверждал, что вода мокрая; и все же на душе скверно от его слов. Солнце почти закатывается за горизонт, становится холодно и влажно. Найджел склоняется, забирает у него из рук сигару и касается губами его виска. От этого лёгкого движения Стида мутит. — Ты всегда это говоришь, но никогда не объясняешь, что имеешь в виду, — почти шепчет Стид, желая любым способом, как угодно, даже продолжив этот мерзкий разговор, отсрочить то, что неминуемо последует за этой «прелюдией» нормальности. — Просто так устроен мир, — улыбается Найджел, затягивается и выдыхает в сторону. Это единственное, за что Стид ему благодарен. — Сильные берут то, что дано им по праву, слабые подчиняются. — А я принадлежу тебе, — пробормотал Стид вслух, чтобы хоть на мгновение развеять это страшное, глубоко болезненное ощущение беспомощности. Он изо всех сил прикусил щеку с внутренней стороны, сжал пальцы до боли — уцепился за это чувство, за привкус железа во рту. Шаман сказал, что он должен использовать свой страх, вывернуть наизнанку, обратить в злость, но всякий раз Стид не мог даже вдохнуть, не то что подумать об отпоре. Шаман?.. Он переплел свою реальность с этой мыслью, непонятно откуда взявшейся, и выдернул смутные образы другой, какой-то далекой жизни, в которой он, кажется, случайно потерялся. Больше всего на свете он мечтал только о том, чтобы это закончилось — как угодно, лишь бы прекратилось. — Стид!.. — услышал он голос Эдварда, пробившегося к нему через плотную пелену. Он звучал так, словно пытался докричаться до него из-под воды. На плечи Стида опустились тяжёлые, тёплые руки; его чуть встряхнули и словно одним движением вырвали из марева воспоминаний. Стид внезапно увидел перед собой море, на него нахлынули все звуки, смех, разговоры, он почувствовал запах крови и пота, и это принесло такое сильное облегчение, что он задрожал ещё сильнее. Благодарность такой силы охватила его, что он едва не кинулся Эдварду на шею, но лишь с силой сжал поручни. — Что случилось? Ты боишься крови? Ничего, многие поначалу не выносят её вида, а потом втягиваются. — Я? Нет, что?.. Я не… Ах да, конечно, становится нехорошо, когда её слишком, знаешь, много, — пробормотал Стид, с трудом сообразив, о чем спрашивал его Эд. Он через силу повернулся и посмотрел ему в глаза; Стид хотел понять, какую реакцию вызвал его побег, хотел убедиться, что и Эд его презирал, что он считал его лишним и неуместным на этом корабле, но увидел только беспокойство и недоумение. — Извини. — Вернемся на «Месть»? Мы тут нашли парочку интересных бутылок, а ты, вроде, хотел меня научить правильно пить, — сказал Эд и осторожно, будто смахивал пыль с рубашки, погладил Стида по плечам прежде, чем отстраниться. — Нельзя упускать такой шанс. — Пожалуй, точно нельзя, — подыграл ему Стид. Тёплое чувство благодарности расползлось по всему телу, возвращая чувствительность окоченевшим от страха пальцам. Он был готов сделать сейчас что угодно для Эдварда, даже нечто гораздо более сложное, чем вернуться в каюту и распить с ним бутылку. — Хотя по мне, все это глупость, я и так правильно пью: вино течёт по моей глотке, я пьянею, что ещё надо? — Культура винопития уходит корнями в Древнюю Грецию. «Вино — души людской зерцало», так что по тому, как ты пьёшь, о тебе составят первое впечатление, — почти по инерции начал спорить Стид, но быстро понял по улыбке Эдварда, что тот развёл его на эмоции специально, чтобы поскорее привести в чувство. Стид несильно толкнул его в плечо и улыбнулся в ответ. — Да и второе, и третье — это важнее, чем ты думаешь. — Звучит стремно, — с наигранным энтузиазмом сказал Эд, уводя его к спуску на воду. — А у них там всему придают смысл? Нельзя нажраться просто чисто ради того, чтобы нажраться? Стид невольно рассмеялся. Он сбросил остатки внутреннего оцепенения и чувствовал себя почти нормально, даже лучше, чем прежде. Эд действовал на него, как волшебная панацея. — Смысл в том, чтобы скрыть, что ты хочешь «нажраться», — сказал Стид. — Но, как известно, роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет, так что, по сути, то, о чем ты говоришь, и есть самоцель. — Мне уже скучно, — предупредил его Эд. Они остановились у веревочной лестнице, Стид, поморщившись, посмотрел вниз. Ему все ещё не нравилось по ней спускаться: хуже было только подниматься. — Ничего, начнём пить и станет весело, — сказал Стид и улыбнулся. — К тому же, нужно же отметить удачный абордаж. Они вернулись на корабль. Эдвард ни о чем не спрашивал, не заговаривал о том, что случилось, и Стид за это был ему очень благодарен. У него и самого было не так уж много ответов. Почему это с ним происходило? Это совсем не было похоже на воспоминания, он словно падал в свой разум, как в колодец, понимал, что что-то не так, но не мог даже подумать о том, чтобы выбраться, потому что мира для него не существовало. Ему нужно было приложить очень серьёзное усилие, чтобы хотя бы попытаться рассеять то, что он видел, и чем дальше, тем страшнее Стиду было даже не от самих видений, а от ожидания того, что с ним могло это произойти в любой, самый неподходящий момент. Стид объяснял Эду, как правильно пить, со всем знанием дела, не отлынивая и не пытаясь что-то опустить, но сознание его все равно было далеко, он не мог отнять свои чувства и выбросить прочь — они настигали его всякий раз, как только казалось, что ему удалось это сделать. Он мог лишь надеяться, что Эд не замечал его состояния и не принимал на свой счёт. После первого бокала внезапно стало чуть легче. Беспокойные мысли замедлились, прекратили биться в нём, реагируя на каждое случайное слово или интонацию. Лишь тогда он заметил, что тело его всё это время напоминало камень, и почувствовал, как заныли мышцы. Стид снял комзол, галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Дышать стало значительно легче. — Стоит подумать о том, чтобы модернезировать свой гардероб, — задумчиво сказал Стид, отвечая на безмолвный вопрос Эдварда, который смерил его заинтересованным взглядом. — Хотя это все ещё лучше, чем часами стоять под палящим солнцем в кожаных штанах, без обид. — Никаких обид, — рассмеялся Эдвард и подергал штанину, будто пытался отлепить её от своей ноги. — Это действительно порой невыносимо. Можешь поверить, что Из даже спит в коже? Это сводило меня с ума ещё когда мы были моложе, а теперь это и вовсе кажется безумием. Стид мог поверить. — Он выглядит как человек, который никогда в жизни не позволял себе расслабиться, — сказал Стид и задумчиво раскрутил вино в бокале, любуясь яркими бордовыми бликами. — Так и есть. Он почти не курит, не пьёт, не забавляется веществами и ложиться спать ровно в одно и то же время, если есть такая возможность, — сказал Эдвард, ловким движением поднимаясь на ноги. Он время от времени бродил по каюте, словно не мог усидеть на одном месте больше пяти минут, так что Стид уже настолько привык, что не обращал на это внимание. — А если и трахается, то так, что никто об этом не знает. Он словно чёртов кот, который боится присесть посрать, лишь бы не стать уязвимым. Стид слушал его с интересом, почти затаив дыхание. Эд много говорил, но чаще всего не касался ничего из своей пиратской жизни, если Стид не спрашивал напрямую. Эта маленькая откровенность, пусть и о другом человеке, была Стиду приятна; каким бы раздражающим ни был Иззи, он был близок Эду, а, значит, имел значение. Было любопытно наблюдать, как менялось выражение глаз Эдварда, его голос, манера речи. Очевидно, он хотел казаться безразличным, но Стид видел, что где-то под слоем этого напускного удивленного пренебрежения таится непонимание, граничащее с желанием присвоить себе хоть часть этих качеств. Стид подумал, что вряд ли сильно ошибся бы, предположи, что Эд уже пытался следовать этому строгому кодексу — в какой-то период, когда это казалось ему таким же привлекательным, как теперь жизнь в светском обществе. — Это звучит эффективно, — заметил Стид, стараясь касаться этой темы осторожно. Он все ещё не мог разгадать, что именно поджигало флагшток ярости в Эдварде, и, хотя понимал, что чаще всего эти вспышки безобидны, мысль о неупорядоченности в какой-то мере нервировала Стида. — Особенно как способ выжить. Иззи казался ему стрелой, которая всегда смотрела в цель. Пространство вокруг него было натянуто, как тетева, хрупкое и враждебное, и от того делающее его ещё опаснее. Стид прекрасно понимал, как сложно в этом ощущение существовать, и понимал, почему Эд больше так не хотел. — Ну, это действительно так, — сказал Эд, остановившись у книжной полки. Стид наблюдал за ним с дивана, уткнувшись щекой в ладонь. — У него всегда на все должен быть план, а если плана нет, то это выливается для него в катастрофу вселенского масштаба. В этом образе мыслей нет вдохновения, нет искры. Да лучше сдохнуть тысячу раз. По тому, как Эдвард говорил, с каким искренним неприятием он относился даже к идее порядка, Стид понял, что Иззи всегда был для Эда противовесом. Грубый, циничный, приземленный — он крепко держал Эдварда на земле, не позволяя ему соскользнуть в долину фантазии, и защищал от всего на свете, что Эд не принимал всерьёз. Стид подумал, без всякой зависти, что если бы рядом с ним в прошлом был похожий человек, то, может, всё в его жизни сложилось бы иначе. Ничего из этого Стид даже не подумал сказать вслух. — Пару часов назад ты говорил, что главная моя цель — это выжить, — со скрытой иронией заметил Стид. — А теперь, выходит, должно быть что-то большее? — Всегда должно быть что-то большее, — сказал Эдвард и достал с полки книгу, одну из тех, что Стид уже успел ему показать. У неё были прекрасные яркие иллюстрации, и потому стоила она целое состояние. — О чем-то же ты думал, когда решил стать пиратом? Эд распахнул книгу на середине, и закладка, которую Стид вложил накануне, плавно соскользнула на пол. — Не знаю, не уверен, что у меня есть ответ, — Стид пожал плечами. Он и сам не помнил, в чем было дело. Кажется, он с самого детства только об этом и мечтал. — Наверное, я думал, что это отличный способ изменить свою жизнь. Это как смерть, только наоборот: ты умираешь для тех, кто знал тебя другим человеком, и наконец начинаешь жить. На это я надеялся. — И не думал, что действительно мог умереть ещё на стадии набора команды? — спросил Эд и посмотрел на него тем особенным, пытливым, тяжёлым взглядом, который появлялся у него всякий раз, стоило коснуться в разговоре чего-то личного. — Не думал, — честно ответил Стид и улыбнулся. — Правда не думал. Я, если честно, вообще об этом не задумывался, пока мы не наткнулась на британцев. Смерть кажется пустяком, когда она далека. Это как история, которую тебе рассказали и ты знаешь, что она правдива, но все равно в глубине души не веришь. Стид не стал говорить, что давно привык к мысли о ней, и она не просто не пугала — не имела для него никакого значения. В ту ночь, когда он вышел из дома и отправился в порт, он и так умер, так что его не особенно заботило, случится ли это физически. Та часть его, которая всегда стремилась к спокойствию, билась в истерике, и он чувствовал себя как человек, который вырвал часть своей души, — но, ступив на пустую палубу, испытал облегчение, как человек, который очень долго бежал и наконец оказался в безопасности. Он не знал, как объяснить это, даже если Эд понял бы, о чем он говорил. — Ничего страннее в жизни не слышал, — пробормотал Эд с восхищением в голосе. Это пробивало насквозь. Эдвард отложил книгу и вернулся в свое кресло, глядя на Стида все с тем же безграничным интересом. Стид чувствовал себя вором, укравшим эти мгновения, но наслаждался этим. Он надеялся, что они разойдутся по разным дорогам до того, как Эд поймёт, что он самозванец, который лишь играл роль человека, им никогда на самом деле не являясь. Скучать по этим прекрасным минутам лучше, чем стереть эту реальность: разочаровать Эдварда настолько, что все хорошие воспоминания почернеют, высохнут и превратятся в прах. — Тебя легко удивить, — сказал Стид, улыбнувшись кончиками губ. Он откинул назад голову и посмотрел на Эдварда из-под ресниц. Свет огня мерцал на его коже, блестел в волосах, прятался в беспорядочных прядях, вспыхивал в блестящих глазах всякий раз, когда Эд двигался, ведомый наполняющей его беспорядочной энергией. Стид поймал себя на том, что собирался сказать, как он прекрасен, и прикусил изнутри щеку. Это было бы слишком. — Нет, — негромко сказал Эд. — Но у тебя получается. Стид лишь склонил голову, не зная, что ответить. Они молчали, но в этой тишине между ними не было неловкости, они не вели напряжённый бой, не пытались надавить друг на друга, чтобы сломать, вывести на эмоции, на необходимость что-то сказать и все испортить. Стид не чувствовал рядом с Эдом, что ему нужно закрыться на тысячу замков, спрятать подальше свои мысли и чувства, — напротив, ему хотелось делиться, хотелось слушать Эда, наблюдать за его реакциями, вызывать в нём отклик. Он знал, что Эдвард чувствовал тоже самое. Им было хорошо. Стид никогда не чувствовал себя так безопасно ни с кем за всю свою жизнь, как с человеком, которого, по сути, едва знал. Приятное чувство укачивало его на невидимых волнах будто бы вслед за движением корабля. Мысли его путались, перед глазами что-то неясно вспыхивало, и Стид лениво пытался понять, что за блики гуляли за едва прикрытыми веками. Он балансировал на границе сознания, погружался в него, снова выныривал и пытался удержаться в реальности, но лишь дальше проталкивал свои мысли через тоненькую невидимую трубочку, в которую скрутилось его ощущение всего сущего. Алкоголь, стресс и, возможно, возраст делали своё дело — достаточно было совсем немного расслабиться в тишине, чтобы едва не уснуть. Стид неохотно открыл глаза и отставил в сторону бокал, чтобы не пролить вино, если его вдруг снова потянет в сон; каждое движение казалось почти невыносимо тяжёлым, а мысль о том, чтобы встать и пойти умыться, приводила почти в отчаяние. Если бы было можно, он бы остался в этом кресле навсегда. Эд, все ещё сидящий напротив без малейшего намёка на сонливость, не смотрел на него. Он качал из стороны в сторону бутылку, взяв её за горлышко двумя пальцами, и что-то напевал себе под нос. Стид попытался уловить мелодию, но, едва он приблизился, она оборвалась. Наступила тишина. Эдвард, почувствовавший его внимание, поднял голову и посмотрел Стиду в глаза так, словно собирался забрать его душу. Стид коротко улыбнулся. — Но сегодня смерть не была абстрактна. Ты не передумал после всего, что сегодня случилось? — спросил вдруг Эдвард с тихим любопытством человека, который почему-то чувствовал себя виноватым, хотя и не понимал, в чём именно. Стиду это казалось почти забавным: Эд даже предположить не мог, насколько далёк от понимания произошедшего, насколько неправильной была сама идея, что смерть была страшнее того, что Стид уже испытал. Нет, его не пугали ни кровь, ни кишки, ни оторванные конечности, — ничего, что, кажется, должно пугать неподготовленного человека, не трогало его душу. Но как Стид мог объяснить это? — То, что произошло со мной, не имело ничего общего с… — Ты не должен оправдываться, — поспешно заверил его Эд. — Но ты можешь сказать, если я сделал что-то не то. Дело ведь вовсе не в крови, да? Стид вздрогнул и чуть склонился вперёд, выискивая в его лице призрак понимания, — и ничего не замечая. Усталость, тянущая изнутри почти бессилием, съежилась до мельчайшей крупинки и взорвалась, болезненно отдавшись в висках и занывших мышцах. Он вздохнул и потёр лоб ладонью. Он, наверное, всё ещё болен. Он себя ненавидит, он не может объяснить даже самому себе, почему слова Эдварда на палубе так ранили его, что он готов был прыгнуть в воду, — снова. У Стида перехватило дыхание, лёгкие сжались в спазме, и он поспешно закашлялся, чтобы скрыть свою реакцию. Он действительно жалок. — Я просто не знаю, как сделать все это проще. — Слушай, ты должен понять, за что сражаешься прежде, чем взять в руки нож или пистолет, — очень серьёзно сказал Эдвард, видимо, как-то по-своему интерпретировав его слова. — Без этого никак, даже если это какая-то ерунда, даже если лишь для того, чтобы потешить тьму внутри себя или потому что тебе весело, когда люди калечат друг друга. Или потому что всю жизнь хочешь почувствовать себя человеком. — Я должен ответить сейчас? — Себе — да. Если ты хочешь заставить себя поверить, что сражаешься ради своей команды, ради её процветания, а на деле просто желаешь набить свои сундуки золотом и хорошенько потрахаться, то дерьмо это будет, а не битва. Самообман убьёт тебя, может, не сразу, но однажды точно сделает кормом для рыб. — Разве не может быть несколько мотивов? — спросил Стид, склонив голову и внимательно разглядывая Эдварда, необычайно серьёзного, почти строгого в желании донести до него эту простую истину. — У меня могут быть свои причины, чтобы быть здесь, но это не значит, что команда мне безразлична. — Я не имел в виду тебя, — сказал Эдвард примирительным тоном, будто решил, что обидел его своим наставлением. — Я говорил в общем. То, что мы делаем здесь… Каждый пытается выжить, как может. Многие люди будут что-то от тебя ждать, но это дерьма собачьего не стоит. Важно лишь то, чего хочешь ты. — Думаешь, это чем-то отличается от того, к чему я привык? — усмехнулся Стид и вновь потянулся за почти пустым бокалом, чтобы занять руки. Эд склонился и плеснул ему вина из бутылки. — Ты сказал, что у пиратов сильный всегда получает то, что по праву ему принадлежит, но это не пиратский закон, а людской. Человеческая природа везде одинакова. Единственное отличие в том, что сейчас мы с тобой можем быть собой, или хотя бы той версией себя, которую готовы показать. Но там, откуда я пришёл, люди с удовольствием разорвали бы нас за это. Это общество — хищники, которые кидаются на добычу, стоит им только почувствовать послабление. Стид опустил голову, уставившись на блеск огня в вине. Эти блики казались ему такими же чёрными, как и все вокруг, и это было странное, завораживающее ощущение. Он впервые говорил то, о чем действительно думал, но почему-то чувствовал себя так, будто от него осталась лишь хрупкая, пустая скорлупа. Ему было непривычно вытаскивать из себя правду, как и видеть в своём собеседнике понимание. Эдвард слушал его внимательно, ни разу не отвернувшись, не скривившись в презрении, и что-то такое было в его лице, что становилось понятно, какое большое значение он всему этому предавал. Эд выглядел так, будто находиться в этой каюте и говорить со Стидом — предел его мечтаний. — Не так уж, значит, и отличаются наши миры, да? Они улыбнулись друг другу, неловко, почти скромно, и Стид снова отвёл взгляд. — Наши? Наши, я думаю, совсем не отличаются.

***