Смерть уже в пути

***

Бзынь. — О черт!.. Мать твою… Стид подскочил с кровати ещё до того, как открыл глаза. Он, пожалуй, никогда ещё в своей жизни так быстро не просыпался. Страх затянул на его горле железную петлю, обжёг легкие и опустился тяжестью в желудок; Стид стянул со лба ночной колпак и ошалело завертел головой, пока не наткнулся взглядом на Эдварда, который ползал по полу и ругался себе под нос. В первое мгновение Стиду показалось, что он окончательно сошел с ума, но видение никуда не исчезало. Стид сел обратно на кровать, все еще не отводя глаз от Эдварда, который, — он наконец понял это, — собирал осколки, и протер лицо помятым колпаком. Он не мог пошевелиться. Ему было стыдно и он иррационально злился на свое глупое сердце, безобразно быстро колотящееся в горле. Какой из тебя пират, если ты боишься даже гусей? Стид закрыл лицо руками, выдохнул и снова посмотрел на Эда. Он понимал, что нужно было что-то сказать, но в голове была оглушающе пусто — лишь стучал быстрый ритм сердца, тупой болью отдающийся в висках. Он плохо спал; всю ночь ему казалось, что едва он закрывал глаза, как сознание начинало пульсировать, искажаться и выдавать причудливые полубредовые образы, которые утомляли больше, чем прошедший день. Очертания каюты казались ему нереальными в тусклом естественном свете; Стид и в лучшие дни в первые минуты пробуждения не мог с уверенностью утверждать, что не придумал себе этот мир, а сейчас это ощущение было помножено на два. — Ты не поранился? — сипло спросил Стид, ничего лучше не придумав, и неловко прокашлялся. Со дня его повешения прошло уже больше недели, а ему все ещё было больно говорить, особенно с утра и по вечерам. — Думаю, их можно склеить, — пробормотал Эд невпопад и сложил осколки фаянсовой шкатулки на стол у потухшего камина. Стид быстро взглянул на шкафчик, где она прежде стояла в безопасном углубление, и снова посмотрел на Эда. — Клык умеет делать такие штуки, ты даже не отличишь от оригинала, я тебе гарантирую… — В этом нет смысла, — безразлично сказал Стид и пожал плечами. Ему и правда было все равно на эту шкатулку, он был рад, что это всего лишь вещь, что на самом деле не случилось ничего страшного, и этого было достаточно, чтобы он простил Эдварду его неловкость. — Это работа Бернье, ей было три века, и даже если сейчас мы ее как-то соберём, она уже не будет представлять никакой ценности. Так что… главное, что ты не пострадал. — Ерунда, — отмахнулся Эдвард и, словно не услышав, продолжил безуспешно собирать осколки в прежнюю форму. Стид пару минут посидел, бессмысленно рассматривая профиль Эда, а затем поднялся с кровати и накинул на плечи халат, мимолетно пропустив шёлк через пальцы. Реальность с беззвучным щелчком встала на своё место. — Что ты здесь делаешь? — Стид взглянул на часы. Была лишь половина шестого утра. Он коротко зевнул, прикрывшись рукой, и протёр глаза, в которые словно насыпали песка. Боль в висках стала немного слабее. — Мне было скучно, — сказал Эдвард и впервые посмотрел на него. — Я подумал, что раз тебе лучше, то мы могли бы начать наш обмен опытом. Но ты спал, а тут у тебя столько прикольных штук, так что я… — Эд развёл руками. — Вообще она даже не была сильно красивой, я куплю тебе новую, лучше. — Бернье в гробу сейчас перевернулся, — пробормотал Стид и сел напротив, зябко кутаясь в халат. — Не переживай, боюсь, все равно когда-то нужно было бы от всего этого избавиться. Правда, я рассчитывал их продать, но так тоже можно. — И большую сумму за такую шкатулку можно выторговать? — спросил Эд, начисто позабыв об осколках. Его глаза вспыхнули расчетливым интересом. Стид почему-то почувствовал себя польщенным, будто в том, какими дорогими были вокруг него вещи, была его заслуга. — Можно было бы построить ещё парочку кораблей, — сказал Стид и с улыбкой приподнял голову, очень довольный произведённым эффектом. — Но наверняка твои богатства превышают все, чем мне когда-либо доводилось владеть. Дело не в деньгах, по правде говоря. — Об этом и речь, — проворчал Эд и снова с сожалением взглянул на осколки. — Деньги… Какой в них смысл, если я даже не понимал ценности этой уродливой вещички? Поэтому ты должен научить меня этим всем вашим штуками, типа, как правильно ходить, говорить и все такое. Не удивлюсь, если даже для того, чтобы посрать, у вас есть ритуал. Стида кольнуло это безапелляционное «у вас», но он ничего не сказал и никак не выразил свое расстройство. Это только его проблемы, что он уже не чувствовал себя частью того мира, из которого пришёл, а в новом ещё не прижился. Стид нигде не был к месту, и пользовался этим. Что он ещё мог сделать? — Ты не представляешь, как ты прав, — сказал Стид, улыбнувшись. — К счастью, мы не столь высокие особы, чтобы была необходимость следовать этим ритуалам. — Ты серьезно что ли? — Конечно. Ты разве никогда не слышал о том, как король опорожняется? — Стид удивлённо приподнял брови, но почти сразу стушевался под взглядом Эдварда, красноречиво выражавшим его отношение и к этому ритуалу в целом, и к таким вопросам в частности. — А что, об этом в газетах пишут? Каждую среду и субботу о времени, месте и количестве насраного всеми августейшими особами? Стид хмыкнул. — Для начала тебе стоит убрать из лексикона такие слова, если хочешь стать своим в высшем обществе. — Я не хочу быть там «своим», — резко сказал Эд, но спустя пару мгновений неловкого молчания все же добавил: — Я имею в виду, что если им что-то во мне не нравится, пусть идут к черту. — Так-то оно так, но… Понимаешь, светское общество — это по сути такой один глобальный обман, — сказал Стид и осторожно вытащил из-под пальцев Эдварда самый большой осколок, почти вполовину повторяющий форму шкатулки. — Все притворяются перед всеми. Искренность не в почёте, как и способность говорить всё, что приходит на ум. Нет, они могут найти это экстравагантным, на какое-то время, но в конечном счёте… — Стид пожал плечами. — По правде, меня от этого мутит. — Если что, всегда можно послать всех к черту, — сказал Эдвард. Стид посмотрел на него из-под ресниц, не поднимая головы. Он не совсем понимал, зачем Эду все это, как он собирался распоряжаться своей жизнью, как хотел пробиться в высшее общество без связей, и, самое главное, был ли в этом какой-то смысл. Стид плохо знал Эда, этого было недостаточно, чтобы понять, что он за человек на самом деле, но он все же с трудом мог представить его в мирной жизни. Ему казалось, что Эдварду быстро станет скучно: новизна рано или поздно проходит, а реальность остаётся. — Ты уверен, что тебе это нужно? — спросил Стид и скользнул по острому ребру осколка кончиками пальцев. Они посмотрели друг на друга. Эдвард снова выглядел так, словно его загнали в ловушку, — и взгляд этот хищника, которому оставалось лишь ждать смерти, ранил Стида. — А ты насчёт всего этого? — Это разные вещи. — Это не так, и ты это знаешь. Эд поднялся на ноги. Стид замер в ожидании чего-то, что не мог предсказать — не хотел об этом даже думать, но все равно подспудно ждал окрика или удара за то, что он посмел выразить своё мнение. Душа его съежилась в крошечный комок. Обычно он угадывал, что от него хотели слышать, но иногда система давала сбой. Стид не боялся — просто ждал, не собираясь ни бежать, ни защищаться, и презирал себя за это. Корабль качнулся слишком сильно и несколько осколков соскользнули к самому краю стола. Стид положил к ним тот, что держал в руке, и поднял голову. — Я лишь хотел убедиться, — тихо сказал Стид. — Ведь, оказалось, не так уж и просто установить свои порядки в совершенно новых условиях. Знаешь, сколько времени я убеждал команду, что фиксированное жалованье — это отличная идея? — Но у тебя ведь получилось, — Эдвард улыбнулся и махнул рукой, небрежно призваны посмотреть на интерьер каюты. — Ты посмотри, а? Свои порядки — и все в лучшем виде. Это-то меня и вдохновляет: ты просто пришёл, построил корабль и решил, что все будет по-твоему. Каюты, тряпки, жалованье, правила — ты все перевернул вверх дном и внезапно это сработало. Немного практики выживания, и ты будешь не хуже тех пиратов, которые следуют скучным правилам. Боже, да твой корабль пособие как «не надо» для любого пирата, но вот мы здесь, и это приводит меня в восторг. Стид смутился. Ему было приятно, очень приятно, и в любое другое время он бы возгордился результатами своих стараний, но в последнее время все казалось ему сомнительным. Он жил так, как всегда хотел, и все же не мог отделаться от мысли, что что-то делал неправильно. Стиду казалось, что он не заслуживал то, что получил, что ему нельзя было чувствовать себя счастливым. Чтобы достигнуть его положения люди годами жили в лишениях и борьбе, а он всего лишь использовал деньги, которые даже не заработал — разве в этом была справедливость? Отец всегда говорил ему, что он должен чего-то стоить, чтобы распоряжаться своей жизнью так, как он считает нужным, и теперь, когда Стид слушал восхищения Эдварда, ему не верилось, что он имел на это право. — Рад, что это вдохновляет тебя, — сказал Стид и улыбнулся. — И я надеюсь, что у тебя все получится. Жаль, я этого не увижу. Взгляд Эдварда потускнел, и сам он, казалось, стал прозрачным в мгновение ока. Он отвернулся, нервно и быстро, и принялся яростно набивать трубку табаком, словно хотел выместить на ней свой гнев. Совершенно бессмысленный гнев. Стид совсем Эдварда не понимал, ничего из того, что двигало его эмоциями, что было в его голове, и это тревожило, потому что значило только одну огромную неопределенность, тучей висевшую над ними уже вторую неделю. Он неуверенно коснулся его руки, надеясь успокоить, но Эд отпрянул, не сильно, и все же показательно. — Я обидел тебя? — Нет, я… ничего, — Эд резко качнул головой и усмехнулся. Смешок гулом отозвался в пустоте сознания Стида, который окончательно перестал понимать, что происходило. — С чего начнём? — Ну, — Стид поднялся и посмотрел на часы. — Для начала мне нужно умыться и одеться, а потом мы с тобой сядем завтракать и я вкратце расскажу тебе о нормах поведения за столом. А потом можем немного пробежаться по нормам этикета и правилам, если тебе интересно. — Почти так же как тебе все, что связано с пиратством, — сказал Эл и подмигнул ему. Стид тепло улыбнулся в ответ. Даже если бы он захотел рассердится на него, то, кажется, не смог бы. Для этого должны были быть более веские причины, чем незначительная подколка. Пока Стид приводил себя в порядок, Эд уселся посреди гостиной по-турецки и закурил. За последнюю неделю Стид привык к запаху табака, как и к тому, что Эдвард постоянно где-то поблизости. Эд рассказывал о своих приключениях, о людях, которых встречал в плавании, о местах, в которых побывал, а Стид по вечерам читал ему сказки, о которых Эд никогда не слышал. Стиду была по душе их обманчивая мирная жизнь и тишина внутри, которая наступала, когда они разговаривали. Если бы было можно, он остался бы в этой неделе, в этом правильном лёгком ощущение, которое появлялось, когда Эд на него смотрел. В глубине души Стид понимал, что это и было то, что он искал, это был путь, который уводил его от страданий, но признать это — значило обречь себя на ещё большую боль в недалёком будущем, в котором им непременно пришлось бы разойтись по непересекающимся дорогам. Стид сервировал стол под любопытным взглядом жгучих глаз, смазано рассказывал о том, как правильно, какую нужно ставить посуду для разных гостей и поводов, и цеплялся за это мгновение с неистовой радостью, потому что знал — ничего никогда не повторится. — Мне это во век не запомнить, — пробормотал Эд, когда Стид, сложив салфетку в качестве завершающего штриха, изящно обернул ею столовые приборы. — Как думаешь, сможешь терпеть меня ещё сто лет? — У тебя все получится, это не такая сложная наука, как кажется, — Стид посмотрел на него растерянно, внезапно смущенный его словами. — Или я плохо объясняю? — Нет, отменно объясняешь, просто это все так… я не понимаю, зачем это всё. — Традиции, — Стид пожал плечами и отвернулся, чтобы переставить тарелки на несколько миллиметров вправо. — Если бы я понимал, зачем это всё, меня бы тут не было, верно? Он говорил чистую правду, но это не было причиной, по которой он оставил свою прежнюю жизнь. Наоборот, это было единственным, что задерживало его, кроме детей. Стиду нравились красивые вещи, дорогая одежда, шёлковые простыни, элегантная мебель; ему нравились церемонии, изящество этикета, танцы и хорошая еда из красивой посуды. Он до последнего не хотел это терять, и по возможности даже на корабле окружил себя привычными вещами, завтракал и ужинал согласно этикетку, и не слишком-то выходил за рамки того, что пристало делать джентльмену его возраста. Но он оставил только то, что было ему приятно, отказавшись от всего, что выходило за рамки. Общество становилось все более гротескным, вычурным, странным, его традиции превращались в обряды, любое инакомыслие высмеивалось, а любое отклонение порицалось. Притворство отравляло все хорошее, что ещё оставалось, и превращало любовь в ненависть. Так что Стид и правда не понимал, зачем это все другим членам общества, когда замечал порой, насколько им досаждало и было в тягость выполнять все эти сложные ритуалы. Он не понимал, зачем делать то, что не приносило удовольствие, чтобы получить одобрение людей, которые вызывали отвращение. — Когда-то у всего был смысл, — сказал Стид, потому что молчание затянулось. Он чуть повернул голову, почувствовав движение, и замер, потому что понял, насколько близко стоял Эдвард, заглядывающий ему через плечо. — Я могу рассказать тебе, если… если ты хочешь. Эд склонился так низко, что Стид ощущал его дыхание в своих волосах. Резкий запах табака, лёгкое движение руки, опустившейся на стол совсем рядом с его… Стид почувствовал себя загнанным в угол, запертым — достаточно было одного движения, чтобы Эдвард прижал его к столу, а Стид не смог бы даже дать ему отпор. По позвоночнику прокатилась ледяная дрожь панического страха, которую тут же поглотил короткий смешок, раздавшийся прямо над ухом Стида. — Хочу услышать все, что ты считаешь важным, — сказал Эдвард и выпрямился. Стид все ещё ощущал тепло его тела и очень хотел отступить, но не знал, как сделать так, чтобы не оскорбить его. Но Эд, словно услышав его немую мольбу, сам без лишних движений отошёл к другому концу стола, на своё уже привычное место. Стид неуловимо выдохнул и кивнул. Ему стоило больших трудов подавить нервную дрожь и спокойно сесть за стол. Это было так глупо. Эд не был для него угрозой и не сделал бы ничего плохого, — Стид повторял себе это раз за разом, пытаясь задавить постыдную неуверенность в том, что это правда. Он всё ещё чувствовал тепло его тела, прикосновение его дыхания; Стиду хотелось раздеться и снять с себя кожу, настолько нежеланным и пугающим было это чувство. Стид опустил голову и уставился на свои пальцы. Они мелко подрагивали. Руки не должны дрожать. Если вилка звенит о тарелку, он почувствует страх и начнёт глумиться ещё больше. И играть будет дольше: как кошка, загнавшая мышку в норку… Пальцы сжимаются чуть крепче, он не умеет притворяться. Найджел смотрит на его руки и улыбается. Мышеловка захлопывается со звоном бокала, бьющимся о пол. Стид незаметно сжал пальцы и дёрнул головой, вымученно улыбаясь Эдварду, который уставился на него с другого конца стола. Ему почему-то стало смешно, но он проглотил смех, чтобы не показаться безумным. Хотя, так ли это далеко от истины? — Я что-то не то делаю? Стид встретился с Эдом взглядом. Он смотрел на него на удивление смущённо, и Стид запоздало понял, что его реакцию приняли за насмешку. Стиду мгновенно стало мучительно стыдно за то, что он погрузился в себя и пропустил момент, когда другой человек из-за него почувствовал себя уязвимым, и он поспешил покачать головой. — Всё в порядке, мы же не на приёме, и я, по правде, задумался и не обращал внимание, что именно ты делаешь, — мягко сказал Стид. — Если честно, хоть мы и обедаем вместе уже четвёртый день, я все равно немного волнуюсь. Все же ты величайший пират всех времен, а преломить с тобой хлеб… Думаю, это мечта любого, кто когда-либо грезил о море. — Сомневаюсь, — бросил Эдвард, но по губам его все же скользнула тень улыбки. — Очень многие меня ненавидят. Ты плохо себе представляешь, что значит быть Чёрной Бородой, и сколько у него врагов. — А ты плохо представляешь себе, скольким людям ты кажешься интересным, — парировал Стид. Он цеплялся за этот диалог всем своим существом, боясь провалиться обратно в то беспомощное чувство, которое сжималось вокруг него, и от того казался особенно порывистым, реагируя так, словно касался огня. — Это распространённое заблуждение, — сказал Эд довольно невнятно из-за того, что ещё не успел прожевать. Стид не решился сделать ему замечание, но не сумел сдержать первую реакцию и поморщился, тут же устыдившись своего снобизма. — С чего ты взял? — Люди видят картинку в своей голове, когда речь заходит обо мне, — Эд неумело вытер бороду салфеткой, которую Стид настойчиво заставлял его брать, и отложил ложку. — Ну вот ты недавно сказал, что думал, будто у меня вместо глаз огни преисподни, но разве это похоже на правду? Все истории, которые ты слышал, всего лишь додумки других людей. Да, что-то из этого, может, и правда, но это рассказы — эффектные, запоминающиеся и нереалистичные. Неужели ты правда считаешь, что я способен откусить голову человеку? — Полагаю, это лишь метафора… — Даже если так, то человеку, серьёзно? Почему не слону тогда? — Эд налил в бокал виски, половину расплескав по столу, и громко поставил бутылку назад. Стид молчал, позволяя ему успокоится: теперь он знал, что во вспышках ярости Эда не было ничего угрожающего, и понимал, как должен себя вести, чтобы не спровоцировать его на большее. — Так что, уверен, ты уже разочарован. И любой был бы на твоём месте. — Ты не прав, — сказал Стид, когда понял, что Эд больше ничего не собирался говорить. — Реальность намного лучше и интереснее всего, что когда-либо о тебе придумывали. Я не настолько наивен, чтобы не отличить выдумку от правды. Суть не в том, как гротескно написаны истории о тебе, а в том, почему они именно такие. О другом человеке были бы другие истории с иным духом. Только они меня не интересовали. Удивительная для Стида правда: Эдвард даже не подозревал, как действовали истории о его жизни на тех, кто был всю жизнь заперт в общественных предрассудках. Эти рассказы могли быть хоть тысячу раз ложью, но они спасали. Нет, дело точно не только в том, кем Стид был, и не в его восприятии людей, и не в очарование, которым был окутан для него образ Чёрной Бороды — тут он говорил правду. Дело было в чувстве, с которым он жил долгие годы, которое внезапно совпало с тем, что он узнавал теперь в Эдварде. Безудержная тяга к свободе, настоящей, неподдельной свободе духа. Эдвард хотел освободиться от любых оков, не принимал никаких подачек, смеялся, делал то, что хотел, был таким, каким хотел, и ни на кого не оглядывался. В прошлом Стида часто упрекали за то, что ему не стыдно было быть собой, а он никак не мог понять, что так сильно раздражало других. Теперь он видел — больше всего людей раздражало то, что им не было доступно. Никто в его окружение не мог позволить себе даже подумать о том, чего хотел он, а не общество. Ты не можешь выбирать, Стид. Ты должен быть благодарен за то, что имеешь. Любой рабочий мечтал бы оказаться на твоём месте. Стиду всегда было за это мучительно стыдно — за то, что он не был доволен, хотя, по сути, выиграл эту жизнь. А теперь он видел пример Эдварда: человек имел всё, о чем Стид мечтал, и всё же хотел поменять свою жизнь — и делал это несмотря ни на что. Это было все равно, что смотреть в зеркало на своё прошлое, на те страдания, которые он испытывал, когда только шёл к своей цели, и видеть отношение к жизни, которое тогда Стиду было недоступно. Как он мог остаться разочарованный в таком человеке? — Это просто ты такой. Хорошие люди видят вокруг хорошее, даже там, где его нет, — пробормотал Эдвард. Стид откинулся назад и сложил руки на коленях. Стид не был уверен, что он хороший человек. По-настоящему хорошие люди не бросают свою семью и детей ради собственных прихотей. Он был убежден, что им стало намного проще жить без него, но в глубине души он все равно понимал, каким подлым был этот поступок. Ему оставалось лишь надеяться, что его действительно никто не любил, потому что, как бы то ни было, ему не казалось, что он совершил ошибку. Стид ощутил резкий прилив усталости; желание вернуться назад в кровать и больше никогда не сталкиваться с настоящей жизнью завладело им так неистово, что Стид с трудом сдержал его в узде — и то лишь потому что мысль о движении вызывала в нём почти физическую боль. Усилием воли он расслабил сжавшуюся от нервного напряжения челюсть и попытался привести мысли в порядок. Эдвард что-то говорил, но Стид почти не слышал его, лишь автоматически кивал, блуждая бессмысленным взглядом по его лицу. Его мир словно распался на две половины, а Стид смотрел на происходящее издалека, с театрального балкона, щурясь в бинокль. Так всегда бывало, стоило только эмоциям одержать верх, даже ненадолго; растревоженное сознание не успокаивалось часами, а то и целыми днями, и мысль о том, что сейчас лишь раннее утро, а, значит, весь день был впереди, ввергла Стида в уныние. — Ты мог бы сказать прямо, если не хочешь быть здесь, — выхватил Стид из общего потока слова Эдварда, и почти испуганно встряхнулся. — Я не стал бы заставлять тебя силой. Я не держу тебя. Можешь идти. Только куда ты пойдёшь? Кроме меня у тебя никого нет. Ехидный, вкрадчивый голос в голове прозвучал так громко, что Стид вздрогнул. Он быстро потёр горящие щеки. Неприятно закружилась голова, но Стид, крепко зажмурившись на мгновение, проигнорировал это чувство. Он не выспался, ему снились кошмары, он устал — все дело в этом. Он не сходил с ума. Это было бы просто нелепо. Стид повторял себе это, как мантру, пока не поверил, и лишь тогда отнял руки от лица. Жгучий взгляд Эдварда был полностью сосредоточен на нем, словно все предметы в каюте волшебным образом испарились, и остались только они вдвоём, сидящие друг перед другом в пустоте. Стиду стало стыдно за своё поведение, которое он даже не знал, как объяснить. — Извини, я… задумался. Голова немного болит, — сказал Стид и улыбнулся, надеясь, что этого было достаточно. — Ты у меня что-то спрашивал, верно? — Ну ты вроде как обещал рассказать о традициях и как правильно жр… есть. Но если ты все ещё болеешь, не стоит себя мучать, — Эдвард нетерпеливо постучал пальцами по бокалу и откинулся в кресле назад. Всем своим видом он будто хотел показать, что ему совершенно все равно, но глаза, — глубокие, тёмные и блестящие любопытством, — выдавали его. Взгляд было не подделать; он всегда говорил правду. — Я в порядке, — заверил его Стид и снова взял в руки вилку, чтобы показать, что все действительно нормально. — Я уже чувствую себя намного лучше, так что мы и правда можем продолжить, если ты все ещё хочешь. Эд кивнул, но по взгляду было понятно, что он ему не поверил. Стид решил не переживать об этом: он все равно не способен был повлиять на восприятие Эдварда, так что нужно было просто сделать то, что он хотел. Выдержав короткую паузу, Стид неуверенно начал рассказ с описания правильной сервировки для завтрака с другом, чтобы объяснить, почему все-таки каждая деталь так важна, — и сам не заметил, как увлёкся. Усталость отступила и, неосознанно маневрируя среди триггеров, Стид незаметно для себя вынырнул в тот момент, в котором они находились. Было приятно говорить о том, что он любил, и находить в собеседнике живейший интерес. Эд раздражался, путался, не понимал его, но ни разу не заскучал. Он не высмеивал его слова, не пытался унизить, сказать что-то резкое, обидное, перейти на личности, и, хотя это было нормальное, здоровое отношение, Стида это привело в такой восторг, что он забыл и о своих переживаниях, и об апатии, и страхе, — он просто жил в моменте и был собой, и этого было достаточно. Под конец своего длинного рассказа, Стид показал, как правильно завершить любую трапезу и налил им настоящий турецкий кофе. После виски, которое он успел хлебнуть по настоянию Эда, — хэй, ты же хотел быть настоящим пиратом! — кофейный аромат почему-то казался особенно интенсивным, а вкус кружил голову. Стид подозревал, что дело, конечно, вовсе не в виски и не в том, что его кофейные запасы были так безупречны; нет, просто он впервые чувствовал себя почти счастливым. Разве мог он мечтать о большем? Они поднялись с чашками на мостик и с удивлением обнаружили, что потеряли счёт времени — солнце уже было довольно высоко. На палубе громко переговаривалась команда, убирающая судно после ночи, и то и дело раздавался смех. Голос Иззи, сердитый и громкий, перекрывал эти звуки, но слова, подхваченные ветром, были едва различимы. Прямо над ними громко кричала чайка. Стид довольно зажмурился, подставив лицо солнцу, и привалился спиной к мачте. — В Англии впервые приготовили и подали кофе аж в середине семнадцатого века, — сказал Стид, повернувшись к сидящему рядом Эдварду. — Некий Паскуа Розе, очень предприимчивый человек. — Не понимаю, почему все его так любят, — пробормотал Эдвард, уже осушивший залпом кофе из маленькой традиционной чашки и теперь рассматривающий оставшийся на дне осадок. — Отвратительный, горький, плохо пахнет, да ещё и зубы потом чернеют. Стид рассмеялся. — О да, варварский напиток, и пьют его только бездельники , — сказал он и легонько простучал ногтем по ободку своей чашки известную трактирную мелодию. Эдвард, до этого хмурящийся, улыбнулся, узнав мотив. Взгляд его, живой и тёплый, скользнул по лицу Стида и вернулся к кофейной гуще. — Умеешь гадать? — Да ты гонишь, — усмехнулся Эд, но быстрым движением перевернул чашку на деревянные доски донышком вверх, чтобы в следующий миг поднять её снова. — Но мать иногда гадала. Как-то заставила меня выпить эту гадость, чтобы прочитать мою судьбу. Мне кажется, она не сильно обрадовалась. — Она не говорила, что увидела? — осторожно спросил Стид. Он понимал, что они ступили на очень шаткую почву того личного, что обычно каждый человек хранил как зеницу ока, и не хотел показаться навязчивым. — Ну, думаю, если бы она знала о сегодняшнем дне, ей было бы спокойнее, — ответил Эд и заглянул в чашку с таким забавным выражением непонимания на лице, что Стид невольно заулыбался. — Судьбу нельзя обмануть и изменить предначертанное тоже, так что какой смысл волноваться о будущем, прочитанном по кофейной гуще? — Справедливо, — сказал Стид и посмотрел в свою чашку, но увидел там только невнятные разводы. — Но иногда ведь так хочется знать, что ждёт дальше. Хотя бы немного. Стид многое бы отдал в молодости за шанс убедиться, что он не застрял в своём кошмаре навсегда, что будущее вообще было — в ежедневных метаниях он перестал видеть сначала границы реальности, а затем воспринимать её. Ему казалось, что все зациклено, минуты счастья неизменно тухли, теряли свою естественную красоту и в итоге становились бессмысленными. Стид думал: если впереди ничего не было, значит, и то, что происходило, теряло значение. В конце концов он поверил отцу и Найджелу, что у него не было будущего, и даже почувствовал облегчение — теперь он мог без стыда махнуть рукой на свою жизнь и придумать себе новую. Он мечтал, постоянно, без перерыва, представлял себя другим человеком в другом месте, сбегал в мир своих фантазий и проживал их одну за другой, потому что иначе пришлось бы признать все, что с ним происходило, за правду. Он придумывал себе новую личность, в разговорах с незнакомыми людьми рассказывал несуществующие истории, потому что за это с него никто бы не спросил — ведь Стида Боннета никогда не существовало, раз у него не было будущего. Если бы он хоть одним глазком взглянул в этот миг из прошлого, может быть… — Ску-ука, — отмахнулся от него Эдвард и внезапно, без всякого предупреждения, выбросил чашку за борт. Стид только рот успел открыть от удивления. — Это же смертельная штука. Нет, серьёзно, для пирата нет ничего опаснее, чем предсказуемость. Да и что это за жизнь такая была бы? — Стабильная? Стид улыбнулся запальчивости Эдварда. Больше всего на свете он любил, когда люди говорили о чем-то, во что искренне верили. — Помощница только дуракам и банкирам. — В стабильности нет ничего плохого, если она подходит определённым людям, — сказал Стид, уже потерявший нить их спора, и, последовав примеру Эда, тоже выбросил чашку за борт. Раздался еле слышный всплеск. Эдвард восторженно обхватил Стида одной рукой за плечи и прижал к себе, словно это была какая-то большая победа, словно они снова обманули испанцев и вышли сухими из воды. Стид растерянно провел по руке Эдварда кончиками пальцев и повернул голову. Он встретился с ним взглядом. Его глаза были так близко, что Стид разглядел в них золотые крапинки, заметные лишь в свете дня. — Они у тебя гораздо светлее, чем… — Капитан, — раздался совсем близко хриплый, вкрадчивый голос Иззи. Испугавшись, словно вынырнув из зачарованного царства, Стид отпрянул от Эда на добрый метр и завертел головой в поисках первого помощника Чёрной Бороды. Иззи стоял чуть выше, спустившись с мостика, и опирался локтем о перила. — Умеешь ты испортить утро, — проворчал Эд, но в его голосе не было ни капли недовольства. — Есть кое-что, что тебя обрадует, — сказал Иззи и протянул ему подзорную трубу. — Юго-запад, хорошая цель, чтобы пополнить припасы. На этом чёртовом корабле вина больше, чем пресной воды. — Ты так говоришь, будто это плохо, старина. Эд мельком взглянул в подзорную трубу, но почти сразу опустил её и задумчиво взглянул на растерявшегося Стида. А затем вдруг протянул трубу и ему. Прежде, чем посмотреть в неё, Стид заметил, как поморщился Иззи, словно сама мысль о том, что он был полноправным членом команды и имел право что-то решать, была ему противна. Стиду Иззи тоже не слишком-то нравился, но он старался быть с ним радушным, потому что знал, как Эдварду дорог этот человек. От того его куда сильнее расстраивало, когда усилия уходили в никуда — и ничего не менялось. — Это Торнроузы, — сказал Стид, найдя взглядом знакомый герб на флаге. — Старый рыцарский род, довольно давно обнищавший и потерявший свои позиции. Сейчас сэр Торнроуз занимается торговлей, так что его корабль… Думаю, они не очень хорошо вооружены. — Хороший корабль, небольшой, но и не слишком маленький, — сказал Эд, когда Стид опустил подзорную трубу, и посмотрел на него, взглядом выражая не прозвучавший вопрос. Стид кивнул. Его охватил восторг, предвкушение чего-то нового, принадлежащего другому миру, что Стид ещё не успел вкусить. Он не был готов к бойне и знал это, но чувствовал, что каким бы ни был его ответ, ничего не изменилось бы. Эдвард терпеливо ждал. — Нападём на него? — неуверенно сказал Стид и уставился на него в ожидании одобрения. — Будет так, как ты скажешь, — сказал Эд довольно мягко. — Но нужно ведь когда-то начинать. Чем дольше тянешь, тем сложнее прыгнуть в воду. Ничего не случится, пока рядом был Эдвард. Стид не сомневался, что в случае чего, тот защитил бы его, да и не особо боялся самой битвы — лишь струсить и понять, что он совершенно не способен принять условия игры. Но ему нужно было это узнать, Эд прав, рано или поздно он должен решиться, так почему не сейчас? Это была отличная возможность узнать хоть что-то, что сделало бы его сильнее, умнее, что помогло бы ему в жизни, когда их пути разойдутся. Стид кивнул. — Тогда давай прыгнем.

***