А завтра была весна

Я не хочу тебе лгать, я не хочу тебе лгать,

Но меня кроет вино, и меня гложет вина

Я не хочу умирать, я не хочу умирать

Твои кристальные слёзы я допиваю до дна

CMH, ЮГ 404 – Прицел

И что же такое любовь

Поделить счастье и боль?

Это контроль?

Или свободной водой

Угодно куда головой

Быть одним целым

Как соль диез и ля бимоль?

Всё это мелочь

Ведь мы не можем быть с тобой вдвоём

интакто –  вдвоём

***

      Они всегда как-то всегда были рядом. В шумных компаниях на выпускном, когда все разбрелись по группкам-по-интересам, в начинающей зарождаться бригаде они были вместе, да и сейчас старались держаться друг за друга. Да, время уже было другое, они сами изменились давно и бесповоротно, наплевав на законы, свои личные принципы, мораль и правила, они сгнили изнутри, слишком быстро мертвея. Но они были рядом, и этого хватало. Тогда. Сейчас же для совместного движения вперёд чего-то не хватало. Это что-то не находилось ни на даче Царёвых, ни в клубах на попойках, ни на общих сборах. Это что-то всегда маячило где-то рядом, где-то под закрытыми веками перед отходом к беспокойному сну, где-то в передаче бутылки коньяка или сигареты из рук в руки.       Это "что-то" как-то быстро произошло. Просто однажды Космос по своему обычаю вернулся домой с очередной дамой своего высушенного сердца, грубо завалил её на кровать. В глушащем трипе прижимая её к матрасу, вылизывая мягкую шею с тонкой позолоченной цепочкой.       Девушка красиво извивалась под ним и звала по имени. Это было странно: Космос не называл ей своего имени. Но в ту ночь это было так не важно. Не хотелось ни в чём разбираться, хотелось поскорее ощутить изнутри жар чужого тела своим. В ту ночь были лишь её ловкие и на удивление сильные руки, что почти разрывая, тянули с Космоса водолазку, её низкий пошлый шёпот на ухо, ноги закинутые на спину, грудь выгнутая дугой в долгожданный момент общего пика, влажные волосы, раскинутые по подушке, тёплое сонное сопение в голую грудь на откинутой руке Космоса.       Та ночь была такой бессмысленной, спонтанной и необычной – живой, что наутро от осознания произошедшего загудело где-то глубоко в голове, от скрипящего сжатия заболели зубы, и зазудело тело в местах касаний.       Ту ночь Космос провел вместе с красивой, милой девушкой из клуба. Наутро оказалось, что девушка эта – Витя. Пчёлкин.       То самое "что-то", что с самого начала было потеряно в криках толпы наконец-то нашлось. Вот оно, бери, сохрани и пользуйся. Чего тебе ещё надо?       Но утром Космос молча лежал на кровати у стены, бессмысленно глядя в потолок, сминая в кулак простынь.       Но утром Витя молча одевался на краю этой самой кровати, не торопясь застегивал тёмно-синюю рубашку, скрывая под тканью спину, расчерченную кругами винного цвета отметин.       Утром Космос молча прошёл к входной двери и молча проводил за порог своё счастье, кутаясь в тонкое одеяло.       Утром Витя молча накинул песочное пальто на пороге уже чужой квартиры и молча шагнул за этот порог.

***

      Тогда они так и могли бы навсегда потерять то самое чувство жизненной наполненности. Но это были они. И они так не смогли.

***

      Молчаливые встречи с началом в вечер и окончанием в утро повторились не раз, не два и не три. Они вваливались в тишину квартиры на трезвую голову, пьяные до жути и слюней на лицах, вымазанные в чужой крови, дорожной грязи; чистые, одетые с иголочки, только что вернувшиеся со встречи с друзьями.       В начале одной такой ночи Витя прошёл в комнату чуть раньше Космоса. Витю штормило и кидало из стороны в сторону от выпитого. – Пчёл, всё хорошо? – Холмогоров нагнал парня и придержал того за плечи от возможного падения носом в пол. Витя кивнул и свалился на кровать, неуклюже скинув футболку.    Обычно всё то, что происходило дальше никогда никем и никак не комментировалось. Оно просто происходило, было приятным, сладким, быстрым, лёгким.       Но в этот раз Витя хрипло прошептал: – Космос иди сюда. Космос наклонился над парнем. Рука Пчёлы проникла в карман пиджака Холмогорова и вытащила пакетик с порошком. – Эй, эй, Пчёла, чё за херня?! Оно тебе не надо, поверь мне. – Космо-о-ос, слижи кокс с меня. – Чего? Пчёла надорвал зубами бок зип пакета. А мог бы открыть. Даже здесь выделывается, ёбанный педант. На светлую кожу, чуть ниже груди, посыпался порошок.       Парень осторожно нарисовал белую дорожку на себе и вновь позвал Холмогорова: – Космос, иди сюда.       Глаза Вити были влажными, он трясся от маниакального желания близости. Так странно было чувствовать это на трезвую. Космос до сих пор не совсем понимал его, но всё же широко расправив язык, лизнул чужую грудь.       Витя поначалу застонал, а потом его пробило на смех, на громкий хохот. Он смеялся и мял одеяло, пока Космос старательно собирал по его телу кокаин. Витя, дёрнувшись, расслабился, когда тот закончил.    Витя лежал под ним, пустыми счастливыми глазами разглядывая широкие пустые зрачки напротив: – Космос. – М? – Ты – животное. – Ты чё... – Я люблю тебя, – улыбка пропала, и Витя прикрыл глаза.

***

      Ночью ему было весело. От трогал его. Улыбался, смеялся и плакал.       Утром он сидел напротив, за столом, мрачнее тучи, смотрел из-под бровей, хмурил лоб, чтоб спустя время вновь улыбнуться, прикусывая кончик вилки и выдать как бы невзначай: – Космос, а я ведь цветы люблю.       Космос перевёл взгляд от мутного открытого окна на парня. Витя крутил маленькую ложку в бокале с чаем и расслаблено отбивал пальцем по ней ритм песни, играющей по радио.          Космос прислушался: "...видишь ты Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен и всерьез. Свою жизнь для тебя превратит в цветы..." – Хорошо, Вить, я запомню.

и на все деньги купил целое море цветов

***

      Всё так и могло замереть тогда, между крайней и финальной нотами, но это были они. Поэтому, в конце одного из свиданий Витя вдруг засобирался на выход, плавно подхватывая из хрустальной вазы букет из трёх красных роз. Холодная вода капала ему на носки. Космос, как всегда, лишь молча стоял за спиной. Тогда Витя для какого-то своего личного успокоения сказал: – Я пошёл. – Витя, нет. – Чего? – Витя, прошу, не уходи. – Космос, ты окончательно ебанулся? Я ухожу, Космос. Всё. Бывай. Пока. – Витя, нет! Прошу, Витя. Не уходи.       Пчёла остановился. С отсутствием глядя на Холмогорова. – Не уходи. Витя, да я на коленях перед тобой ползать буду, веришь? А я буду, прямо сейчас, – Космос опустился на колени, опуская руки, – вернись, прошу. Я сгину. Сдохну без тебя. Ты мне нужен, Витя.        Но в ответ ему лишь хлопнула дверь, и Космос зажмурился от бессилия и собственной никчёмности, распластался по полу, садясь на паркет. Витя ушёл. А он сидит здесь и рыдает, как последняя шавка, оставленная хозяином на трассе без возможности вернуться к конуре и цепи.       Витя ушёл. Это факт. Но если это так, то кто тогда осторожно гладит Космоса по голове, прижимая к своему животу? Чьи полы пальто закрывают его в тёплый кокон? Кто громко вздыхает, посылает его на хер и целует в макушку? Космос обвивает чужие ноги, наклоняя голову ещё ниже, касаясь носом чужих колен, видит под своими ногами мятые, влажные, красные лепестки и слышит недовольное: – Космос, блять, если я упаду, тебе пизда. Но на это он лишь улыбается, плачет и шепчет в темноту: – Я нашёлся, и я жив, Витя.