Медовый кагэма

Вечерние сумерки сгущались над затихающим лесом. Средь разрастающихся теней, падающих от ветвистых деревьев, вдоль узкого извилистого ручья неслись две небольшие фигуры. — Зеницу, давай быстрей! Мальчишка, что следовал за своим юным господином, в очередной раз едва не навернулся, болезненно спотыкаясь о новое препятствие. — Узуй-сама, я больше не могу! Пожалуйста, давайте помедленней… — умоляюще простонал восьмилетний ребёнок. — Прекращай уныло ныть! Я прекрасно знаю, что это далеко не твой предел. — фыркнул беловолосый парнишка, что был на пару лет старше, — Если из-за тебя мы не успеем, то… То… Больше персики носить тебе не буду! — Вы бессердечный, Узуй-сама! — обиженно шмыгнул тот, но поспешил за уже порядком отдалившимся старшим. Его страшила не столь угроза лишения угощений, сколько перспектива отстать и потеряться в этом страшном месте. От скрученных стволов деревьев, что словно когтистыми лапами тянулись к нему, желая расцарапать нежную плоть, до тихих шорохов и тресков из мрачных глубин зарослей, всё это до жути пугало маленького трусишку. Зеницу точно умрёт здесь один! Если бы не юный господин, что вынудил его на эту авантюру, он никогда в жизни бы не пошел в такое место на ночь глядя! — Нам сюда! — свернул впереди бегущий в чащу, вскоре скрываясь за густыми кустами. — Узуй-сама, мы слишком далеко от территории клана! Ваш отец накажет вас, а меня изобьют палками! — чуть не плакал дрожащий ребёнок. Боязливо последовав за пропавшим господином, пройдя через кусты он в ужасе заозирался, ведь того нигде не было. Кругом лишь дремучие заросли, что казалось, кишели ужасными тварями, что притаились и наблюдают за ним из темноты, решая, как лучше оторвать от него кусочек. Страх ледяной волной прошелся по всему маленькому тельцу, и взвизгнув, ребёнок от ужаса присел на корточки, закрыв голову руками. — Узуй-сама-а-а! Не бросайте меня-я-я! — разрыдался в голос мальчишка, горько содрогаясь от громких всхлипов. — Боги, какой-же ты плакса. — раздался спасительный голос сверху, и в тот же миг Зеницу потянули за руку в очередные кусты. Горячая ладонь держала его крепко, уверенно тянув куда-то вперед, и пройдя пару метров, они вдруг оказались на небольшой освещенной поляне над обрывом. Зеницу завороженно уставился сквозь слёзы на открывающийся отсюда удивительный вид на большой вечерний город. Тысячи огней освещали шумные улицы, на которых происходило празднование летнего фестиваля, ярко украшенные дома пестрили разными цветами, и даже до сюда доходили отголоски громких звуков и музыки. — Ну вот, успели, садись давай! — потянул его беловолосый мальчишка вниз, не отпуская ладони, и Агацума всё ещё находясь в шоке послушно уселся рядом, хлопая глазами, — Скоро должно начаться. Утри уже свои унылые слёзы, а то сквозь них ничего не рассмотришь. — Не рассмотрю что? — заторможено спросил Зеницу, но в этот момент раздался первый громкий хлопок. Вздрогнув всем тельцем и сильнее хватаясь за чужую руку он нервно заозирался. В следующий миг произошло нечто невероятное. Небо осветилось множеством ярчайших взрывов, поражая застывших детей волшебными всплесками красочных искр. Зеницу никогда в жизни не видел зрелища прекрасней. На глаза снова хлынула солёная влага, но на этот раз от трепетного восхищения. — Как ярко… — завороженно прошептал он. — Вот видишь! Я же обещал тебе что-то очень блестящее! — от уха до уха счастливо улыбался сидящий рядом мальчишка. — Кто ещё тебе покажет такие великолепные яркие штуки? Разве я не потрясающий? — самодовольно фыркнул он, кичась от собственной важности. — Д-да, потрясающий… — всхлипнул улыбающийся Зеницу, наблюдая за новой россыпью красок на небе, — Прям настоящий бог праздника и торжества. — Это уж точно! — расхохотался зардевшийся от такого титула юный господин, — Обещаю в будущем не посрамить это звание и ещё ни раз показать тебе не менее потрясающие вещи! Так что, верь в меня! Глядя на лучащегося уверенностью беловолосого мальчишку, Зеницу кивнул, ощущая в груди что-то очень тёплое и приятное. Агацуме вдруг впервые в жизни захотелось, чтобы момент длился вечно. Чтобы они остались сидеть под яркими огнями фейерверков держась за руки навсегда. — Зенко-сан, просыпайтесь! — сквозь сон раздался раздражающий высокий голос, — Сегодня у вас очень важный клиент, нужно как следует подготовиться! Зеницу медленно открыл влажные от слёз глаза, далеко не сразу фокусируюсь на реальности. Впрочем, тёмный деревянный потолок, за годы изученный им до мельчайших деталей, сразу же вернул осознание где он и кто он. В груди всё ещё трепетало волнительное тепло, но с каждой секундой ему на смену все больше приходила тихая печаль и разочарование. Давно ему не снился этот прекрасный сон. — О боги, Зенко-сан, это что, слёзы?! — затараторил прошедший в его комнату юноша, — У вас же глаза опухнут! Какой ужас! Мальчики, срочно несите что-нибудь холодное! — Сузу, не кричи. У меня быстрей голова опухнет от твоего галдежа. — усаживаясь на футоне пытался окончательно скинуть остатки сна Агацума. Увы, он не может себе позволить тешить себя далёкими воспоминаниями. Прошлое осталось за пределами развлекательного квартала. Будущее здесь тоже не водится. Есть только настоящий момент, в котором он всё ещё полезен вырастившему его клану, и единственные мысли, что должны занимать его голову — как не перестать таковым являться. Остальное лишь вызывает тоску и уныние, что крайне негативно влияет на его привлекательность. Такое упущение высокоуровневый кагэма себе позволить не может. Из коридора донёсся топот маленьких ножек, и открыв сёдзё, на пороге сидя на коленях показались двое мальчишек с одной здоровенной замороженной рыбиной в руках. — Вот, мы принесли! Зеницу поспешил прикрыть рукавом лопающееся от сдерживаемого смеха лицо, когда сидевший рядом Сузу от гнева закипал как чайник. — Вы что, совсем идиоты пустоголовые?! Хотите, чтоб на встрече с министром от кагэма нашего дома несло сырой рыбой?! А ну пошли вон с глаз моих, бестолочи!!! Взвизгнув и чуть не уронив свою ношу, мальчишки поспешили прикрыть дверь. — Боги, ну и что из этих шалопаев вырастет? Позор нашему дому… — вздохнул раздраженный юноша. — Не горячись, — сдержанно улыбнулся Зеницу, принимая принадлежности для умывания, — Когда меня только сюда привели, матушка и на порог меня пускать не хотела. Говорила, что такое несуразное бездарное пугало в жизни никого не соблазнит. “Пустая трата пудры и туши!”. — А теперь вы один из самых дорогих кагэма во всём квартале, с министрами в постоянных клиентах. — хихикнул Сузу, расчёсывая длинные золотые косы. — Вот видишь. Судьба бывает непредсказуема. В случае Зеницу судьба действительно довольно часто выкидывает совсем неожиданные финты. Одно только его детство чего стоит. Какова вообще вероятность того, что в пятилетнем возрасте осиротевшего ребёнка купит древний клан наёмных убийц? Ну уж точно не больше, чем вероятность получить удар молнии, и обойтись только сменой цвета волос. А с ним умудрилось случиться и то и другое! В клане, в который он попал, большинство детей гибли во время обучения от чрезмерно опасных тренировок, и шиноби иногда покупали совсем маленьких малышей, чтобы вырастить из них бесчувственные машины для убийства. Зеницу повезло — он сразу же показывал довольно плохие результаты, и в купе с его неимоверной трусостью и нервной чувствительностью, вывод о том, что шиноби из него не выйдет сделали быстрее, чем он умер. Его оставили как слугу, мальчика для мелких поручений, и вскоре, приставили к наследнику главенствующей семьи. Тенген Узуй был старше лишь на три года, но по комплекции всегда в два раза превосходил мелкого Зеницу. Настоящий потомственный шиноби, которого с самого рождения учили быть беспощадным и ставить задачи клана выше любых жертв. Но юный господин отличался от других убийц. Хоть поначалу Агацуме казалось, что он такой же бесчувственный и холодный, к тому же не в меру высокомерный, после какого-то времени их знакомства, Зеницу понял, что это лишь панцирь, помогающий выжить в жестоком обществе шиноби. Чем дольше они проводили времени вместе, тем больше Узуй-сама открывал ему другие свои стороны, такие как высокое чувство справедливости и ответственности, экстравагантный, творческий нрав, и непомерное желание прожить жизнь ярко. Большинство из этих черт ему приходилось в себе подавлять из-за клана, что неимоверно огорчало Зеницу, но он всё равно продолжал восхищаться своим юным господином. Даже не смотря на его подтрунивания и высокомерные замашки. Время шло, и они странным образом становились всё ближе друг другу. Узуй-сама баловал плаксивого мальчишку как только мог, а тот был готов идти за ним хоть в тёмный лес, хоть на край света. Увы, в закрытом суровом обществе их близость чересчур привлекала внимание. По этой причине в десятилетнем возрасте Зеницу вызвал к себе глава клана. “Ты не только оказался бесполезен, как шиноби, так ещё и слуга из тебя никудышный. Ты обязан клану своей жизнью, и теперь будешь отрабатывать долг новым способом. Раз уж ты оказался таким умелым искусителем, что смог запудрить голову наследнику клана, то используем твои таланты по назначению.” И отправил непонимающего чем он провинился ребёнка в дом удовольствий на обучение. Всё оказалось просто — клану Узуй требовался шпион в развлекательном районе. Тот, кто сможет подобраться к влиятельным людям и получать нужную информацию непосредственно лаской и соблазнением. Первые дни Зеницу находился в ужасе, много плакал и жаловался, и очень хотел вернуться назад. Он не понимал, что от него хотят, зачем он им нужен, ведь он такой нескладный и неуклюжий, да и вообще, даже рожей не вышел. Как он мог быть полезен в этом мире тонкой красоты и изящества? К тому же, он очень скучал по юному господину, по его широкой искренней улыбке, что был удостоен только Зеницу. Что плохого в том, что они хорошо ладили? Это было так несправедливо! Но шло время, и мальчик осознавал своё положение. Он был всего-лишь жалким слугой, который не знал своё место. Клан шиноби дал ему жизнь, дом, и несколько суровых, но всё же счастливых лет в компании Узуя-самы. Он был всем им обязан. К тому же, работая на благо клана, он помогает юному господину, ведь он его будущий глава. И если единственное, что Зеницу может сделать для клана, это продавать своё тело, втираясь в доверие нужным людям, то значит, это его долг. Тонкость состояла в том, что посредственных кагэма нужные люди не выбирают. Для того, что бы быть полезным, ему нужно достичь самого верха, что потребует колоссальных усилий, особенно от такого “чучела”, как он. И с тех пор Агацума с невиданной упёртостью стал обучаться всем азам существования в новом, загадочном мире искусства и порока. За четыре года обучения он достиг идеала в игре на всевозможных инструментах, отточил свои движения до парящей грациозности, и научился голосом делать такие вещи, что у самого краснели уши. Во всех других аспектах Зеницу так же преуспевал, ценой чему стали часы изводящих тренировок, уроков, танцев, и всего, что только его суровому наставнику не приходило в голову. Но мужчина неизменно оставался доволен результатом. С течением времени и пухлые щёки, и нескладная фигура сошли вместе уходящим детством. Черты стали изящней и привлекательней, но всё равно, по его мнению, не дотягивали до отметки “красиво”. Благо, существовала косметика, доводящая образ до совершенства. Когда пришло время принимать клиентов, было… Сложно. Одно дело, знать всё в теории, но совершенно другое, когда едва знакомый, зачастую неприятный тебе человек касается, лижется, и конечном итоге, использует твоё тело для удовлетворения своей похоти. По началу Зеницу ели сдерживал своё отвращение. Он чувствовал себя куском мяса, в котором не видят человека. И это было частично так. Но отказаться он не мог. Возведённое чувство долга требовало терпеть. Он так старался всё это время, бросить всё сейчас было бы сумасшествием. Да и вряд ли у него бы это получилось. Мысли о своём долге помогли сосредоточиться, и подойти к своим обязанностям с другой стороны. И тогда он смог наконец вспомнить, чему учился несколько лет — влюблять в себя. Не для того Зеницу так надрывался, чтобы его пользовали! И стоило ему начать вести игру по своим правилам, применять свои навыки на практике, как многое уже не казалось таким отвратительным и грязным. Соблазнённые, очарованные мужчины вели себя совсем по другому — более уважительно и даже с талькой обоготворения. После этого дела пошли в гору. Клан, зная об успехах своего выходца, стал осторожно поручать первые задания, и Зеницу, а точнее Зенко, выкладывался по полной. Очаровывая своей нежной кроткой улыбкой, он завоёвывал всё более весомых клиентов, безукоризненно выполняя указания шиноби. И они, казалось, были довольны. Так проходили его годы, и вот Агацуме уже восемнадцать. Он полностью вжился в жестокий, но по своему изящный быт квартала развлечений. Жизнь его была наполнена красивыми вещами, изысканными ритуалами, восхищением и завистью, но увы, для него была пуста. Годами единственный смыслом его существования оставался лишь клан шиноби, и с каждым годом всё сложнее было находить удовлетворение только в осознании своей полезности и чувства выполненного долга. Разве он сделал недостаточно? Когда всё это закончится? Закончится ли вообще? Краем сознания он давно понимал, что нет. Стоит ему стать для клана бесполезным, и его участь будет решена в тот же миг. Никто не станет вызволять видного кагэма из дома удовольствия. Тратить деньги на выкуп уж точно не будут. А если он резко пропадёт, то при его поиске многие нити могут вырваться наружу, те нити, по которым можно выйти как на заказчиков, так на самих шиноби. В любом случае, клану это не нужно. Куда легче подстроить самоубийство или несчастный случай. Такие опустошающие мысли помогал гнать лишь сокровенно хранимый образ улыбающегося беловолосого мальчугана. Ради него он мог продолжать вариться в этом котле эфемерия и самообмана. Интересно, каким он вырос? Смог ли сохранить себя таким, каким его знал Агацума? Или вынужден был срастись со своей бронёй, стать бесчувственным и безжалостным? Таким, каким его мечтал видеть его отец… Зеницу боится, что он уже никогда об этом не узнает. Единственное, что ему остаётся — продолжать свою заведомо проигрышную партию. Клиент, которого Агацуме придётся обслуживать сегодня вечером, и правда был особенным. В нём клан был особенно заинтересован в последнее время. Но Зеницу даже в голову не приходило, что ещё он должен разузнать у этого корыстного министра. Кагэма уже раскрыл по нему столько компрометирующей информации, что хватило бы кому угодно, но шиноби продолжали настаивать на новых встречах, о которых он обязательно должен был информировать. Хоть это и было странным, Зеницу предпочитал об этом не думать. Он уже давно не был заинтересован в логике работы клана, ему вообще многое становилось безразлично. Пройдя все многочисленные утомительные процедуры подготовки к вечеру, он наносил изящный не слишком броский макияж. Министр не любит “пошлость”, как он говорит. А сам мастак выдумывать очередные извращения в постели. Вспышка отвращения никак не отразилась на неподвижном лице, и алая краска, наносимая во внешние уголки глаз, ни капли не навредила густой белой пудре, покрывающей всё лицо и шею. Вот что значит профессионализм. Волосы уже были убраны наверх, несколько особо дорогих, но невинных на вид украшений обрамляли сложную причёску. Чёлка была заколота на бок массивной заколкой, и лишь две небольшие пряди по бокам игриво оставались свободны. Закончив с алыми губами, Зеницу придирчиво оценил труды своих и Сузу стараний, но никаких изъянов не было обнаружено. “Невинная кокетливость” — фыркнул он про себя, подавая знак ожидающим помощникам, что пришло время надевать кимоно. Множество дорогой ткани слой за слоем покрывали персиковую кожу, своим грузом напоминая о всех тяжестях, которые ему придётся вытерпеть этим вечером. Массивный бант спереди на женский манер добавляет образу ещё больше невинной очаровательности. Впереди ещё относительно недолгая дорога в сопровождении на высоких гэта до одного из самых элитных чайных домов квартала, а Зеницу уже чувствует, что устал. Но разве он имеет на это право? Уже позже вечером находясь в роскошно убранной беседке внутреннего двора заведения, что было выбрано для встречи, мысли в голове Зеницу подсказывали, что эта усталость — это что-то большее. Апатия, преследующая его в последнее время, притупляла все мысли и чувства, и с каждым днём продолжать исполнять свою роль давалось всё сложнее и сложнее. Возможно, он просто выдохся? Но не смотря на переживания, он с неподражаемой томной улыбкой продолжал перебирать струны изящного сямисэна перед захмелевшим министром. Этот старик всегда любит сначала утолить жажду прекрасного, время от времени лишь расслабляя пояс своей куклы, тем самым давая ткани спуститься ниже, всё больше и больше открывая вид на изящные ключицы. По уровню открытости сейчас Зеницу понимал, что ему не долго осталось музицировать. Чёрт с ним, быстрей начнёт — быстрей кончит. Хоть вычурно разрисованные ширмы почти полностью закрывали вид на изящный осенний сад, прохладный воздух это ни капли не останавливало. Тот нещадно проходился по обнажённым плечам, вызывая озноб, что с каждым мгновением сдерживать было труднее. Совершенно пошлое освещение красных светильников нервировало, и ещё бы немного, и он сам бы начал активно соблазнять этого грёбаного эстета, потому что вся эта возня почему-то особенно сильно начала раздражать, но краем глаза успевает заметить совсем лёгкое движение сбоку. В следующий момент горло министра рассекает что-то красное, что мгновенно брызгает на наряд замершего кагэма, а его собственный рот закрывает чья-то большая рука. Лезвие уже подставлено к его горлу, и Зеницу даже успевает почувствовать режущую боль, перед тем как взглянуть наверх и встретиться с ледяными глазами цвета яркой фуксии.