[30] hope
13 августа 2024 г., 15:42
Осень вваливается в окно.
Бора чувствует это, даже не открыв толком глаза. Как продирает насквозь скрипучий холод, и как исходятся стонами половицы, бесконечно ноющие и плачущие от скопившейся в воздухе сырости. Она ёжится. Приоткрывает один глаз. Тут же хватают за горло — смущение и стыд. Бора стремится откреститься от воспоминаний, как от самой позорной страницы своей жизни. В глазах сухо, как в пустыне. Она не хочет их открывать. Даже не может разобрать — который час. Будильник не звенел. Ничего не происходило. В доме стоит звучная тишина. И только сквозь шум в ушах Бора слышит, как по карнизу моросит мелкий дождь.
Она переворачивается, заставляя понурый матрас под собой заскрипеть. По привычке хватается за телефон. Шесть утра. Блестяще. Она могла спать ещё час, но чувствует, что не сомкнет больше глаз. Телефон мигает раздражающим уведомлением. Гадкое волнение и цепкий страх мешаются внутри, выворачивая желудок наизнанку. Бора почти ненавидит себя за то, что надеется, что ей написала Гахён. И от этой мысли — в нетерпении дрожат руки, и что-то внутри так и орёт — открой, открой быстрее!..
Но чувство, что она столкнется, разбившись насмерть, с суровой реальностью, не дает никакого покоя. Бора откладывает телефон и говорит себе больше не возвращаться к этому. Но тебе придётся. Вернуться. Туда. Она крепко зажмуривается и вновь чувствует себя на грани расплакаться. Но вдруг слышит, откуда-то с кухни — шум включившейся воды — и все незваные слёзы смывает рекой.
Минджи дома.
Бору схватывает ужас и паника, и она стыдливо зарывается, прячась, под одеяло, желая исчезнуть. Сама не зная, чего ждала. Но Минджи не всегда дома по утрам. Иногда она… Она… Я не знаю. Просто где-то… Не здесь. Но именно сегодня она здесь, и именно сегодня Бора проснулась слишком рано, чтобы можно было укрыться, скрыться за утренней суетливой-беготней-подготовкой-к-школе-одеванию-быстрому-завтраку. При мысли о завтраке желудок скручивает ржавыми петлями. И накатывает тошнота. Бора хочет есть, но не хочет поднимать себя с кровати.
Она раздумывает над этим с несколько минут, пялясь в пустой серо-коричневый потолок. Дождь усилился, и теперь лупит по крыше с такой силой, будто молот по наковальне. Боре то и дело кажется, что сейчас с потолка на неё сорвётся пара промозглых капель. Она укрывает одеялом замерзший нос и продолжает пялиться куда-то вверх. Но желудок урчит, всё настойчивее заявляя свое очевидное требование, и с каждым разом всё громче и громче; настолько, что Бору хватает ужас вперемешку с отчаянием от мысли, что в следующий раз — это непременно услышит Минджи.
Она резко скидывает одеяло, будто этот героический рывок поможет ей поднять себя с кровати. В кожу впивается холод. Боже! Какого чёрта… Так холодно. Она неохотно садится на кровати, скидывая ноги, и ступни обжигает лёд. Бросает взгляд на камин. Никакого намека на то, что там вообще — ближайшие часы был хоть какой-то огонь. Бору хватает мандраж при мысли о том, как здесь может быть холодно зимой. В Калифорнии никогда не бывает холодно. По крайней мере — так. Чтоб ледяной ветер пробирался в каждую щель, и в каждую мышцу, жилку и косточку в теле. Бора обхватывает себя рукой и ищет глазами кофту. Левая под гипсом кажется заледеневшей, как мясо в морозилке. Кофта валяется на стуле огромным комком, как гигантский спящий кот, что вот-вот поднимет голову и взглянет на неё своими черными глазами. Кожа покрывается мурашками. Бора хватает кофту, быстро и суетливо, будто вор, и прижимает к себе. Мнёт в руках, перебирая рукава. Тело сковывает холодная дрожь. Она знает, что это кофта Минджи.
Всё в этом доме — Минджи. И жалкие остатки тепла под одеялом, и скрипучий, северный холод в воздухе и атмосфере. Бора вдруг чувствует себя так, словно она тоже. Эта мысль обжигает, заставляя что-то в желудке свернуться в трубочку, добавив ей неприятностей. Но это правда. Слишком много… зависит. От неё. От её настроения, от её скупого — за редким исключением — сухого слова. Но вдруг Бора жалеет, что вообще приехала. Хоть и знает, что не было выбора и она больше не знала, куда. Вцепившись, как утопающий, в единственный брошенный матерью трос.
Бора вздыхает, и то ли взаправду видит, то ли ей кажется — как изо рта вытекает жаркий пар. Она молча залезает в промерзшую за ночь кофту и позволяет рукавам грохнуться в самый низ, напрочь закрыв и перекрыв руки.
Как цепи.
Минджи уходит из дома, стоит Боре ступить на порог кухни.
-
— Это роман-предупреждение. Виснет пауза. Настолько внезапная, что Бора моментально чувствует, что слышит мысли в своей голове сильно громче, чем окружающие звуки. Она отрывается от тетради, перестав выводить в ней незамысловатые круги. И тут же жалеет о том, что вообще подняла глаза. В желудок бухается тяжелое, мерзкое чувство, похожее на смешанное со страхом нетерпение. Она смотрит на Гахён. Что сидит на соседнем ряду, перед ней, на две парты дальше, и листает ленту своего телефона под столом. В горле встает ком. Бора не может оторвать от неё глаз, хотя чувствует, как каждая секунда застывшего взгляда — причиняет ей только боль. Гахён не посмотрела на неё ни разу с тех пор, как начался английский. С тех пор, как сказала эти слова. — Что ты имеешь в виду, Саймон? — разносится по классу сухой голос Левого. Мистер Райт складывает обе руки, одна на другую, на свою трость, и выпрямляется, ожидая ответа. Бора косится на Саймона — она помнит далеко не всех, и далеко не до всех ей есть хоть какое-то дело. Но непримечательный, маленький, щуплый и застенчивый Саймон вдруг становится центром её внимания. Она смотрит, как он поправляет свои толстенные очки, прежде чем продолжить: — Это… Прогноз будущего? — то ли утверждает, то ли спрашивает он. — Чем может закончиться фашизм? Роман вышел в 1954-м году… Охотники провозглашают себя хозяевами острова. У них есть свой Вождь, которому они подчиняются беспрекословно. — Продолжай, — кивает мистер Райт. Саймон прокашливается и складывает руки на стол. — Если рассматривать костёр как символ надежды, о чем мы до этого говорили… — говорит он. — То выходит, что они меняют полностью свою идеологию? Вместо созидания в центре их маленького мира появляется жажда убийства и насилия. Все молчат. Бора видит, как Гахён отрывает взгляд от телефона и поднимает голову, глядя в сторону — на Левого и Саймона. Сердце Боры замирает в ожидании. На мгновение ей кажется, что еще чуть-чуть — и Гахён обернётся назад, чтобы посмотреть на неё. Но она лишь аккуратно прячет телефон меж своих ног, достает руки из-под парты и берёт ручку, то ли делая вид, то ли действительно записывая что-то в тетрадь. Ком в горле становится невыносимым. Бора чувствует, как вместе с его сухим барьером к глазам подкатывают и слёзы. Но вдруг раздается звон, и она подпрыгивает на месте почти в испуге. Все начинают собираться, и Бора осознает, что урок кончился, только после того, как цепляет взглядом стремительно удаляющуюся к выходу светлую макушку Гахён. — Домашнее задание — написать эссе, закончив наше обсуждение! В следующий раз обсуждаем «Убить пересмешника», — хрипом выкрикивает Левый в поднявшийся после звонка гул. — И не говорите мне, что вы не успели! Любая ваша переписка больше, чем эта книга!.. Стоит ощущение, что его никто не слушает. Бора не слушает тоже. Только закидывает в рюкзак тетрадь, молча, опустив взгляд, подходит к учительскому столу и выуживает свой телефон из коробки. Может быть, ты такая крутая. Потому что у тебя такая крутая тётя, которой похуй на всё. Боре абсурдно кажется, что Гахён — абсолютно права. Всё как в тумане. Она идёт по коридору, четко, каменно, на негнущихся ногах, сама не зная куда и зачем. Ударяется плечами о плечи чужие, в уши пару раз влетает возмущенный окрик, и она остро и нестерпимо чувствует, как тысячи глаз впились в неё, просматривая насквозь. Но ей всё равно. Она проходит мимо столовой, даже не решаясь туда заглянуть. Словно вцепившись, точно так же, как в неё, в мысль о том, что ей надо выйти на улицу. Здесь нечем дышать. Не о чем думать. Только чувствовать, как гнетёт, раздавливая её, как жука, окружающая атмосфера. Бора топит взгляд в полу, не в силах оторвать глаз от мелькающих то и дело носков своих кроссовок. Надо просто выйти и всё. И всё это, может быть, закончится. Ничего не закончится. И ей придётся вернуться. Вокруг стоит гул разговоров, и Боре кажется, что все — про неё. Может быть, это правда. Может быть, нет. Но слышать их — нет никакой возможности. В ушах стоит свист. И что-то протяжно ноет, завывая в желудке. Это голод, — подсказывает ей голос в голове. Бора нестерпимо хочет есть, и только эта мысль держит её на ногах. Но даже не будет пытаться. Она чувствует, что он предаст её, и не верит ни единому его надрывному скрипу. И она помнит. Слишком хорошо. Что происходило на ланче в её прошлой школе с теми, кого все не переваривают. Поэтому она идёт на площадку, чтобы встретиться с Хосоком. Бора не почувствовала ни капли облегчения, когда получила от него сообщение. И знает, что, несмотря на съедающий душу страх, это должно было испугать её больше всего. Но она не может… Об этом думать. Голова раскалывается, и скисшая, увесистая каша из мыслей делает её такой тяжелой, что едва держит шея. Бора прижимается к стене у входа, опуская взгляд и пропуская внутрь толпу оркестрантов. Быстро ныряет, как крыса, в образовавшуюся между телами щель и выпрыгивает на улицу. И схватывает страх. Всем влетело из-за тебя. Хосок тоже — позвал её — чтобы отчитать? Какое-то хлипкое, ненадежное чувство внутри пищит, едва слышно — нет, он не мог. Но оно глохнет в общем потоке сорвавшейся со скал лавины. Что заваливает Бору, как свалившийся на голову снег или проливной дождь. Подрагивают руки, и прохладный — пока ещё утренний — ветер кажется ледяным вихрем. На стадионе идёт тренировка. Бору бросает в холодный пот при одном только крошечном взгляде — на эти мелькающие ярко-красные пятна. Она успокаивает себя, что никто не видит её, почти украдкой бредущую по узкой протоптанной тропинке в сторону единственного места в школе, где она ещё чувствует себя в безопасности. Но не может отделаться от этого чувства. И потому мечет взгляд между стадионом и школой. Словно они все смотрят. Из окон, с площадки. Отовсюду. Чуть ли не с самого неба. Отчаяние душит за горло. И кофта Минджи кажется несоразмерно огромной, тяжелой, колючей и неуютной; настолько, что Бора немедля желает её с себя стянуть. Хоть в спину бьёт ветер, хоть и знает — что больше у неё — ничего нет. На площадке пусто. Только влажный осенний ветер разгоняет по вырубленному, изрезанному трещинами, как разделочная доска, асфальту — редкие холодные лужи. Бора вновь смотрит вдаль. Она замирает посреди тропинки, не пролезая через забор, на несколько секунд. Освещающее вершины далеких гор солнце больше не кажется ей таким тёплым. И больше не мерещится, что где-то там, в плотных зеленых мазках деревьев — виднеются жёлтые блики листьев. Ей кажется, что время застыло, и она застряла в этом смертоносном колесе судьбы без какой-либо возможности выбраться или сдвинуться в сторону. Она не может больше думать, что замерзшая на листве зелень — это высушенный яд пальм Сан-Франциско. Но и ощущения, что Бора давно не там, в груди не находится тоже. Не здесь, и не сейчас. Нигде. В какой-то момент её душит почти паника, будто она действительно не знает, где находится; будто исчезла точка на карте, которой она когда-то была, и её тело застряло, как камень в щели гор, посреди бесконечного и бесконечно пугающего мира. Взмокла вся спина. Бора крепче сжимает в сырых ладонях свисающие рукава её кофты и хочет испариться. Она накидывает капюшон и пролезает через забор, затылком чувствуя, как острые прутья цепляют ткань черной кофты. Со стороны бывших трибун разносится шорох. Или Боре кажется — и это её путает ветер. Но как только она выпрямляется, в воздухе раскатом грома разносится тихое: — О, ты быстро… Бора игнорирует замечание и поднимается по ступеням на третий ряд. Взгляд цепляется за редкую, но упорную паутину, скопившуюся под некоторыми из сидений. На ней висят крошечные кристаллы воды, оставшиеся после утреннего дождя. Она проверяет, не сыро ли на сидении, и плюхается рядом с Хосоком. — Я думал, ты сначала пойдешь на ланч, — продолжает он, и его тон звучит… Как ни в чем не бывало. Бору вдруг схватывает колючая злоба. — Я туда больше не пойду. Голос выходит задушенным и пустым, и Бора невольно думает о Минджи. Её коробит. Даже Гахён думает, что ей плевать, — цедит в голове жуткий, отрывистый голос. Если бы это было так!.. Если бы Бора была хоть каплю похожа на неё — ничего бы этого не было. Она кусает губы и впивается зубами, как бродячая собака, в мысль о том, что хочет быть такой же, как она. Даже если придется злиться и огрызаться — на весь мир. Бора не уверена, что ей хватит сил. Но у неё уже нет сил — плакать и надеяться, что хоть что-нибудь будет в порядке. — Понял, — кивает Хосок. Из его голоса исчезает напускная беспечность, и Бора не хочет, но всё равно косится в сторону, замечая, как он хмурит брови и лезет в рюкзак. — Я так и думал… Держи. В его руках появляется контейнер. Бора пялится на коробку, быстро моргая, будто взмахом ресниц может стряхнуть с себя пыль, покрывшую и забившуюся в каждый уголок её мозга, как грязь. — Что это? — Еда, — говорит Хосок. — Я уже поел. Бора отворачивается и смотрит на школу, не в силах скрыть мелькнувшее на лице отвращение. — Я не хочу, спасибо. Разносится вздох. — Я оставлю здесь, — только и говорит Хосок, опуская контейнер на соседнее сидение. Бора хочет кивнуть, но у неё не двигается шея. Всё тело взвинтилось и напряглось настолько, что её колотит застывшая судорога. Она молчит и ждёт, что Хосок что-нибудь скажет. Но Хосок молчит тоже. Бора даже не может понять, хочет ли в действительности — услышать от него хотя бы пару слов. Уверена, что нет. Она жалеет о том, что вообще пришла. Ей вдруг хочется раскалиться и взорваться, как бомба, разлетевшись осколками по всему свету. Но подступающие — Боже, да сколько можно!.. — слёзы тушат этот пожар, заставляя её сжаться в комок только больше. — Рюджин сказала мне, что твоя тётя сообщила об этом в школу… Бора невольно фыркает. Минджи! Сообщила в школу! Её вдруг схватывает истерический смех. Он вырывается из лёгких суетливым, нервным, бесчувственным потоком. Бора прикрывает лицо руками, будто силится заткнуть его и не дать вырваться наружу. Но он выходит из неё, неровно и ломано, заставляя спину согнуться и всю грудь содрогаться. Как слёзы. Она выпрямляется и откидывается на спинку сидения, прикрыв глаза и испустив долгий, протяжный вздох. Со стадиона доносятся приглушенные крики. Над головой щебечут птицы. Эти звуки мешаются, и Бору раздражает то один, то другой. — Дружба детства так легко забывается, — выпаливает она, массируя глаза. Хосок хмурится, сканируя её взглядом. — О чём ты? — Мин… — запинается Бора. Вздыхает. — Моя тётя никуда не сообщала. Её саму вызвали в школу в понедельник. — Оу… — раскрывает рот Хосок. Снова хмурится. — И что это значит? — Понятия не имею. Она ничего мне не сказала. Абсолютно. Даже не спросила, что случилось. Снова тянет смеяться, но Бора давит в себе этот смех изо всех сил; будто подкоркой сознания чувствуя, что он непременно — перерастет в рыдания. Она говорит, просто чтобы что-то сказать, сама не зная, о чём думает, просто — чтобы заполнить эту пустоту в атмосфере, что сожрала, поглотив, всё солнце, все звуки, выкачав и вытянув из воздуха все краски, словно чёрная дыра. — Теперь вся школа ненавидит меня, — блекло констатирует она, чувствуя, как к горлу подступает комок. Хосок вздыхает. — Ну, не вся… — начинает было он. Бора перебивает: — Вся. Но Хосок вдруг подбирается, выпрямляется и смахивает с лица нависшую челку. Он долго и пристально смотрит на неё, поджав губы. Бора чувствует это, но у неё нет никаких сил посмотреть кому-то в глаза. — Я — нет, — ровно и четко говорит Хосок спустя целую вечность. — Даже если бы то, что сказала Рюджин, было правдой… Что, судя по всему, как обычно — неправда, я бы всё равно не стал так себя вести. — Приятно слышать, — говорит Бора, сама не разбирая, сарказм это — или нет. Пластиковый стул под Хосоком надрывно скрипит, когда он придвигается на самый его край, складывая руки в замок на коленях. — Это, как минимум, бессмысленно, — продолжает он. Бора слушает вполуха. — Как максимум, слишком ребячески. Они все пошли туда, зная, что это не законно, и что их родители не будут в восторге, если узнают. — И что с того? — Я не знаю, как у тебя дома, но Колумбия Фолс — это как если бы мы все жили на одной улице, заглядывая друг другу в окна, — подмечает Хосок. Бора вздрагивает. Это брошенное невзначай уточнение режет кожу похлеще прутьев забора. Я уже не понимаю, где мой дом. — Не знаю, — пожимает плечами Хосок. Он на секунду отворачивается в сторону школы, и ветер ударяет ему по лицу, вновь забрасывая лоб беспорядочным хаосом волос. — Если ты уверена, что твоя тётя ничего не говорила… — Уверена, — вроде. Перед глазами встает её лицо, и Бору бросает в жар и в ледяной пот. Она ни в чем не уверена. Только в том, что Минджи — самый жуткий человек на всем белом свете. И почему-то так получилось, что именно этот человек — привязал её к себе, как животное. Бора вдруг чувствует себя глупой собакой, которую лупит хозяин, но которая всё равно продолжает жалко скулить, вилять хвостом и смотреть на него так, будто он — есть центр целой Вселенной. Эта мысль выводит из себя, но в противовес — Боре хочется только рыдать. В эту минуту; чувствуя себя так, будто ненавидит её — нестерпимо, настолько сильно, что эта ненависть разъедает изнутри, как коррозия. Хоть и знает, что ошибается. Бора подтягивает к себе колени, полностью устраиваясь на скрипучем сидении, и натягивает поверх ног свою — не свою — гигантскую чёрную кофту, заворачиваясь в её одежду, как в кокон. — Я не знаю, — вздыхает Хосок. — Я могу попытаться выяснить, что на самом деле произошло, но… Не знаю, получится ли. Это может быть что угодно. На самом деле, кажется, они обзванивали всех родителей. По крайней мере я слышал, как утром моя мама говорила с кем-то по телефону перед тем, как обронить это жуткое «нам нужно поговорить». Бора кусает губы, чувствуя, как у неё затекают от неудобного положения ноги. Или это заливает — всё тело — текучая слабость, вперемешку с подступившими к горлу слезами. Она вдруг смотрит на Хосока и говорит, тихо и практически жалобно: — Тебе тоже влетело? — Ну-у… — растягивает Хосок, поджимая губы, — не то чтобы влетело… Но разговор был малоприятным. — И ты сидишь здесь? — Где мне ещё быть? — Я имею в виду… Со мной. — Я сам пошёл туда, — пожимает плечами Хосок. — Не знаю. Я даже не подумал о том, что это может быть твоя тётя, хотя я видел, как вы приехали вместе. Может быть, мне бы следовало разозлиться, — вдруг смеётся он. — Но не поэтому. Бора невольно фыркает: — И почему же? — Потому что ты ушла, ничего не сказав, — вдруг до жути серьёзно говорит Хосок. — Я не хочу, чтобы это давило на тебя, но… Я пришёл туда из-за тебя. А ты просто пропала… не знаю даже, куда. Она смотрит на то, как Хосок сидит, опустив голову, и мнёт пальцы на руках. В грудь что-то стреляет, и Бора знает, что это — совесть. Ей вдруг становится так больно, и так противно — от самой себя — что вязкий ком в горле лишь крепнет, и она тихо, угрюмо вздыхает, силясь что-то сказать. — Я искал тебя в доме, но никто не мог ответить мне, где ты, — упавшим голосом продолжает Хосок. — Хотя я встретил Хандон, и она… Бору заливает кипяток. Тело покрывается мурашками, и она словно выныривает из транса, чувствуя, как кожа облепляется испариной; она крупно дёргается, запутавшись ногами в чертовой кофте, и почти валится на бок, кое-как успев вцепиться рукой в пыльный пластик трибуны и испытав первобытный ужас от мысли, что она чуть не грохнулась на свой проклятый гипс. — Что она? — моментально вылетает изо рта, перебивая. Хосок замолкает, и Бора видит, как его брови ползут вверх. — Ничего, — спустя целую вечность говорит он. Из Боры вырывается почти писком: — Ничего? — Ничего, — повторяет он. — Она сказала какую-то чушь про Джейкоба и отмахнулась от меня. Ушла куда-то с Гахён. Видимо, дальше пить. Учитывая то, что я был трезвым, это понятно. В такой обстановке трезвые люди не очень-то приятные собеседники… — Чушь про Джейкоба?! Хосок вдруг вздыхает, зарываясь пальцами в волосах. Он бросает на неё многозначительный взгляд и моментально отводит глаза в сторону. — Слушай, я ей не поверил. Бору схватывает удушливая паника. — Что она сказала? Он молчит. Смотрит на неё, снизу вверх, хмурясь и поджимая губы, и Бору всю стягивает ледяной пот. Она застывает, в ужасе от того, что он может сказать, в раздражении от того, что он всё ещё молчит, и в смертельной панике от мысли, что сейчас в воздухе прозвучат эти слова, хоть она и не знает толком, какие, но сама мысль об этом вгоняет её почти в истерику и заставляет задержать дыхания до глухого набата в висках. — Сказала, что… — тихо говорит Хосок, будто давит это из себя силой. — Что последний раз видела тебя с Джейкобом. Около его комнаты. Желудок бухается вниз. Бора чувствует, как внутри неё всё обваливается, холодно, тяжело и плашмя. Ударивший в спину ветер выносит из головы все мысли. Глухо, часто и неровно бьется собственное сердце; все звуки меркнут, и весь мир темнеет и схлопывается под натиском этого грохота. Ты должна что-то сказать, — мечется перед глазами мысль. Хоть что-нибудь. Бора слышит этот надрывный крик — внутри себя — но он ощущается воплем погребенного в подвалах заключенного. Бессмысленный и беспощадный, неспособный прорваться сквозь толстые стены кромешного бессилия. Изо рта только и выходит: — Это неправда. — Говорю же, я ей не… — Это н-неправда, — глупо повторяет Бора, быстро и надрывно. — Это неправда! — почти выкрикивает она, и Хосок подрывается с места, размахивая перед ней руками. — Спокойно, я верю тебе, — говорит он, и его руки застывают перед Борой. Но она отмахивается от них и падает на спинку стула, подтягивая к себе ноги и закрывая горящее лицо дрожащими ладонями. — Только не кричи… — доносится до неё его голос. Бора хочет вопить. Слёзы срываются с глаз, и она чувствует, как эта противная солено-кипящая жижа заливает руки и всё лицо. Снова; хочется рвать и метать, но снова — в ней не находится сил. Голова моментально трещит по швам. Уже болят глаза, и мышцы сводит судорогой при каждом обрывистом вздохе. Боре хочется полоснуть ногтями по мокрому лицу и содрать с себя кожу. На плечо ложится чья-то рука. Бора дёргается и едва понимает, что это Хосок. — Я не знаю, зачем она это сказала. Честно… — Я б-была с Джейкобом. — Что? — Он… — запинается Бора. Тело бросает в дрожь. — Я п-пошла… Куда-то, — собирается она. — Я н-не знаю. Я хотела п-позвонить Минджи, чтобы она забрала меня, и… И… И Джейкоб был там, — горло сдавливают тиски. Она замолкает. Шелестят листья, и завернувший на баскетбольную площадку ветер укутывает её в свое шершавое, прохладное одеяло. Изнутри колотит. Она краем глаза видит, как суетливо дёргается Хосок, но не разберёт ни черта из-за накативших на глаза слёз. Лёгкие сдавливает заледенелый страх. — Бора… — влетает в уши приглушенный почти шёпот. — Честно говоря, ты… Это… Немного пугае… — Она п-поцеловала меня. Всё стынет от этих слов. Бора слышит их отголосок, но не понимает, кто их сказал. Внутри пусто и воет ледяной ветер, и что-то ядовитое, мерзкое, жидкое и отравленное копится на самом дне желудка, разгоняемое по всему телу работающим на последнем издыхании мотором сердца. Она чувствует, что ещё секунда — и её стошнит. Бора плотнее сжимает губы, силясь придавить стучащие друг о друга зубы. — Хандон? — раздается неверящее от Хосока. Бора смотрит на него совершенно пустым взглядом. — Да. И вдруг чувствует, как что-то внутри неё лопается, сдуваясь, как проколотый шарик. Тело становится истощенным и совершенно беспомощным, и она просто позволяет ему упасть, неровно развалившись, на этом холодном и поломанном сидении; как какому-то мусору, что закрывает, забившись в каждый угол, эту Богом забытую площадку и землю. — Я… — нечетко тянет Хосок. — Не понимаю… Я тоже. Бора молчит. Часто и быстро сглатывает, силясь успеть протолкнуть кислую во рту жижу куда-нибудь поглубже, не дав ей вырваться наружу. Ветер сушит горячие слёзы. Она неровно вздыхает и вдруг понимает всё. И становится всё равно. Скопившееся внутри оседает на коже колючими мурашками, и их тут же сдувает завернувший на площадку очередной порыв ветра. Бора пялится сухими-мокрыми глазами на красный кирпич школы и понимает, что не понимает, на что она смотрит. Что она видит. Что она видит? Какое-то здание, может быть; она где-то сидит. Бора оглядывается. Это похоже на площадку возле Джеймстаун-авеню, около бывшего стадиона Кэндлстик Парка. Не понимаю, почему так холодно. Ещё не вечер. Она поднимает глаза — палит солнце. Где полуденное калифорнийское пекло, от которого она спасалась тем, что носила полусырую рваную майку? Бора не знает. Может быть, ветер переменился; и что-то не то, холодное и колючее, задуло с океана. Но вдруг трещит звонок. Бора лишь хмурится, и лишь чуть-чуть в ней зарождается неприятное, трусливое чувство. Видимо, к Драйдоку причалил какой-то корабль; но это было слишком громко, и слишком тихо, чтобы… — О, чёрт… — вдруг слышит она. Бора переводит взгляд на Хосока и мгновение не понимает, что он здесь делает. Хосок застегивает свой рюкзак и вертит из стороны в сторону контейнером, будто не знает, куда его деть. — Надо было посмотреть на время, — говорит он, виновато глядя на неё. Бора глупо хлопает глазами и не роняет ни слова. — Ладно, мистер Джонсон не будет ничего говорить… Что у тебя сейчас? — Что у меня сейчас? — бессмысленно повторяет Бора. Она видит, что Хосок как-то странно смотрит на неё, но больше всего её заботит, что он здесь забыл. Но она не решается задать свой вопрос, боясь прозвучать неприлично. Остается только наблюдать за тем, как по его лицу мечется смятение. — Ты не пойдешь на уроки? — осторожно спрашивает он, и Бора слышит в этих словах странные нотки. — Пойду. — Ладно, — вдруг кивает он, встает и застывает с контейнером в руках. — Ты… Ладно. Я не буду ничего говорить. Поговорим потом… Она видит, как он с мгновение смотрит на неё; но даже не видит, а чувствует, замечая лишь край его футболки и больше ничего. Хосок наклоняется к её рюкзаку и сует внутрь контейнер. Бора не сопротивляется. И так не хочется вставать… Её вдруг клонит в сон. Надо позвонить Минджи, — думает она. Хочу, чтобы она забрала меня. Но как только эта мысль мелькает, Бора просыпается. Это не Джеймстаун-авеню и даже близко не Сан-Франциско. Она на другом конце страны, и вся её жизнь рушится и разваливается прямо у неё на глазах. Хосок сунул ей в рюкзак контейнер с едой, но Бора не хочет есть. И за спиной — лишь школьный стадион. Она моментально чувствует себя абсолютно разбитой. И хочется заплакать, как маленькому ребёнку, что споткнулся и упал на грубый асфальт, громко взвыв в надежде, что обернувшиеся на крик родители подхватят его на руки. Бора думает о Минджи и ей вдруг смертельно хочется знать, каковы её руки — на ощупь.-
Бора плетется домой, не решившись ей написать. Она торопится, но боится. В лесу тихо и спокойно; они больше не говорили с Хосоком. Бора прокручивает в голове то, что произошло, и не может поверить, что сказала ему обо всём. Но не обо всём. У неё ощущение, что сказать обо всём — она не может решительно никому в этом мире. Если бы она ещё знала, что включает в себя — это всё… Вздыхает. От ходьбы в горку по утрамбованному песку потихоньку начинают ныть ноги, и дыхание сбивается с каждым шагом всё больше. Бора оглядывает то, как пробивается, кое-где, редкое солнце — сквозь решетку высоких сосен. И думает, что не понимает, как дошла до дома тогда, и куда делись все её силы — теперь. Ноги не гнутся. Её сковало предчувствие, как горький на языке привкус, что она никогда не чувствовала себя более одинокой, чем сейчас. Но от этой мысли в груди — не находится ни капли обиды и грусти. Лишь плотная, густая тоска. Она крутит и крутит всё это в своей голове, ощущая себя бегающей по кругу белкой в колесе. Будто забылось абсолютно всё. Бора ковыряется в собственной голове, словно препарирует лежащую на столе лягушку; также мерзко и неясно, что внутри и зачем — она всё это делает. Помнит только какие-то куски. Где-то — событий. Где-то — своих собственных мыслей. Будто пытается сложить пазл из разных наборов. И единственная картинка, которая есть перед глазами — это её лицо. И тоскливое чувство в груди — становится лишь тоскливее. Бора уже не понимает, откуда оно взялось. Бредёт с ощущением, словно таскает его внутри себя с самого начала. Оно переливается, переваливаясь, из стороны в сторону, как чаша весов, заставляя её метаться и сомневаться во всем, что она делает и чувствует. Я устала. И больше ничего не хочу. Совсем… Почему-то чудится, что сейчас она поднимется на последний пригорок — и непременно увидит Минджи. Или Минджи выйдет из леса, явившись, как из ниоткуда, как всегда происходит. Как будто стоит Боре о ней подумать, Минджи тут же явится, как джин из бутылки. Она фыркает себе под нос. Если бы. Если бы это было так, я… Бора зачем-то думает, что бы она загадала. Но ничего не приходит на ум. Она выходит к домику. Минджи нигде не видно, и Бора в сотый раз понимает, что ничего и никогда не будет так, как ей бы хотелось. Может быть, её вообще нет дома. Может быть, она сидит за столом и занимается своими неясными делами. Может быть, Боре вообще не стоило возвращаться. Может быть, не стоило говорить ничего Хосоку… Её вдруг связывает колючая сеть паники. Бора достает телефон и разблокирует дрожащей рукой, едва не роняя в землю. О чём ты думала!.. Она пишет Хосоку сообщение, изо всех сил игнорируя абсолютно пустой директ и глухую, гнетущую тишину в их беседе. Хосок читает практически мгновенно.se-okkkkk
сегодня, 15:29
bora
пожалуйста, не говори никому
то что я тебе сказала сегодня
se-okkkkk печатает… За те жалкие секунды, что он набирает сообщение, Бора успевает полностью взмокнуть и пройти все круги ада. Она так и застывает на площадке перед домом, вцепившись пальцами и глазами в экран телефона. se-okkkkk я не думал никому говорить, по крайней мере, пока ты не дашь мне понять, что стоит, чтобы кто-то об этом узнал Бора испускает вздох облегчения, и её мгновенно затягивает обратно — в холодную пустоту. Она почти убирает телефон, но в последний момент видит, как Хосок продолжает писать. У меня нет сил. Но она заставляет себя дождаться — этого нового сообщения — не уверенная, что ответит. se-okkkkk бора, прости, но я намерен сказать прямо — Ты рано. Её словно обливают ледяной водой. Бору бросает то в жар, то в холод, и она с несколько секунд беспомощно мечет взгляд между экраном своего телефона, на котором красуется это и пугающий до смерти бегунок набираемого сообщения, и… Она. Минджи стоит в дверях, и на её голом плече висит скрученное полотенце. — Я… приехала сразу после уроков, — давит из себя Бора и впопыхах, будто там что-то плохое, засовывает телефон обратно в карман. Минджи ничего не отвечает. Но и никуда не уходит. Остается стоять в дверях, и лишь складывает руки на груди; Бора беспомощно мажет глазами по её голым плечам и заливается краской. Каждый раз, когда Минджи не носит рубашку, она чувствует себя — на грани сердечного приступа! — так, словно видит сильно больше, чем можно. Тело покрывается холодным потом. Бора стремится не смотреть ей в глаза; но чувствует, каждой клеточкой тела — на себе этот бездонный взгляд. В груди мельтешит отрывистый ветер, и она осознает себя почти обязанной что-то сказать; но во рту не находится слов. Она лишь косится на неё, не зная, куда деться, и смертельно боится подойти ближе, так и застыв посреди площадки — перед домом — не имея возможности ни спрятаться внутри, ни сбежать подальше. Отвести взгляд в сторону слишком стыдно; Бора чувствует, как сильно печет уши и горит всё лицо. Но и смотреть на неё — в упор не хватает решимости. Бора циклится на висящем на плече полотенце и… Чёрном обрыве татуировки. Кожа покрывается испариной. — Подойди сюда. Звук доходит с диким опозданием. — Ч-что?.. — только и выдавливает из себя Бора, глядя в пустоту дверного проема. Минджи исчезла, стоило ей — по ощущениям — всего лишь моргнуть. Но появилась снова — быстрее, чем Бора успела сделать хотя бы крошечный шаг. На плечах больше нет полотенца. Бора моментально чувствует себя абсолютно беззащитной. — Подержишь дверь. Бора начинает стягивать с себя рюкзак, едва отдавая отчет собственным действиям. И словам, что вываливаются изо рта быстрее, чем она успевает распробовать их на вкус. — Зачем?.. — Мне надо стаскать дрова. Минджи быстро сходит с крыльца, и каждый удар её тяжелых ботинок об скрипучий деревянный пол разносится в голове Боры раскатом грома. Она наклоняется, ковыряясь в куче какого-то хлама прямо около крыльца, и, чёрт возьми!.. — Не я мерзла сегодня ночью. Бору схватывает дикий пожар. И возмущение почти рвётся из неё — конечно, блин, не ты!.. В кофте вдруг становится невыносимо душно, тесно и жарко, и Бора чувствует себя неправильно одетой, глядя на хлипкую ткань её черной майки. И!.. Оу, чёрт. Это койот. Бора напрягает всё свое зрение, хотя видит прекрасно и даже больше, чем хочет. Это не просто койот. Минджи продолжает двигать рукой, и Бора невольно делает шаг вперёд, как магнитом притягиваемая тем, что видит перед собой. Она никогда не придавала значения татуировкам; большинство людей вокруг били их как попало, где попало и какие попало, но Минджи… Бора вдруг чувствует себя невольным свидетелем чего-то воистину сакрального; как будто она приоткрыла какую-то тайну, завесу, и усиленно напрягает глаза — в кромешной темноте — силясь разглядеть то, что внутри. Теперь она понимает, что видела в прошлый раз. Над локтем расплывается пушистый хвост и задранная в истерике задняя лапа; он не один. Вокруг снуют чёрные птицы. Боре они кажутся коршунами. Все его лапы перекручены тонкими нитями, словно цепями, и пасть опасно раскрылась в попытке перегрызть удавку или сорвать крыло парящей рядом птицы; у него белые, пустые глаза, и столь же белые, острые клыки; Бора так и слышит, как он бессмысленно клацает ими в воздухе, не в силах что-либо сделать. Всё туловище перекручено, словно койот беспомощно валяется на земле или падает в бездну. Бору бросает в холодную дрожь. И внутри что-то бухается, проваливаясь к самым коленкам. Пальцы покалывает, и она не осознает, но чувствует, что смертельно боится и смертельно желает к этому прикоснуться. Но Минджи вдруг выпрямляется, разворачивается к ней — и Бора отскакивает назад, как ошпаренная. Впивается в неё раскрывшимися донельзя глазами. Из груди так и рвётся, надрывно и больно — почему это так? Но она прикусывает язык, и невысказанный вопрос оседает удушливым в горле комом. Щиплет нос. Бора чувствует это омерзительно знакомое покалывание в глазах и хочет просто — в отчаянии крикнуть — прекрати. Но лишь жалко шмыгает и отводит взгляд, ощущая себя преданной и жалкой. — Пошли. Минджи сухо бросает это и уходит за дом. Бора позволяет ей просто уйти, не торопясь последовать следом. Она моргает, часто-пречасто, силясь смахнуть с глаз непрощенные слёзы. Внутри словно что-то лопается, разрываясь, и Бора чувствует каждый взрыв, как удар ножом по натянувшимся струнам. Поднимается на крыльцо и кое-как открывает тяжеленную дверь. Упирается спиной. Минджи проходит мимо неё, снова и снова, скидывая охапки дров у камина и возвращаясь на улицу, но Бора не ощущает её присутствия. Перед глазами стоит только он. Этот нечастный койот. И она мурашками по коже чувствует — против воли — всё его неуловимое бессилие и беспощадную злобу. Они возвращаются в дом. Минджи молча уходит на кухню, не бросив ей ни единого слова. Бора остается стоять в своей-не-своей комнате и вдруг чувствует себя так, словно не знает, где находится. И кто этот человек, гремящий на кухне пустыми тарелками. Это удушливо-беспокойное чувство не оставляет ни на минуту, и спустя время Бора ощущает, что вот-вот лопнет. Она не переодевается. Только достает из рюкзака тетрадь по английскому и плетется на кухню в каком-то тумане, как по инерции. Минджи возится у плиты. Бора видит чёрное пятно у неё над локтем, но всё смазывается перед глазами; уже не разберёт ни единой линии. Но продолжает чувствовать — это — ежесекундно. Она складывает тетрадь и пенал, цепляясь ледяными пальцами за край стола. — Можешь порезать лук. Бора хлопает глазами, не понимая, что ей сказали, будто не знает языка человеческого. Только пялится на её лицо, не видя в нем ничего нового; кроме плотно сжатых темных губ и черных, сведенных к переносице бровей. — Н-но… — мямлит она, поднимая свою негнущуюся руку. — Я… Не могу. У меня… Гипс… Минджи запускает в неё неосязаемый, но чёрный, как копоть, взгляд. Достает кастрюлю и вновь накидывает на плечи полотенце. — Забыла. Бора кусает губы и чувствует себя лишней на этой маленькой кухне, на которой ей пока нет места. Я не хочу уходить, — только и мечется в голове мысль. Но и делать ничего с ней — не хочу тоже; Бора разрывается на кусочки. Но вспоминает про свой английский и робко, неуверенно шепчет: — Я… думала делать уроки… Минджи наливает воду в кастрюлю. Сквозь льющийся шум до Боры едва долетает: — Ладно. Бора поджимает губы и хочет закрыть уши руками. Она садится за стол, противно-громко скрипя стулом, и пытается собрать мысли в кучу; вернее — очистить голову напрочь. Минджи начинает готовить. Бора едва заставляет себя перестать искать глазами её тату. Это не твое дело, — бурчит в голове какой-то голос. Какая тебе разница? Бора скисает. Ей должно быть без разницы. Но… — Завтра поедем снять гипс. Все тело автоматически встрепенулось — стоило на кухне раздаться её голосу. Бора собирается в тугой, замкнутый комок, вся спрессовываясь и превращаясь в подобие приемника, который призван уловить каждый звук. — Н-но… — стопорится она. — Уже?.. Прошло две недели? Она ужасается этой мысли и не понимает, много это — или мало; как будто всё было — где-то в прошлой жизни, но при этом, она лишь моргнула — и мир перевернулся вверх тормашками. — Я узнавала. Твой врач не работает в четверг. Бора кивает. И её с диким опозданием заливает почти детская радость. Господи! Наконец-то!.. Наконец-то закончится эта… Вечная чесотка, будто она блохастый дворовый кот; Бора будто уже забыла, каково это — делать что-то двумя руками. Она снова начнет готовить и, может быть, перестанет чувствовать себя настолько беспомощной. Хотя бы — в этом доме. Но взгляд скользит по Минджи, и от вида её напрягшихся, сильных рук — у Боры что-то сжимается в груди. — Хорошо… — выдыхает Бора, протолкнув слова сквозь этот гул внутри и не сумев скрыть радости. По лицу и всей шее распространяется будто ожог. Она спешно топит взгляд в раскрытой тетради и принимается вспоминать, зачем и что вообще открыла. В какой-то момент всё это становится лишь фоновым шумом. Мысли в голове, гремящая невесть чем Минджи; всё мешается, но где-то далеко, будто Бора с высоченной скалы наблюдает за тем, как шелестит верхушки деревьев гладкий ветер. Она пытается вспомнить, что говорил на уроке Саймон; Левый задал эссе, и не то чтобы она… Но в какой-то момент что-то стреляет внутри неё, и она подхватывает ручку, едва не свалив на пол, и принимается судорожно записывать. Всё выходит; выплескивается на бумагу, собираясь в слова, которые она никогда не скажет вслух. Бора едва отдает себе отчет в том, что пишет, но почему-то чувствует себя так, будто парит высоко над землей; ветер сам решает, куда её занести, и щекотное чувство падения цепляет лёгкие, но всё становится слишком простым и свободным, и она просто позволяет этому случиться. До тех пор, пока над ней не гремит молния: — Бора. Она подскакивает, путаясь сама в себе и роняет на пол ручку. Прямо чувствует, как распахиваются глаза и как невыносимо гулко начинает стучать в груди сердце; Минджи стоит у плиты и вытирает руки полотенцем, не спуская с неё своих чёрных, как грозовые тучи, глаз. — Ч-что?.. Минджи смотрит на нее с минуту. Но затем отворачивается и выключает газ. — Я сказала, еда готова. Бора глупо хлопает глазами и только и чувствует, как кипяток заливается ей в уши, обжигая самые кончики. Она смотрит на исписанные листы и начинает отодвигать тетрадь в сторону, чтобы освободить стол, но в последний момент — что-то щелкает у неё в мозгу — и она наклоняется, чтобы подхватить с пола ручку и тихо сказать: — Сейчас… — почему-то виновато шепчет она. — Мне чуть-чуть… Надо… Она принимается дописывать, и краем глаза видит, как Минджи ходит вокруг да около; её черная фигура гнетёт, но Бора старается не придавать этому значения. Будто чувствует, что если не допишет сейчас, то потом и вовсе не сможет закончить. Только сейчас она начинает чувствовать расползшийся по кухне пряный, густой запах, и только сейчас чувствует, как голод сковал её желудок в тиски; во рту копится слюна. Бора почти бросает всю эту затею, но торопливым почерком записывает слово за словом. — На голодный желудок лучше думается? Бора почти пропускает эти слова мимо ушей. Но все же поднимает на Минджи виноватый взгляд. — Что?.. — Я всё слышу. Бора вспыхивает и моментально ощущает себя самым неблагодарным человеком во всей Вселенной. — Лев… — запинается она, и слова просто выходят из неё, на бумаги и вслух, почти без какого-либо отчёта. — Мистер Райт… много задал. Раздается смешок. Бора подпрыгивает на месте от этого едва уловимого звука. — Как всегда. И что сейчас? Бора спотыкается об это — как всегда — и почти спрашивает: вы учились у него тоже? Но закусывает губу. — Эссе… — отвечает она, чувствуя себя растерянной от самого факта — Минджи задала ей вопрос. — Мы прошли «Повелитель мух»… К четвергу он задал «Убить пересмешника». — И ты всё читаешь? Бора виснет. Поднимает взгляд и беспомощно наблюдает за тем, как Минджи стоит у плиты и разливает суп по тарелкам. Во рту копится слюна. Ей на лицо упала прядь чёрных волос, и Бора думает о том, что это, наверное, неудобно… Боже. Ответь что-нибудь!.. — Стараюсь… — шепчет она, чувствуя себя окончательно растерянной. Минджи ставит первую тарелку на стол. — Но с телефона… Н-не очень привычно. Раньше я ходила в библиотеку, а сейч… Бора запинается и замолкает, потому что Минджи вдруг отходит от стола к своей кровати, так и не закончив накрывать на стол. Спину моментально — стягивают холодные тиски; Бора задыхается от мысли, что сказала что-то не то. Её запоздало нагоняет, как это могло прозвучать; если бы не… У тебя бы даже не было нормального телефона, чтобы всё это делать, а ты!.. Она крепко зажмуривается и хочет треснуть каменным гипсом себе по лицу, но вдруг раздается хлопок — и сердце пропускает удар. Она открывает глаза и видит, как Минджи… сидит около своей кровати. На полу. И кажется отсюда — совсем обычной; но Бора знает, что стоит ей выпрямиться, встать и нависнуть сверху, как скала — один её взгляд раздавит Бору, как букашку. Минджи вытаскивает из-под кровати какой-то пыльный ящик и… Книги. Пыль поднимается в воздух, и Бора видит это слишком хорошо в ярком свете настольной лампы. Снова раздается хлопок — Минджи кидает на пол книги, которые только что достала, будто что-то ищет. Бора умирает от любопытства, но не может пошевелиться. Пока — наконец — Минджи не встает и не бросает на стол, прямо перед ней, затасканный и со смятой корочкой том. Первые секунды Бора пялится на книжку так, будто не умеет читать и, как ребенок, способна воспринимать только яркие, цветастые картинки; потому что видит только красное пятно и поверх него — ярко-зеленые лепестки какого-то дерева. Пока не поднимает взгляд выше и не обнаруживает в самом верху, ломанную надпись — Убить пересмешника. Минджи быстро закидывает книги обратно в коробку и ногой запинывает ту обратно под кровать, поднимая в воздух новый пыльный ураган. — Наслаждайся. Бора заливается стыдом. Она неуверенно подтягивает к себе книгу. Минджи возвращается к супу — как ни в чем не бывало; у Боры в ушах стоит свист. Она раскрывает и закрывает рот, чувствуя, зная! — что — тебе надо что-то сказать — но буквы не собираются в слова, и всё, на что её хватает — это сиплое: — С-спасибо… — мямлит она, цепляя пальцами уголок корешка. — Большое… Минджи не удостаивает её даже взглядом. — Теперь мы можем поесть? Вот ты, чёрт возьми!.. — хочется закричать ей. Бора чувствует себя так, будто оказалась в… В… Этой дурацкой кастрюле с кипящим супом!.. Обязательно всё время говорить так, будто!.. Я не знаю, — сдается она, слишком плотно и слишком хорошо ощущая, как заливается краской всё её лицо, уши, шея, такой горячей и кипучей массой, что кожу жжёт, будто она отметилась ожогом. Бора в бессилии прикрывает глаза и призывает свое сердце не грохотать так сильно. Слышит только, помимо его оглушительного стука — робкий стук тарелки об стол, и только после этого открывает глаза. — Д-да… простите, — с опозданием отвечает она, — я сейчас… уберу… Но Минджи вдруг подталкивает к ней тарелку, едва не разливая по краям суп. — Ешь уже. И сгребает своими руками, одним движением — и тетрадь, и книгу, и пенал, всё сразу — со стола к себе на кровать. Они едят в тишине. И Бора почти расслабляется; почти — если не считать пылающих стыдом ушей и неумолкающего в груди сердца. Куда-то делась тошнота, но она не стремится и не хочет вновь её отыскать; не успевает даже отлавливать мысли в своей голове, потому что… Чёрт возьми, это охренительно вкусно, — только и повторяет она про себя, снова и снова, до бесконечности, и не может думать ни о чем другом. И ей даже без разницы, чудится или нет; Бора старается не думать о том, что это приготовила Минджи, и что… Может быть, всё дело в том, что она не ела весь день. Она вдруг вспоминает про лежащий в рюкзаке чужой контейнер, и очередная ложка супа встает ей поперек горла. Бора чувствует, как моментально холодеет всё тело. Внутри всё обваливается с таким грохотом, что первые мгновения ей кажется — это слышал весь мир. Но она смотрит на Минджи, что сидит напротив и молча ест, и… Тошнота возвращается. Быстро, стремительно; Бора хочет взмолиться и плакать, но не может пошевелиться, и наполовину съеденный суп играет с ней злую шутку — она чувствует, как от набата в ушах желудок скручивается цепями, и как еще мгновение — и её стошнит. Она робко откладывает ложку к краю тарелки, ощущая тоненький звон металла, как сигнальную сирену. Мнимое спокойствие улетучивается и разлетается на осколки. Бора достает телефон и со стремительно замирающим сердцем открывает переписку с Хосоком.se-okkkkk
сегодня, 15:38
se-okkkkk мне очень не нравится то, что сейчас происходит в школе. ощущение, будто все сошли с ума. мне хватает этого чувства дома, и ты тоже не выглядишь в порядке, понимаешь? как будто кто-то разорвал тетрадь в клетку, на которой мы все были, и перемешал обрывки. всё наслоилось друг на друга, и я не уверен, что хочу быть человеком, который соберет пазл обратно ты почти ничего не говоришь мне о том, что происходит, и это то же самое, что делают все остальные. честно говоря, я не уверен, что хочу знать. но я хочу тебе помочь. но какие-то куски информации заставляют меня чувствовать себя так, будто я тот самый человек, который собирает гребанный пазл меня устраивает роль, в которой я оказался, потому что, как ты знаешь, это моя стратегия выживания здесь. и я привык смотреть на то, как рассыпаются на кусочки люди, которые мне дороги но когда я не понимаю, из-за чего происходит этот процесс "распада", это становится совершенно другим. я никому не скажу о том, что ты мне сказала, хотя у меня есть много вопросов и не столько даже к тебе, сколько вообще но если ты хочешь, чтобы я тебе помог, если тебе нужно чтобы я тебе помог, я не знаю как, и не думай, что я считаю себя вершителем судеб или около того, но просто я не могу понять когда ты перестанешь притворяться что всё в порядке бора?
