Идеальный момент. Часть 1

      Она не обманула. Больше никогда я не чувствовала, что кто-то для нее важнее, чем я. Нет, она общалась с другими людьми, когда мы куда-то выезжали или проводили время в компании, но я всегда точно знала, что если подниму голову, то непременно встречу ее взгляд. Она не позволяла себе флиртовать с кем-то так, чтобы это причиняло мне боль или дискомфорт. Немного, конечно, она развлекалась, но скорее чтобы подразнить меня. В итоге это заканчивалось сексом, искусанными острыми плечами и поцарапанными ключицами.       Секс вообще был какой-то отдельной темой. Каждый раз для меня это было нечто большее, чем физический акт, чем просто слияние двух тел, которые хотят получить и доставить удовольствие. Я видела ее душу. И занималась любовью с ней же. Это был какой-то другой, будто неземной уровень, и те вибрации, что я испытывала после, были не низменными физическими ощущениями, а чувствами высшего порядка. Я понимала, что влюбляюсь. Я растворялась в ней без остатка, я оставляла позади природный эгоизм, полностью сосредотачиваясь на ней, готовая подчиняться и служить, лишь бы и дальше получать эти ощущения.       Я не знала, что чувствует она. Она никогда мне не говорила, и как-то подсознательно я понимала, что не стоит об этом спрашивать, если я не уверена в том, что хочу услышать ответ. Поэтому я просто оставалась один на один со своими эмоциями и ощущениями, когда она засыпала в моей кровати, и могла лишь надеяться, что она испытывает ко мне хотя бы толику того, что чувствую я.       Я понимала, что проиграю. Это было понятно сразу. У меня не было того опыта и того самоконтроля, что был в ней. И я знала, что, если чувства настигнут меня с головой, я не справлюсь. В отличие от нее. В ее взгляде было что-то от… хищника. Как сытая ленивая львица, она часто наблюдала за мной из-под полуприкрытых век с легкой улыбкой на губах. А я же чувствовала себя маленьким кроликом, который знает, что его сожрут. Может, позже, но обязательно и непременно сожрут. А пока львица с ним просто поиграет. Потому что не может выиграть тот, кто поставил на карту все. Я открывала ей душу, хотя она и не просила этого. А в ответ получала только ее тело. Она оставалась для меня загадкой — непрочитанной книгой, написанной на древнем, непонятном для меня языке, — а какого-то кода, чтобы расшифровать эти знаки и символы, у меня не было. Но из раза в раз я билась в эти двери в попытке приблизиться к ней хоть на миллиметр.       Как-то поздней ночью мы лежали в кровати, неукрытые, с влажной кожей, после очередного любовного поединка, и я спросила у нее:       — Ты мне когда-нибудь расскажешь, откуда ты приехала?       Она усмехнулась и, не открывая глаз, ответила:       — Я уже говорила. Из России.       — Ну перестань! — рассердилась я. — Ты ничего мне не рассказываешь, — что это за тайна такая?       — Как это не рассказываю? Мы постоянно с тобой разговариваем, — заспорила она.       Это было правдой: мы много, очень много беседовали, но никогда о ней.       — Мы говорим о разных вещах, но никогда — о тебе, — озвучила я свои мысли. — А мне же интересно узнать тебя.       — Что ты хочешь знать?       Вздохнув, она открыла глаза и повернула голову. В ее взгляде снова появилась настороженность, которую я надеялась больше не увидеть.       — Прозвучит банально, если я отвечу, что все? — сдвинув брови, пробормотала я, в надежде, что наш разговор не оттолкнет ее. Мне бы этого не хотелось.       — Честно говоря, очень банально, — рассмеялась Лена, и я немного расслабилась.       — Ну, я пропащий человек, — пожала я плечами. — Но мне правда интересно узнать о тебе все. Откуда ты, где ты выросла, кто твои родители, семья, кем ты мечтала стать в детстве, какой ты была в школе, институте, кто был твоей первой любовью…       — Остановись, — расхохоталась она. — У нас не бесконечный отпуск, чтобы обсудить все это.       — Да ладно, — махнула я рукой и перевернулась на спину. — На самом деле достаточно одной ночи, чтобы раскрыть все тайны человека. Это так странно.       — Что именно?       Я почувствовала, как она легла на бок, подперев голову рукой.       — Ну, ты живешь целую жизнь, года, десятилетия… А рассказ о всей твоей жизни укладывается по факту в несколько часов… Это странно. Как будто на самом деле это так ничтожно мало.       Лена помолчала, словно раздумывая, а через несколько секунд проговорила:       — Дело не в количестве лет. А в том, сколько ты потратил из них на то, что действительно запомнилось.       — Что ты имеешь в виду?       — Если кто-то спросит тебя о том, что было в твоей жизни, вряд ли ты станешь рассказывать о походе в магазин за хлебом. Но ты расскажешь о том, как впервые влюбилась, как поехала путешествовать, как… не знаю, плавала с дельфинами. Этими моментами измеряется жизнь.       — А если спросят тебя, ты расскажешь о своем путешествии в Индию? Это будет для тебя значимым событием? — неожиданно задала я вопрос, понимая, что лично для меня сейчас это является самым важным событием за все мои двадцать с небольшим.       — Будет, — просто ответила она и тоже легла на спину.       — А если я хочу узнать о твоих важных событиях? Которые были до?       — Лер, — проговорила она и сделала паузу, во время которой я испытала целый спектр эмоций — от паники и ужаса до смирения и просто ожидания. — Я, конечно, могу рассказать тебе свою историю до пятого колена, но… Дело в том, что я приехала сюда для того, чтобы начать что-то новое. Чтобы забыть прошлую жизнь и, возможно, впервые стать собой. Тут — другой мир. Он как будто реальный, но не настоящий. Когда я вернусь в Россию, я буду другим человеком. У всех у нас есть свои определенные роли, которые мы играем. Хотим мы того или нет. И я хочу, чтобы ты знала меня такой. Такой, какая я здесь. Потому что та, какой я являюсь там, тебе вряд ли понравится, — покачала она головой, а ее голос стал грустным.       — Почему ты так думаешь? — с легкой хрипотцой спросила я, чувствуя какое-то странное волнение.       — Мы живем в России, в разных городах, часовых поясах, с разными задачами и обязанностями. Но здесь мы этого не замечаем. Здесь мы — просто мы, понимаешь? Я не хочу думать, что будет потом — когда отпуск закончится. Мне, черт побери, нравится быть здесь и сейчас, с тобой. Нравится заниматься с тобой любовью, говорить о странных вещах, пить дешевый ром, купаться голышом и просто отдаваться моменту, словно того — реального — мира не существует.       В ее словах, в ее голосе было такое отчаяние, что я решила, будто она не просто приехала сюда отдохнуть, а от чего-то сбежала. И я не хотела причинять ей боль, копаясь в этом. Я решила играть по ее правилам. И плевать, что, возможно, потом будет больно мне. Она была для меня важнее.       Поэтому я перевернулась, навалившись сверху, и, оставив легкий поцелуй на ее губах, проговорила:       — Мне тоже все это нравится. А еще я помню, что ты обещала научить меня кататься на мопеде.       — На байке, — рассмеялась она, укладывая руки мне на ягодицы. — Никто мопедами их не называет.       — Мо-пед, — нарочно повторила я и снова поцеловала ее, уже в подборок. — Научишь меня ездить на мопеде?       — Научу. Всему, что захочешь, научу, — ее голос перешел на шепот, а руки двинулись к талии, в то время как бедра уже начали двигаться мне навстречу.

***

      Она снова не обманула. Через несколько дней мы, хмельные и веселые, выкатили байк на темную дорогу. Это место почти не освещалось, но нас это не остановило. Лена в двух словах объяснила мне, что крутить и куда нажимать, усадила меня и дала команду начать движение. Я, воодушевленная ромом и эйфорией влюбленной идиотки, сделала то, что она сказала. Наше обучение закончилось довольно быстро — в моей комнате, с бинтами, аптечкой и антисептиком, которые нам любезно предоставил Лоренцо. У меня был синяк на скуле, содрана кожа на подбородке и локтях, в кровь разбиты губа и колено. Но я была абсолютно счастливой в этот момент. Сидя на тумбочке в ванной комнате, я отпивала из горла дешевое пойло, морщась оттого, что губа начинала нещадно щипать, и улыбалась, пока Лена, стоя между моих ног, пыталась обработать мои царапины. Она ворчала и ругала меня за неуклюжесть, а я смотрела на нее, на ее родинки на лице, на ее сосредоточенно сдвинутые брови, на губы и понимала, что я абсолютно, полностью, без остатка, влюблена в нее. И когда она с новой силой начала читать нравоучения, я решила, что самое время сказать ей об этом.       — Я же говорила, что равновесие…       — Я люблю тебя, — на выдохе произнесла я, прервав ее речь.       Рот Лены так и остался приоткрыт, а пальцы, лепившие мне на подборок пластырь, замерли. Но через пару секунд она сделала финальное движение, закрепляющее его, и принялась промакивать антисептиком мою разбитую губу.       — Я шкажала… — пробормотала я, чувствуя, как она оттягивает мою нижнюю губу, стирая кровь.       — Я слышала, — строго прервала она меня, не поднимая глаз.       — Ты жлишься? — продолжила допытываться я.       — Я злюсь, потому что ты не слушала меня и чуть не разбилась.       — А на то, что я сказала? — Она отпустила мою губу, и ко мне вернулась нормальная дикция.       — Можешь помолчать? Мне нужно обработать ссадину.       Я молча кивнула, спокойно предоставив ей возможность доделать то, что она начала.       Когда все поврежденные места были обработаны, перевязаны и заклеены, она выбросила весь мусор и, убрав бинты и все остальное в аптечку, посмотрела на меня.       — Как ты себя чувствуешь?       — Так, словно девушка, которой я только что призналась в любви, игнорирует этот факт.       — Я говорила о твоем физическом самочувствии. Но, судя по тому, что ты можешь шутить, все не так плохо, как выглядит.       Я молча продолжала смотреть на нее, и Лена поняла, что я не отстану. Поэтому она попыталась отодвинуться, но я не дала ей этого сделать, обняв ее за талию и все еще держа в одной руке бутылку.       — Что ты хочешь от меня услышать? Ответное признание? — с каким-то вызовом спросила она, понимая, что я не отпущу ее.       — Нет, если ты этого не чувствуешь, — покачала я головой. — Но мне хотелось бы знать, почему ты так занервничала из-за этого, если тебе плевать.       — Боже, Лера, — она сдавила пальцами переносицу, словно у нее дико разболелась голова, — мне не плевать. Просто…       — Ты боишься?       — Боюсь? Чего?       — Я видела твое лицо, когда я упала, — пожала я плечами. — Человек, которому все равно, так не смотрит.       — Я никогда не говорила, что мне все равно. Просто я не думаю, что готова к… такому.       — К «такому»? Я что, жениться предлагаю? Я просто сказала, что люблю тебя. Ты сама говорила, что нужно жить и наслаждаться моментом. И я сказала это, потому что сейчас это чувствую, понимаешь? И я знаю, что сейчас мое тело состоит на восемьдесят процентов из алкоголя, а не воды, в чем, кстати, твоя вина, но все же… Я это ощущаю. И я не прошу тебя ответить мне тем же, я просто хочу, чтобы ты это знала. Ты понимаешь меня?       Я спокойно смотрела в ее глаза, осознавая, что я абсолютно искренна в этот момент. Я хотела, чтобы она знала, и мне было плевать, ответит она мне тем же или нет. Мне было настолько достаточно моей любви, что даже ее не требовалось. Как там у Земфиры было? «Моей огромной любви хватит нам двоим с головою». Теперь я понимала, о чем там была речь.       — Я понимаю, — медленно кивнула Лена, успокаиваясь. Ее тело постепенно расслаблялось, а глаза уже не выглядели такими настороженными.       — И было бы замечательно, чтобы эти слова не вызвали у тебя желания сбежать, ладно? — пошутила я, чтобы разрядить обстановку.       — Я и не собиралась, — ворчливо добавила она и поддалась моему движению, когда я притянула ее к себе, чтобы обнять.

***

      С той ночи, когда я призналась и ей, и себе в своих чувствах, между нами что-то изменилось. Нет, она не стала более открытой в своем прошлом, но она словно стала ближе. Наши разговоры стали откровеннее, занятия любовью — нежнее, и — о чудо! — мне даже удавалось сделать так, чтобы она получала оргазм без своих собственных усилий. Я была на седьмом небе, когда мне удалось это впервые. Она, кстати, тоже. Между нами словно появилось что-то совершенно новое. Я ощущала эту связь постоянно, — что бы мы ни делали — гуляли босиком по пляжу в рваных джинсах и рубашках нараспашку, купались голышом в безликом и равнодушном океане, пили ром, который уже, кажется, тек по моим венам вместо крови, курили мятые самокрутки, занимались любовью, хохотали у костра под тьмой пытающих сгореть мотыльков или просто спали, — я всегда чувствовала, что мы с ней связаны. Я обожала все, что в ней было. Когда она строжилась, когда становилась задумчивой, читая стихи ее любимой Ахматовой, когда смеялась как сумасшедшая, до вздутой на шее вены, когда обнимала меня, выйдя из воды на безлюдном пляже, когда прижималась ночью во сне… Я буквально боготворила ее. Боготворила — и боялась думать о том, что день, о котором мы так избегаем говорить, неумолимо приближается. День, когда отпуск подойдет к концу.

***

      Где-то за неделю до отъезда она решила сделать мне сюрприз. Привезла меня в шикарный отель на другом конце штата, где все вокруг мало напоминало привычную обстановку. Тут не было худых коров и голодных собак, не было попрошаек и грязных детей, и была горячая вода! В номерах было все обставлено по высшему классу, я бы сказала — по-европейски. А душевая кабинка — именно кабинка, а не просто комната с встроенной лейкой и сливом — вообще меня поразила. Но из всей этой поездки я запомнила только одно: когда я вошла в ванную, чтобы умыться, в душе была Лена. И я услышала стук из душевой кабинки. Повернув голову, увидела, как на прозрачном запотевшем стекле она рисует… сердечко. Это было так мило и так непохоже на нее, что у меня дыхание перехватило. Я ничего не могла с собой поделать — просто стояла и пялилась на этот рисунок, который бледнел и таял оттого, что она открыла дверь кабинки, приглашая меня внутрь. Да, она не произнесла ничего, не сказала каких-то важных слов вслух. Но я знала, что так она выразила, что чувствует. Потому что за какой бы бравадой мы обе ни скрывались, каждая из нас понимала, что через несколько дней наш выдуманный, искусственно созданный мир рухнет. И нам придется столкнуться с реальностью.

***

      — Ты свой браслет чуть не забыла. — Садясь в такси, я протянула Лене ее браслет из жутко красивых черных бусинок на веревке. Он давно привлекал мое внимание, так как я обожала такие самобытные украшения.       — Ой, спасибо, — с улыбкой поблагодарила она и назвала водителю адрес нашего кондоминиума.       — Я все забываю спросить, где ты его купила? Я нигде не встречала такой, хотя мы обошли, кажется, все базары.       — Я его не здесь брала, — усмехнулась Лена.       — А где?       — Не поверишь, на Алтае.       — Серьезно? — удивилась я.       — Да. Я была в одной деревушке, где жил старый шаман. Он подарил мне его как оберег. Сказал, что этот браслет защитит меня от неудач и сглаза. И мне всегда будет сопутствовать удача.       — И как? Работает?       — Ну, тебя же я встретила, — подмигнула мне она, чем вызвала мою улыбку.       — Засчитано, — кивнула я. — Красивый браслет. Жаль, что тут таких нет. Я бы купила себе такой же, — с легкой грустью протянула я, так как браслет мне и правда запал в душу.       — Он из упавшего метеорита. Иногда, когда бывает звездопад, он светится, — тихим таинственным голосом проговорила Лена, покручивая шарики.       — Правда? — вытаращив глаза, переспросила я.       Лена помолчала, глядя на меня, а потом расхохоталась.       — Ты такая смешная! Ну какой метеорит, Лер?       — Блин! Ты надула меня! — проворчала я. — Я же тебе верю.       — И правильно делаешь, — хихикнула Лена и поцеловала меня в щеку. — Но история про шамана и оберег — правда.       Увидев мое скептическое выражение лица, она снова оставила легкий поцелуй на моей скуле и добавила:       — Ну честно! Веришь?       Вздохнув, я закатила глаза и рассмеялась, видя ее взгляд, как у ребенка.       — Верю.       — Класс.       Она чуть не подпрыгнула от радости, что ей удалось вернуть мое доверие.       Мы выехали на широкую дорогу, и тряска в машине уменьшилась. Лена положила голову мне на плечо и, взяв меня за руку, просто смотрела в окно с легкой улыбкой на губах.

***

      День, когда я должна была уехать домой, неумолимо приближался. Я знала, что Ленин рейс был на день позже моего, — она давно сказала мне об этом, и, конечно же, я это запомнила. И чем ближе была дата отлета, тем хуже мне становилось. Она видела это, но словно старалась не замечать. Будто не произноси мы этого вслух — ничего не случится. Не будет отъезда, расставания и тяжелого разговора, который непременно должен был быть. Потому что хоть я и говорила, что усвоила правило жить здесь и сейчас, — это была наглая ложь. Мне было мало «здесь и сейчас», мне хотелось «там и потом». Я не была готова потерять ее, узнав, каково это — быть рядом с такой женщиной. Мне она была нужна как воздух, как кислород, которым я дышала. И я даже представить не могла, как может быть по-другому. Я проросла в нее всеми корнями, пустила ее в самые сокровенные уголки своей души, буквально отдала ей свое сердце, хоть об этом никто не просил. На самом деле и просить было не нужно — это было очевидно: я была полностью в ее власти, хотела она того или нет. И я несколько раз пыталась начать этот важный разговор, но она всегда отвлекала меня — собой, своим телом, своими касаниями, какими-то вопросами, ставшими неожиданно очень важными. Я поняла, что медлить больше нельзя, лишь в ночь перед отъездом. Мой самолет был на следующий день в пять вечера. И это была последняя совместная ночь. И мне было страшно.       Страшно осознавать, что это последний заход солнца, который мы встретим вместе. А впереди последний совместный рассвет. И я не хотела ложиться спать, наивно полагая, что это как-то оттянет момент разлуки. Что если я буду бодрствовать, лживое солнце забудет о своем графике и просто возьмет выходной, тем самым продлив нам время еще на несколько часов.       Мы сидели на берегу океана, зарывшись босыми ногами в песок. Легкий ветер трепал мои отросшие волосы, а я задумчиво смотрела на линию горизонта, словно могла увидеть там какие-то ответы.       — О чем ты думаешь? — тихо спросила Лена, которая прекрасно ощущала мой настрой. И ей, кажется, тоже было грустно.       — О том, что будет дальше, — честно ответила я, не отрывая взгляда от темной полосы вдалеке, что делила мир на воду и небо.       Когда она ничего не ответила, я снова заговорила:       — Я не хочу потерять тебя. Я понимаю, что мы живем в разных городах, у нас у каждой своя жизнь — там, но… Мне кажется, что, когда я уеду, вся моя жизнь останется здесь. — Голос дрогнул, но я постаралась сдержать слезы, готовые вот-вот показаться.       — Лер, мы с самого начала знали, к чему это приведет. Ведь так?       — Так, — согласно кивнула я. — Но… К черту правила. Скажи мне, как тебя найти, — и я найду. Я приеду к тебе, перееду в твой город, если нужно, сделаю что угодно, только дай нам этот шанс! — горячо проговорила я с таким отчаянием, словно от этого зависела моя жизнь. Хотя в тот момент мне так и казалось.       — Лер, ты не можешь строить свою жизнь вокруг меня. К тому же… Ты только начинаешь свой путь… в новом мире. Ты только начинаешь его исследовать. И ни к чему такие глобальные перемены только потому, что тебе сейчас кажется, что я — любовь всей твоей жизни.       — Ты прикрываешься этим благородством, просто чтобы не выглядеть сукой, которой плевать на то, что было? — со злостью проговорила я, стиснув зубы.       Лена поморщилась, но не стала отвечать агрессией на агрессию.       — Ты злишься, я знаю. Но ты несправедлива. Мне не плевать. И тебе это известно. И когда-нибудь ты поймешь, что я говорила правду. И более того, что я была права.       Я судорожно втянула воздух в легкие.       — Я знаю, что не хочу потерять тебя. И я умоляю: подумай об этом еще раз, — твердо проговорила я, упрямо стоя на своем.       — У меня есть к тебе просьба, — задумчиво ответила Лена, теребя бусинки на браслете.       — Я слушаю.       Я смотрела на ее брови, напряженно сдвинутые к переносице, зная, что выполню все, о чем ни попросит.       — Это так странно, — неожиданно улыбнулась она, — обычно, когда я говорила кому-то, что у меня есть просьба, я слышала в ответ вопрос: «Какая?» А ты всегда отвечаешь: «Я слушаю», будто готова приступить к делу несмотря ни на что.       — Потому что так и есть.       — Это мило, — кивнула она и вздохнула. — Я хочу попросить тебя… Мы можем поговорить обо всем завтра?       — Завтра?       — Да. Сегодня я не хочу ничего обсуждать. Сегодня я хочу… просто побыть с тобой. Вдвоем. А все разговоры оставить на потом.       — И мы обсудим возможность нашего общения? — уточнила я с замиранием сердца.       Она помедлила, но все же кивнула:       — Да. Но завтра. А сегодня… просто побудь со мной.       Я посмотрела в ее глаза, напоминающие цветом сухое вино, и поняла, что мне нравится этот план. Я сама мечтала оказаться с ней в моей комнате наедине, чтобы в последний раз ухватить то тепло, что она мне даёт. А тот факт, что у меня теперь есть надежда, что она пересмотрит свою позицию, и вовсе воодушевлял. Поэтому я поднялась на ноги, отряхнула джинсы и протянула руку, помогая ей встать.

***

      Мы не произнесли ни слова, пока шли к дому, пока поднимались, заходили в мою комнату. В полной тишине, разрезаемой лишь звуками поцелуев, мы снимали друг с друга одежду, торопясь прикоснуться к телу. В полумраке я оставляла легкие поцелуи на ее лице, нежно касаясь пальцами живота, шеи, бедер. Мои движения и поцелуи были обещанием, а взгляд — клятвой в вечной верности и любви, которую я приносила ей снова и снова. В первый раз мы настолько медленно занимались любовью, словно нарочно притормаживали себя. Как будто обе боялись, что ускорься мы немного, сделай более резкое движение — и время начнет течь быстрее, воруя и так те часовые крохи, что у нас остались.       Поцелуями я опускалась по ее телу от шеи к груди, животу, острым тазовым косточкам. Оказавшись между бедер, медленными круговыми движениями ласкала ее разгоряченную и влажную плоть, двигаясь ужасно неторопливо, но ритмично. По ответным движениям ее тела я видела, что наслаждение, начинающееся, как тлеющие угли, с каждой минутой разгорается все сильнее. Я знала, как и что нужно делать, чтобы доставить ей удовольствие. И у меня дух перехватывало от осознания своей силы и власти над ней. От понимания, что мне доступно что-то исключительное — то, что не удавалось ранее никому. И это возбуждало меня еще больше.       Когда я понимала, что она готова вот-вот взорваться, я останавливалась или меняла темп, чтобы продлить это блаженство. А когда уже решила дать ей возможность освободиться, она отодвинула меня, так и не дав себе кончить, и, перевернув нас, улеглась сверху, начиная делать то же самое, что и я.       Несколько долгих и сладких часов мы мучили друг друга, пока наши силы не иссякли. За окном вот-вот должен был начаться ненавистный мне рассвет, и мои глаза помимо воли слипались. А Лена, как назло, убаюкивала меня, поглаживая пальцами шею, пока моя голова лежала на ее плече.       — Я так боюсь потерять тебя, — прошептала я, из последних сил удерживая себя в сознании. — А еще больше я боюсь тебя забыть. Не исчезай, пожалуйста.       — Спи, солнышко, — тихо ответила она мне. — Просто спи.       Это ее «солнышко» в первые моменты раздражало. Она редко так называла меня — лишь в моменты особенной нежности, как я поняла потом. Хотя поначалу казалось, что это просто еще один способ напомнить мне о нашей разнице в возрасте. Но со временем стало ясно, что тут нет какого-то подтекста. Так она выражала свои эмоции. Ей нравилось это слово, — а мне нравилось все, что нравилось ей. И сейчас это «солнышко» меня окончательно добило. Я ощутила такую эмоциональную усталость от всех этих переживаний, что даже не смогла ничего ответить. Глаза закрылись, а сама я провалилась в глубокий сон, осознавая, что завтра у меня будет время убедить ее остаться в моей жизни.

***

      Когда я проснулась утром, Лены в комнате уже не было.