Одиноки дважды

Хорошо там, где нас не бывает, Где заботливо каждому лично Белым фартуком кровь вытирают, И не важно, что зло и цинично. Мы не видим того, что за кадром, Мы копируем тех, кто нас лучше, А реальность нам кажется адом. Быть собой — это блажь для везучих. SARA «Больно»

***

      Ши Цинсюань сбегал сколько себя помнил. Сбегал и прятался — в чужую одежду, в пустые дома, за свои улыбки. От божка-пустослова, от вечного братского недовольства, порой даже гнева, от едкого лицемерия небес. Разбрасывался ничего не значащими жестами внимания, улыбками, дружескими истинами, совместными вечерами и поднятыми чарками вина за чьё-то здоровье. Выделить кого-то в своём насыщенном досуге было бы весьма сложно, проблемы, радости, причины пить между собой у многих людей не так уж сильно разнятся. Ши Цинсюань легко вызывает доверие, легко слушает, и будто бы говорлив не менее, а то и больше любого из своих спутников, но что случайные смертные, что служители средних небес, что верхних не смогли бы вспомнить ничего, кроме самых общих вещей, даже если бы зачем-то вдруг попытались. Щедрый, общительный, эмоциональный, легкомысленный, понимающий, упрямый и ещё целый набор пустых характеристик. То, что надо.       Нельзя сказать, что он чувствовал себя несчастным — большую часть времени точно нет. Было весело, было достаточно дел, достаточно ответственности за последователей, за вверенные силы, земли, артефакты, были интересные разговоры и байки — и пусть, что новым знакомым можно было просто рассказать то, что уже было сказано множество раз до давно умершим или ушедшим. Ши Цинсюань любил свою должность, любил исполнять молитвы — не столько сам процесс, скорее то, как у его последователей жизнь становилась немного, но легче и лучше. У него всегда была хорошая компания, слава, обеспеченность и комфорт. Не было склизкого всепроникающего страха, как в детстве. Была семья — неслыханная роскошь и удача для верхних небес, несмотря на все трудности взаимодействия с братом.       Но в одиночестве накрывало. Отголоски злых пророчеств, навешивание на себя новых — чисто по привычке, потому что раз за плечом тишина, можно начинать говорить у себя в голове, и ещё потому что фразы, что медленно разрушают изнутри он слышит всё равно — в основном от брата, и это отчасти даже больнее любой нечисти — по любви больнее абсолютно всегда. Одно дело, когда твой страх — пища, другое, когда чужая забота встаёт в горле рыбьей костью и разбивает что-то важное внутри. Хотя вроде как не должна. Любимый, единственный брат, который был рядом с самого детства, куда бы и как не закидывала их судьба. Но ты никогда не будешь достаточно хорош, чтобы тобой были довольны.       Никогда не сможешь отплатить за всё сделанное, чтобы ты был здесь, а не вспорол себе живот или повесился во цвете лет, как делали абсолютно все до тебя. Брат спас, защитил — изволь быть благодарен и ценить. Изволь не открывать рот на его друзей, его сомнительные дела, молчи, молчи, молчи. Если не получается — тогда в ссорах с единственным дорогим родственником виноват лишь ты один. Ши Цинсюань старается молчать, но далеко не всегда получается, и больно, так больно потом — по живому без ножа. Унизительно, как будто ему всё ещё семь, и его надо запирать, если он не слушается, как будто, нормально при всём честном народе делать из него ребёнка, просто потому что он младше. Брат, вероятно, не понимает, заботится, как привык, не осознаёт, что именно не так, и не со зла. Просто не замечает, что не он один давно уже вырос.       Ши Цинсюаню кажется, многие вещи брат делает в том числе, потому что его друзья на него плохо влияют. Особо грустными вечерами думает — вот бы они исчезли. Так думать нельзя по многим причинам — в частности по той самой, которая говорит: «Каждый, кто вознёсся — достоин». Мерзкий червячок внутри спрашивает, почему тогда достопочтенные Мингуан и Линвэнь не считают достойным его самого, тыкая во все огрехи и смелые слова как нашкодившего котёнка. Неудивительно, что брату сложно разглядеть в нём кого-то ещё, учитывая, что влияние опухолей друг на друга достаточно велико. Неудивительно, что брат убивает людей по прихоти — шепчет ещё более едкий голосок, почему-то тоном Пустослова. В такие моменты у Цинсюаня начинает болеть голова и портиться настроение так, что никакие улыбки и песни под вино не спасают.       Тогда его частенько спасает Юйши Хуан, пускает без вопросов в свои владения, вместо опостылевшего вина наливает горячий чай, собранный тут же недалеко в её полях. Она — тот человек с которым ему комфортно молчать. И говорить, впрочем, тоже — жаловаться на жизнь, смеяться с неурядиц. Получать тепло и заботу — как могла бы заботиться, наверное, старшая сестра, на Ши Уду не похожая вовсе, но безмерно любимая. Вечность в её домике в компании её самой, тихого её смеха, чая, слуг, душевно заботящихся о своей госпоже без опостылевшего раболепия, иногда казалась картинкой исключительно идеальной. В этом всём так легко забыться. К несчастью, у них обоих много работы, у Ши Цинсюаня своя жизнь, и притащить её к подруге на порог он не может — прогонит старой метлой и будет права.       На самом деле, даже их посиделки явление нечастое. Сама повелительница дождей не покидала свои земли без нужды, Цинсюань почему-то, несмотря на всё своё нежное отношение, не приходил пока совсем не распирало потерянностью и отчаянием изнутри. Как будто у их совместного тепла был какой-то лимит, и к краю лучше было не приближаться. Глупость несусветная, но Ши Цинсюань так и не научился приходить просто так за все года, что они знакомы. Может быть, во всё остальное время им просто нечего будет друг другу сказать. Юйши старше его на несколько сотен лет, она улыбается тепло, говорит: — Может, тебе будет лучше подружится ещё и с кем-то из ровесников? Она делает это не как брат, это не злит, но никто из богов его поколения не интересен Цинсюаню в должной мере — их как облупленных можно узнать буквально после второй-третьей совместной прогулки или первой попойки — и весь потенциальный интерес моментально угасал, рассыпался холодной золой.       Когда возносится Мин И, Ши Цинсюань зол и растерян из-за очередной ссоры с братом, поэтому даже не выходит поздороваться, хотя до того считал нужным приветствовать новичков. А потом познакомится всё не получается, даже чисто формально — слишком уж новый бог погрязает в делах, пропадает неизвестно где. Ши Цинсюань его не ищет — рано или поздно жизнь их столкнёт всё равно, и любопытство будет успокоено. В целом, конечно, повелители стихий интересуют его более всех остальных богов, они наиболее родственны его существу, а потому притягательны, но по большому счёту от нового божества он всё равно ничего не ждёт.       Жизнь сталкивает их в лице Цзюнь У, и Ши Цинсюань присматривается поближе. Настолько закрытых в себе людей на небесах мало — обычно для вознесения нужно быть деятельным и активным, успешным в взаимодействии с людьми, с обществом в целом, и всё такое, но, конечно, они есть, обстоятельства жизни и вознесения всё ещё бывают достаточно различными. Ещё меньше настолько же колючих характером, как Мин И, но это почему-то не отталкивает. Возможно, потому что ему не грубят по-настоящему, и потому что он очень любит поговорить, но не любит надоедать, и в кое-то веке не чувствует раздражения от собеседника. Настоящего раздражения, конечно, а не выразительного ничего не значащего, что маской прилипло к чужому лицу. Редко кто-то говорил ему что-то плохое, но Ши Цинсюань знал, что люди устают от его активности и разговоров, и свою энергию очень старался дозировать и контролировать. Теперь же ему хотелось бы увидеть что-нибудь ещё. Подсмотреть, от чего загорится чужой взгляд. По крайней мере, им обоим вроде комфортно вместе, пусть они и не чувствуют себя достаточно уверенно. Мин И не пытается вежливо переводить темы, но довольно явно и быстро обрывает разговор, если не хочет его вести. Это довольно удобно и добавляет определённости. Так что, какое-то время спустя они, вероятно, смогут стать неплохими приятелями, если приложить достаточно усилий.       Подкуп едой даже звучит забавно, и Ши Цинсюань не может удержаться — он вознёсся в шестнадцать, а насмеяться вдоволь не успел и того ранее. Небеса достаточно одинокое место, и мало кто здесь радуется чему-либо со всей искренностью. Мин И еде — да, пусть не ярко, но яркие эмоции в принципе не про него, а Ши Цинсюаню всё равно совсем несложно озаботиться этим дополнительно. И он понимает, что у совсем молодого божества просто нету столько последователей, чтоб вдоволь радовать себя самому. Ши Цинсюань позволяет себе забавляться, не загадывая ничего наперёд, редко и практически бессмысленно — набиваются в друзья обычно немного иначе, он же даже диалог пытался начать всего пару раз и не слишком настойчиво. От брата он свою маленькую радость утаивает — у того растрата ресурсов на знаки внимания уместна только если от человека ты чего-то ждёшь, а слушать нотации и недовольство не хотелось. Он же заслуживает своей крохотной тайны, пусть и на короткий срок, верно? И подарки отправлять тем, кому действительно хочется, а не надо ради связей. Праздники должны быть веселыми, в конце концов. Радость приносить, а не заставлять чувствовать себя полностью заложником положения. Хоть немного.