У берегов

      — Ну, бро, вставай.       Нетейам спал. Или притворялся, что спал, хотя это было совсем не в его характере. Ло’ак толкнул его в бок и раздражённо вздохнул, когда старший брат только подогнул поближе к груди ноги, огибая бёдра юрким хвостом, желая лишь одного — укрыться от назойливых касаний и вернуться в дремоту.       Сегодня был особенный день — Ронал родила близнецов прошлой ночью, а это значило, что весь клан начал готовиться к ритуалу приветствия малышей. Джейк и Нейтири ещё поутру ушли поздравлять Тоновари и помогать с приготовлениями, Кири и Тук ускакали с Ротксо собирать прибрежный ил, а сам Ло’ак должен был встретиться с Циреей, чтобы сплести вместе с ней корзину для празднования. Но Цирея уже наверняка ждала его возле охотничьих угодий, а Нетейам так и не собирался просыпаться.       Прошло всего несколько затмений после битвы с небесными людьми. Новые раны ещё не успели зажить и замыться, а в памяти были живы воспоминания о пережитом ужасе. Но время неспешно двигалось вперёд, подталкивая их в спины шагать дальше, с ним в ногу, и клан Меткайина постепенно просыпался от своего кошмара. Скорое рождение малышей было добрым знаком от Эйвы и сопровождалось началом чего-то нового. С их первым плачем воздух наполнился надеждой на светлое будущее, которое чуть не вырвали с корнем из их рук. Улыбки постепенно возвращались на лица жителей рифа.       Но не всем свежим шрамам дано затянуться.       — Бро! — Ло’ак пихнул старшего в бок, расталкивая. Тот пропыхтел, спрятал лицо в сгибе локтя и совершенно чётко дал понять, что не имеет желания возвращаться в реальность. Младший Салли обречённо рычит — он просто не может уйти, не получив нагоняя от отца за то, что оставил своего больного (на самом деле, почти окрепшего, но Джейк и Нейтири так не думают) брата без присмотра. После случившегося на корабле глава семейства не спускал со своего первого сына глаз, и вся гиперопека, ранее направленная исключительно на шаловливого Ло’ака и любопытную Тук, ловко сменила курс в сторону Нетейама. Ло’ак был этому рад и не рад одновременно: теперь отец не сильно шугал его за проступки и косяки, но упорно настаивал на том, чтобы Ло’ак не оставлял своего старшего брата без надзора ни на секунду, пока он полностью не оправится. Отец тогда сказал, что Ло’ак «наломал дров», и именно он должен это сделать. Тсахик отпустила Нетейама из-под своего крыла, но строго-настрого запретила ему стоять, сидеть и даже лежать на левом боку. В целом — как-либо шевелиться. Он мог только поднимать голову и разговаривать, но всё также временами подтрунивал над своим младшим братом, и все приняли это за хороший знак. Нетейам шёл на поправку, однако лишь спустя неделю Ло’ак понял, как сложно ему было няньчиться с ним всё то время, пока он сам пытался сбросить братскую и отцовскую опеку со своих плеч. Только Нетейам никуда не ходил и не встревал в передряги, лёжа на своём спальном месте круглые сутки, в отличие от Ло’ака, которого днём с огнём не сыщешь. Первые пару дней он нуждался только в перевязке, разговорах о том, что происходит снаружи, редких гостях вроде Циреи и Ротксо и относительной тишине, потому что спал он действительно много. Младшему было сложно, ведь надзор за братом означал, что у него практически не оставалось времени на встречи с Циреей и Паяканом, и если первая сама навещала их время от времени, то второй — нет.       Половина месяца пролетела незаметно.       — Чёрт, — лесной на’ви встаёт с колен, уже готовый примиряться с мыслью, что дочь Ронал наверняка отправилась плести эти несчастные корзинки без него, расстроившись.       — Эй, skxawng. Не скис ещё в сиделках быть?       Аонунг появляется на пороге, как гром среди ясного неба, самое последнее, что сейчас хотел бы увидеть Ло’ак. Он издает звук, похожий на «аргх», закатывает глаза и смотрит на сына Тоновари, явно не ожидавший такого гостя с утра пораньше.       — Какой танатор тебя принёс, рыбья башка? — лесной на’ви складывает руки на груди, а его хвост раздражённо вырисовывает полукруги где-то возле икр. Он глядит на Аонунга выжидающе, скривив бровь, пока тот стоит на входе с корзиной, полной каких-то кожаных лоскутов, а на его лице играет довольная ухмылка.       — Сестра просила заглянуть. Ждёт тебя у угодий, — он отодвигает занавесь и уверенно проскальзывает внутрь хижины, чувствуя себя её хозяином. Украдкой поглядывает за его спину, как прожорливый илу.       Ло’ак замялся. Он никак не мог предупредить Цирею о том, что не сможет помочь ей сегодня, поэтому, очевидно, она всё ещё ждала его. Даже попросила Аонунга зайти к нему. Дочь Ронал всегда дожидалась, даже если Ло’ак опаздывал, поэтому сегодняшний день, такой особенный для семьи Оло’эйктана, не стал исключением. Младший сын Салли почувствовал себя виноватым, а его уши прижались к черепу.       — Можешь возвращаться, я сегодня пас. Не могу оставить его тут, да и разбудить тоже, — он кивает на спину своего брата.       Аонунг молча гнёт безволосую бровь, бросив скептический взгляд на младшего Салли, одним своим видом так и говоря, мол, серьёзно, Салли? Ло’ак терпеть не мог, когда этот рыбий придурок начинал строить такие рожи, поэтому у того заходили желваки от желания поскорее спровадить незваного гостя прочь из лачуги. Лесной начинал злиться.       — Слышь, Аонунг, тебе заняться нечем? Подготовка в разгаре, так найди себе дело, чего ты тут трёшься, а?       На что сын Тоновари только шире усмехается, прикрывая лазурные глаза. Он явно пребывает в приподнятом настроении — оно и ясно, не каждый день у тебя рождаются братья. Ещё и двое сразу. Он делает широкий шаг, чтобы, наконец, оказаться в центре хижины, прямо перед лицом Ло’ака, и впихнуть корзину ему в руки.       — Вперёд. А я с этим, — кивает на спину Нетейама. — посижу. Заставишь Цирею ждать? — он вскидывает подбородок и смотрит на него сверху вниз. Ло’ак знает этот жест — берёт на «слабо». Но шестерёнки в его голове тут же начинают шевелиться: отец же не будет ругаться, если он оставит Нетейама с кем-то, правильно? Совсем ничего, если этим «кем-то» будет Аонунг? Какая, в конце концов, разница?       — А тебе-то что? — Салли грубо выдёргивает корзинку из широких бирюзовых ладоней, прижимая к своему боку, как будто это было какое-то сокровище. — Захотел примерить роль сиделки? Тренируешься? Тебе не понравится, skxawng. Мой брат для этого не подходит.       — Забей. Неужели я не могу побыть просто хорошим братом? — и разводит руки в стороны. В этом была своя доля правды: Аонунг искренне заботился о своей сестре, хотя никогда не лез в её дела. Но этот skxawng Ло’ак то и делал, что расстраивал её такими глупыми вещами, как будто совсем не замечая желания его сестры поскорее создать с ним тсахейлу. Это было яснее дня и яснее воли Эйвы, но Аонунг думал, что Цирея явно переоценивает умственные способности этого идиота, раз её взгляд упал именно на него.       Но кое-что, кроме правды, также было в этих словах.       Ло’ак молчит с секунду, прежде чем обречённо рыкает и, хмыкнув в сторону брата Циреи, обходит его и двигается к выходу. Аонунг гнёт губы в победной улыбке, но младший сын Салли уже не видит этого, когда теряется в проходе и спешно ускользает из семейной хижины. Сын Тоновари оглядывается через плечо, но успевает застать только чёрный кончик тощего хвоста и сверкающие пятки.       — Ни за что не поверю, что ты остался здесь, чтобы следить за мной.       Конечно, Нетейам вряд ли мог не проснуться от шума, который навели эти двое, споря друг с другом. Аонунг переводит на него свой взгляд и видит, как лесной на’ви уже не повёрнут к нему спиной, перевернувшийся всем телом, а приподнимает корпус на ладонях, сгибаясь в талии так, как не гнётся ни один прут. Его лицо выглядит сонным — один глаз слегка прищурен, словно ему в зрачки светили факелом. Хвост Нетейама вытянулся вдоль ног и мазнул по лодыжке, затерявшись за пяткой.       Проследив за этим зрелищем, всё, что смог сделать Аонунг впоследствии — это нахмурить брови и отвести взгляд, делая вид, будто заметил какую-то интересную вещь и ему в срочном порядке нужно её рассмотреть. Сонный Нетейам — не равно невнимательный Нетейам, поэтому он плавно, — как и двигаются обычно эти «лесные», стоит тем оказаться в месте, где нет воды или песка, — словно подкрадываясь, встаёт со своего лежака, чтобы направиться к нему.       Ох, ma Eywa.       — Раз ты не спал, то услышал, почему я здесь, — Аонунг делает мелкий шаг назад — ему совсем не хочется сокращать расстояние между ними. Он по-хозяйски огибает Нетейама, выдерживая дистанцию в добрый метр, и садится возле импровизированного котла для приготовления еды, опустив локоть на согнутое у груди колено. С его лица тут же сползает усмешка — старший из сыновей Салли всегда заставлял его понервничать, пусть сам он никогда в этом и не признается. Нетейам оглядывается и выглядит слегка удивлённым, но не подаёт виду, вместо этого протягивая руки к подвязанным за нити водорослям возле занавеси, которые были высушены специально для приготовления лечебного варева.       — Не думаю, что ты бы перестал быть хорошим братом, если бы не подыгрывал им. Разве тебе это нравится?       У Нетейама тоже есть сестра, поэтому ему не составило труда представить себя на месте Аонунга. И хотя он прекрасно знал о некоторых чувствах к Кири от Паука, также он видел, что та совершенно не рассматривает его с этой точки зрения. Честно говоря, Нетейам вообще не был уверен, рассматривает ли его сестра хоть кого-то в роли своего будущего партнёра, кроме морских рыб или прибрежного ила, с которыми она любит проводить большую часть времени, когда никого не остаётся вокруг, но всё же тем, кто чаще вызывается составить ей компанию, оказывается Ротксо. Во-первых, в отличие от Паука, он был на’ви, а не человеком. Паука ни в коем случае нельзя сравнивать с отцом, ведь у того хотя бы был аватар, чтобы ассимилироваться, а Паук, пусть и вырос с ними, не способен ни установить тсахейлу, ни продолжить род. Чего таить — он без маски и минуты не продержится, каким бы хорошим другом и братом он для них не был. Нейтири была в чём-то права, но Нетейам никогда не отвернётся от него, потому что продолжал считать своим братом. А, во-вторых, Ротксо, кажется, единственный, с кем Кири проводит столько времени под водой, и ни разу он не подвёл её. Всё, что он делал — это заставлял её смеяться, пока они вдвоём ездили верхом с компаньоном в виде Тук, и Нетейам был доволен, наблюдая за ними с берега ещё до того, как оказался ранен. Они выглядели счастливыми, поэтому он не чувствовал чего-то неправильного, когда представлял Ротксо в роли её партнера. Он достаточно надёжный и никогда её не задирал. Наверное, он был единственным местным на’ви, с которым она так сблизилась. Она даже никогда так не общалась с Циреей, хотя они обе девочки, и им есть о чём поговорить. О парнях, например. Разве Кири действительно никого не видит, в то время как её видят как минимум двое?       Нетейам действительно мог понять Аонунга, потому что он вряд ли стал бы вмешиваться в дела своей сестры. Более того, если Нетейаму Ротксо хотя бы нравится, то Аонунгу Ло’ак — нет, поэтому мотивы его поступков остались для Нетейама загадкой.       — Я не хочу лезть, но я вижу, что Цирее нравится этот придурок. А он только и делает, что косячит, — Аонунг раздражённо хмыкает, ему определённо не нравился этот задушевный разговор со старшим сыном Салли. — Я не хочу, чтобы она была расстроена в этот день.       Конечно, Нетейам слышал, что у тсахик родились долгожданные близнецы. Весь клан не спал, ожидая хороших новостей от жены вождя, когда вечером у неё случились схватки и её отвели в их семейную хижину, после чего до глубокой ночи никто не знал, всё ли в порядке с ней и её малышами. Какая радость осветила племя, стоило только Тоновари выйти из хижины и гордо огласить, что у него родились сыновья. Он выглядел уставшим и измотанным, но от того не менее счастливым, его глаза были красными, но светились от подступивших слёз. Он был вождём, однако даже самый крепкий воин заплачет, словно ’eveng, когда на свет появится его продолжение. Его плоть и кровь, благословлённая на жизнь самой Эйвой. Они оба когда-нибудь пройдут через это ощущение, когда на свет появятся их первенцы. Это большое счастье и большой праздник во всём клане, поэтому, наверное, в ту ночь не спал никто. С этой минуты все начали готовиться к празднованию, а тсахик уже наверняка сочинила приветственную песнь на рождение своих детей, держа их в своих руках, и пела им, словно колыбельную.       Старший сын Салли коротко кивнул.       — Поэтому ты решил провести этот важный день со мной, правильно? — он весело улыбается, взмахнув хвостом у своих ног. — Аонунг, я вовсе не беспомощный. Вон, я уже могу двигаться. Тебе не обязательно пасти меня, словно тапира.       Плавное спокойствие внутри хижины рассеивает его гортанный смех. Настроение у Нетейама было хорошее, хотя он не знал, как вести себя рядом с Аонунгом, учитывая все их прошлые стычки. Поэтому его хвост неспокойно елозил по ногам чернявым кончиком, пока он, склонившись над засушенными водорослями, выбирал красивые листочки, которые не были выдернуты с корнем, шурша ими и пытаясь хоть как-то рассеять эту непонятную неловкость, тревожащую его сердце.       — Нельзя видеть тсахик и братьев до приветственной церемонии, отец занят другими делами, а остальные справятся и без меня, рук достаточно, — отрезал старший сын Тоновари, и сказать на это действительно было нечего. Они оба видели, как рифовые на’ви носятся по берегу с корзинами, сетями и украшениями, едва не врезаясь друг в друга, и Аонунгу даже пару раз показалось, что он слышал голос мутантши, на которую променял его лучший друг. Теперь они совсем не охотились вместе, как это было раньше. По крайней мере, теперь он знал, что если слышит голос Кири, то где-то поблизости должен быть Ротксо, а если видел Ротксо, то где-то совсем рядом была и Кири. Эти двое, будто склеенные, проводили друг с другом больше времени, чем Цирея и Ло’ак, чувства которых друг к другу хотя бы были прозрачны, как вода во время штиля. От наблюдения за этими парочками у Аонунга постоянно крутило живот и давило в груди.       Нетейам выдал на это короткое «хм» и сел подле Аонунга, повернувшись к котлу, чтобы взять в руки стоящую рядом плошку, сделанную будто бы из глины, и измельчить в неё засушенные водоросли. Его уши были сосредоточенно прижаты к голове. Только после долгого рассматривания лесного на’ви на таком близком расстоянии Аонунг понял, что на нём не было его привычных украшений вроде плотного и широкого ожерелья на шее и ещё каких-то деталей. На нём была только набедренная повязка. Этот факт лишний раз доказывал, что за всё это время Нетейам ни разу не выходил из хижины, хотя уже мог ходить и чувствовал себя вполне стабильно. Он всё это время был тут, запертый отцовской заботой и запретами тсахик, не имея возможности выйти наружу и почувствовать ветер в своих волосах и морскую прохладу на бёдрах, только слыша, как снаружи жизнь течёт своим чередом. Так и не увидев, что после битвы с небесными людьми за спасение тулкунов деревня вдохнула свежий воздух в свои лёгкие и зацвела. Многие уже освободили место в своих песенных нитях для новой бусины.       — Раз можешь ходить, то чего не выходишь?       Рука Нетейама замедлилась, перемешивая мазь после того, как он залил её небольшим количеством воды.       — Думал, что если я куда-то выйду с Ло’аком, то он опять ввяжется в какую-нибудь историю, — он усмехнулся, отведя взгляд от плошки к глазам Аонунга. — Он может считать, что присматривает за мной, но это не так.       Аонунг врезается в глаза Нетейама, как в скалу, которую не заметил, будучи верхом на илу. Неожиданно, с болью, которая разрастается по телу не сразу, пуская свои противные пульсации по каждой клетке организма. Он первым прерывает хрупкий контакт между ними, опуская глаза на чужие губы, неловко о них запнувшись, а потом на шею, грудь и, совершенно запутавшись в траектории, на живот. Только спустя мгновение он моргает, чтобы, собрав себя в кулак, упереть взгляд на плетёный древесный пол. Нетейам плавно водит хвостом по этому самому полу, что выдаёт все его мысли, и от этого он коротко сглатывает, чувствуя себя каким-то идиотом, который самолично открыл живот кровожадному хищнику. Они не понимают, что происходит, но Аонунг чувствует себя так, будто готов уплыть отсюда куда угодно, как можно дальше, чтобы не дышать этим воздухом, от которого сердце тянет в сладком и немного болезненном волнении, а в животе переворачиваются органы, стоит ему только взглянуть туда, куда он смотреть не должен.       «Ну же, Аонунг, соберись. Что с тобой, чёрт возьми?»       Нетейам прижимает уши к голове и опускает её к своей раздавленной мази из водорослей. Эта неловкость душит его, но он не понимает, откуда она взялась. Только внутри живота что-то щекочет и волнуется, как будто он снова взбирается в горы Аллилуйя, чтобы седлать своего икрана во время обряда Икнимайи.       Хвост по-прежнему живёт своей беспокойной жизнью, не спрашивая разрешения хозяина на такие активные и заметные размахивания. Когда Аонунг приходит в себя, он успокаивает своё дыхание, как учил его отец ещё в самом детстве, и как Цирея учила этих лесных, когда они только познавали путь воды, глубоко вдыхая и выдыхая, успокаивая своё беспокойное сердце. Это помогает немного, а потом чужой тощий хвост касается его колена, и тысяча морских медуз жалят его грудь так, что к горлу подскакивает всхлип, который он безжалостно давит внутри себя. Кожа на хвосте мягкая, гладкая — Аонунг успевает осознать только это и нахмуриться, прежде чем выкидывает на выдохе:       — Не хочешь пройтись?       От этого предложения Нетейам заинтересованно вскидывает подбородок, возвращаясь глазами к Аонунгу, и бусины на его косах звенят друг о друга, сталкиваясь, когда он совершает это резкое движение. Когда Аонунг спрашивает старшего сына Салли об этом, тот уже делает первый мазок по своему еще не до конца зажившему ранению, но тут же останавливается. Аонунг продолжает:       — Когда ты закончишь.       Конечно, Нетейама не пришлось уговаривать. Аонунг, пусть и был таким же вспыльчивым, как и его брат, но всё равно имел немного другой темперамент. Нетейам был уверен, что ему не придётся разнимать его с кем-нибудь или искать по всей деревне, поэтому он охотно согласился. Наскоро расправиться с мазью не вышло, и, когда Аонунг совершенно неожиданно предложил свою помощь в этом, Салли не смог отказаться.       Нетейам быстро справился с ранением спереди, но пуля прошла насквозь, благо, не задев жизненно важные органы, вроде сердца или лёгких, поэтому на спине, сверху, также была рана, которая заживала чуть медленнее. Он вручил Аонунгу плошку с мазью, а сам развернулся спиной. У него не было причин не доверять ему это дело, и Нетейам собрал свои косы и отвёл в сторону, открывая сыну Тоновари обзор на шрам, который всё ещё был красным и своим видом напоминал углубление, как будто кожу в этом месте просто всковырнули. Руки Аонунга оказались большими, но дело было не только в его плавниках вдоль запястья. Сами его пальцы были крупными, как и ладони. Он широко подчерпнул мазь двумя пальцами и коснулся тёплой кожи, растирая лекарство круговыми движениями, вокруг шрама и поверх него, делая это так осторожно, что Нетейам даже начал испытывать от этого приятные ощущения, разрастающиеся по всей спине. Шрам не болел на уровне кожи уже достаточно дней, но приносил дискомфорт, если он отводил это плечо в сторону. Нетейам не видел выражения лица Аонунга, и последний был несказанно благодарен Эйве за это, потому что иначе он бы точно опрокинул эту плошку с мазью Нетейаму на голову и сбежал в воду. Румянец на его щеках катастрофически быстро распространился на все лицо и даже уши, заставляя их гореть. Он чувствовал в своих движениях по чужой чудаковатой коже что-то интимное, но грузно хмурился и шипел на себя за этот стыд. Аонунг подцепил зубами щёку изнутри и со всей силы закусил её, чтобы успокоиться.       Они справились с этим быстро. Пока Нетейам, поднявшись, быстро надел на себя недостающие предметы одежды, вроде украшения на шею, Аонунг следил за его хождениями по хижине хмурым взглядом. В его разуме бушевал шторм, а грудь продолжали жалить медузы, когда он смотрел на резвые движения Нетейама.       Он настоящий воин. Смелый защитник. Будущий Оло’эйктан, как и сам Аонунг. Они оба пойдут по стопам своих отцов совершенно разными путями. В этом воля Эйвы, так отчего его сердце так ноет? Нетейам — мужчина, крепкий, как камень, но отчего гнётся так, что в животе всё переворачивается? Аонунг не знает. Аонунг просто запутался.       Бестолковое наваждение.       — Идём.       Нетейам широко взмахивает синим хвостом и, не дожидаясь Аонунга, выходит из хижины. Свежий воздух тут же облизывает его лицо. Нетейам улыбается, замерев, и сын Тоновари замирает следом за ним, отодвинув занавесь хижины, чтобы выйти.       — Я и забыл, как это приятно, — лесной глубоко вдыхает, чуть задержав дыхание, и с особым удовольствием выдыхает, обернувшись на Аонунга. — Церемония ещё не скоро?       Аонунг вздёргивает уши, показываясь из семейной хижины Салли, ступая следом.       — Как стемнеет, — Альфа-Центавра медленно убывает на безоблачном небе Пандоры, а это значит, что до церемонии осталось всего несколько часов. — Там должны присутствовать все.       Как бы невзначай добавляет Аонунг. Нетейам точно не пропустил бы такое событие, потому что это было бы признаком дурного тона по отношению к вождю и тсахик, но почему-то хочет услышать согласие от старшего сына Салли своими собственными ушами.       — Знаю, — он согласно кивает, когда ловко спрыгивает с навеса для передвижения над водой прямо на прибрежный песок, сразу же зарываясь пальцами в приятную прохладу. Он скучал по свободе, будто бы действительно пробыл в настоящем заточении. Конечно, Нетейам не собирался пропускать церемонию приветствия двух новых жизней в этот мир.       Несколько часов пролетели так быстро, что Аонунг и Нетейам вернулись в реальное время только после сигнального горна, оповещающего о скором начале. На’ви неспешно начали подтягиваться к центру деревни, и это никак не могло пройти мимо них, хотя, если бы кто-то вставил в их уши затычки, за плетением рыболовной сети, одной на двоих, они бы всё пропустили. Конечно, церемония бы не началась без одного из сыновей Тоновари, который был важным элементом в этом действе, но опоздание было бы просто оскорбительным. Нетейам не мог плавать из-за своего плеча, поэтому на берегу их быстро прибрали к рукам местные ремесленники: семья лучшего охотника деревни едва успевала сплести несколько ритуальных рыболовных сетей для обряда, украшенных разными бусинами из рыбьих костей, зубов глубоководных хищников, ракушек и кораллов, поэтому найденные руки очень помогли им закончить вовремя.       — Ай да Аонунг, ай да Нетейам! — радостно восклицала жена ремесленника, разглядывая получившуюся сеть. — Мастера! Как умело вы справились! Спасибо! — она улыбалась так, будто действительно видела нечто потрясающее, а не кривую рыболовную сеть с одной стороны и более ровную — с другой, где и как попало украшенную разными деталями. Нетейам, сидящий на корточках, низко уронил голову, вздыхая, так, что его косы снова характерно цокнулись друг о друга из-за деревянных бусин. Аонунг лишь усмехнулся, вставая с песка. Они разделяются, когда толпа перед ними огибает полукругом центр деревни. Нетейам находит глазами отца с матерью, а рядом с ними — Кири с Ротксо, Тук и Ло’ака, который улыбался вслед уходящей Цирее. Та, в свою очередь, помахала ему рукой, улыбаясь в ответ, но, увидев ступающего к ней Аонунга, быстро переключила своё внимание. Вдвоём дети вождя затерялись в толпе, чтобы встать рядом с отцом.       — Нетейам! — глава семейства Салли, завидев своего сына, тут же притянул его к себе для старого-доброго отцовского досмотра. Ло’ак успел их успокоить, в противном случае старший Салли давно бы разразился грозовой тучей над их головами с нескончаемым потоком вопросов, а следом — с нескончаемым потоком нравоучительных тезисов. Видимо, то, что они увидели, как Нетейам и Аонунг подошли вместе, заставило их действительно поверить словам своего младшего сына, который вполне был способен на какую-нибудь авантюру, лишь бы удрать куда-то. По крайней мере, они так думали.       — Отец, мама, — Нетейам кивает.       — Ты в порядке, сын? — только и спрашивает Джейк, вскинув голову Нетейама, когда взял того за подбородок и потянул вверх, дабы рассмотреть рану. Его взгляд смягчился ещё сильнее, когда он заметил нанесённую мазь. Он убрал свою руку, рассеивая ненужное беспокойство.       — Я в норме.       — Мама с папой думали, что Ло’ак их обманул, — как бы невзначай сказала Тук, хитро улыбаясь. Джейк и Нейтири одновременно прижали уши и почти хором прошипели: «Тук!», а Ло’ак только разочарованно цокнул языком и сложил руки на груди. Ему это определённо не нравилось, но возмущался он значительно меньше, как будто бы привыкший к такой репутации, либо просто-напросто думающий об этом куда меньше, чем раньше. Тук, весело прикрикнув, подбежала к Нетейаму и обняла его за ногу. — Нетейам, ты можешь ходить!       — Ха-ха, Тук, меня ранили в грудь, а не переломали ноги, — он треплет её по голове, прежде чем поднять голову на разливающуюся по воздуху музыку. Спустя несколько минут церемония началась. На’ви замолкли.       Центр деревни представлял собой небольшой свободный участок на песке посреди деревни, на месте которого не было никаких построек. Он был узким по отношению к разросшемуся по бокам поселению, но длинным по отношению к воде, поэтому рифовые на’ви расцепили полукруг, услышав музыку, и встали вдоль условной аллеи, так, что первые на’ви друг напротив друга стояли практически у чьих-то хижин, а последние касались воды, и об их ступни бились мягкие волны. Первыми на’ви были Аонунг и Цирея, вставшие лицом друг к другу, самые близкие родственники, которые, вместе с отцом и матерью, должны были встретить малышей. Их тела и лица были плотно изрисованы замысловатыми серыми узорами, которые напоминали волны, и этот рисунок отличался от клановых татуировок, которые набивали рифовые на’ви, когда становились взрослыми. Узор на брате и сестре был плавным, без чётких и резких линий, огибая каждую мышцу и каждую косточку так, как будто он укутывал их тело вместо какой-нибудь накидки. Точки на телах ярко светились, напоминая звёзды.       Нетейам украдкой поймал глазами лицо Аонунга, освещённое горящим в темноте кораллом и илом. Аонунг, будто почувствовав кожей малейшее дуновение ветра, которое донесло ему о чужих глазах, глядящих на него, повернул свою голову в сторону Нетейама. Тот стоял совсем недалеко, напротив, всего несколько на’ви разделяли их, но, заметив чужой встречный взгляд, старший сын Салли тут же испуганно прижал уши и отвернулся. Его хвост несколько раз очертил полукруг за его спиной, а после обвился вокруг ноги, и Нетейам почувствовал себя так, будто сделал что-то неправильное. Его губы поджались, а брови сошлись на переносице в жалобном выражении лица, ведь Нетейам чувствовал себя по-настоящему жалко. Сердце в его груди заскулило и забегало. Почему он отвёл взгляд, будто вор? Грудь ошпарило кипятком с такой силой, что он ощутил, как ноет его шрам, а в памяти подло вспыхнули касания этого рифового на’ви, когда он растирал мазь по его ране, оглаживая кожу по кругу, делая больше, чем следовало бы сделать. Нетейам туго сглотнул, желая успокоить своё разбушевавшееся воображение как можно быстрее. Почему он всё это чувствует?       — Меткайина! — грозный голос Оло’эйктана разорвал поток мыслей в голове Нетейама. — Да здравствует день, когда Эйва приняла в свои объятия двух моих сыновей!       Он широко взмахнул копьём, готовый вонзить его остриём прямо в небо. Отец, готовый охотиться за самими звёздами, чтобы подарить своим детям безопасную жизнь. Тоновари и Джейк Салли действительно были так похожи: два отца, которые сделают всё, лишь бы жила их семья.       Оло’эйктан рифового племени отошёл в сторону, чтобы его тсахик вышла в центр, в самое начало импровизированной аллеи, с двумя детьми в объятиях. Они не кричали, спокойно лежа на руках своей матери, чувствуя себя в абсолютной безопасности, ощущая её запах и цепляясь маленькими светло-бирюзовыми пальчиками за её длинные кудрявые волосы и украшения. Жители деревни издали громкий клич, полный гордости, и тсахик передала одного сына своему мужу, оставив второго у себя. Ронал выглядела спокойно, однако её ладонь успокаивающе поглаживала малыша по голове с чёрненькими редкими волосами.       Мягкая улыбка тронула лицо Нетейама.       Вождь сделал шаг вперёд — тсахик повторила за ним. Мать и отец делали мерные шаги в сторону воды, а на’ви в произвольном порядке начали класть руки им на плечи, образуя живую цепочку. Все шли вслед за представителями клана, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, от чего точки на их телах начали пульсировать. Они закрыли глаза, и когда Нетейам вошёл в эту цепь, положив руку на чужое плечо и почувствовав, как кто-то кладёт свою — на его, он почувствовал, как тепло разливается по всему его телу, согревая. Как из ртов жителей рифов вырывается единая, слаженная мелодия, мягкая песня из десятков голосов, как пульсирует кровь в венах, распирая их, окутывая единением. Будто дрейфующий на волнах, Нетейам закрыл глаза, когда рука на его плече слегка скользнула вниз, а потом вверх, ближе к шее. Она была такой горячей, что кожа под ней кипела, а хвост расслабленно болтался меж ног. Большой палец надавил на седьмой позвонок, проминая его, разглаживая, массируя. Нетейам коротко выдохнул, слегка опуская голову, и чужая рука скользнула в волосы, к затылку, обхватывая основание косы, из которой шёл нервный отросток для установления тсахейлу. Большие пальцы обхватили его и слегка растёрли, от чего хвост старшего сына Салли слегка дрогнул, а сам он прикусил губы. Что же ж это за чертовщина такая?       Цепочка остановилась. Ронал и Тоновари опустились на колени перед морем, держа младенцев в нескольких сантиметрах над водой.       Рука медленно, нехотя, тягуче оторвалась от его затылка, отпуская косу. Нетейам открыл глаза, выходя из липкого транса, но, когда он это сделал, то размазанно увидел, как из-за его спины к воде выходит Аонунг. Янтарные глаза расширились.       Сердце в груди практически остановилось. Его окатило жаром, следом — холодным потом. Живот скрутило, и всё тепло, которое упало в нижнюю часть, протекло в ноги, едва не заставляя Нетейама упасть прямо перед всеми на колени, в этот песок.       Аонунг потрогал его косу. Аонунг потрогал его… Его косу. Аонунг тёр его шею, Аонунг сжимал его плоть. Аонунг трогал его так.