У берегов

      Глаза Нетейама взмокли, а буря в сердце превращалась в гнев. Он выдвинул вперёд нижнюю челюсть, пытаясь успокоиться.       Зачем он это сделал? Нетейам что, похож на того, кем можно играть? Кого можно трогать вот так, вот так смотреть? Он мужчина. Нетейам думал, что Аонунг исправился. Нетейам думал, что они стали друзьями. Неужели он хочет выставить его посмешищем, которое повелось на такие касания?       Он начал нервно оглядываться по сторонам, стараясь найти хоть одного на’ви, который смотрел на него с издевающейся усмешкой, но никого не нашёл. Нетейам невольно сжал свою собственную ладонь, а на’ви перед ним недовольно шикнул, обернувшись через плечо и шлёпнув по его ногам своим широким хвостом, едва не сбивая Нетейама с ног.       Он шепчет «Простите», едва размыкая губы, но следом чувствует, как рука снова опускается на его плечо. Но уже чужая, холодная. Нетейам испытывает разочарование.       Следующий этап ритуала заключался в опускании младенцев в воду. В этом родителям должны были помочь их первые дети — Аонунг и Цирея, поэтому они встали по обе стороны от них. Аонунг возле отца, а Цирея возле матери. Тишина воцарилась вокруг, когда Ронал начала петь свою песню, сочинённую на рождение сыновей.       — Mipa tìreyti, — голос тсахик Меткайина мягко вливался в уши жителей рифа, — Mipa 'itanti.       Аонунг опустил руки на плечо отца, когда тот стал погружать сына в воду.       — Zola'u nìprrte', — Цирея положила обе руки на плечи своей матери. Второй младенец также погрузился под воду, но уже на руках Ронал.       — Ngati oel munge soaiane…       Аонунг прижал уши и прикрыл глаза. Его мать закончила свою песню, и на несколько мгновений среди на’ви вновь воцарилась всепоглощающая тишина.       Всплеск — и малыши выныривают из-под воды, начиная громко и горько плакать. Их лица искажаются морщинками и складками, в то время как Ронал притягивает к себе одного сына и целует в голову. На’ви, стоящие на берегу, начинают громко переговариваться, улыбаться, выкрикивать и прыгать от радости, приветствуя новых полноправных членов клана.       — Слушайте! Слушайте все! — громко кричит какой-то на’ви. — Встречаем наших новых братьев!       Приветственный клич взрывается в ушах Нетейама. Руки отнимаются от плеч, но вместо этого кто-то начинает обниматься, кто-то — танцевать, а кто-то целует свою уже имеющуюся семью, шепча на ухо, как они счастливы быть с ними. Праздник только начинается.       Просветление озаряет лицо Нетейама, и от прежнего гнева практически ничего не остаётся, кроме неприятного осадка, скребущего по дну его сердца. Он всё ещё не может глубоко вдохнуть, но теперь хотя бы не думает об этом так усиленно, как несколькими минутами ранее. Нетейам не хочет спрашивать Аонунга. Нетейам не хочет узнавать, зачем он это сделал. Ясно было одно — он совершил это с каким-то умыслом. Не просто потому, что ему захотелось. Как ему могла прийти в голову такая мысль? Глупый Нетейам. Даже и не следует представлять, что он мог сделать это, потому что захотел. Потому что ему захотелось его коснуться. Потому что Нетейам ему может… Нравиться.       Он поднял ладонь тыльной стороной к губам, чтобы прижать её ко рту и ужаснуться своей собственной мысли. Сердце затрепетало, будто дикая птица, болезненно врезаясь в рёбра, от чего он чувствовал, будто сейчас расплачется из-за жалости к себе. Насколько же ты глуп, сын Джейка Салли? Насколько же ты глуп, что подумал об этом! Неужели ты хочешь потешить своё сердце мыслью, что можешь нравиться Аонунгу? С чего ты взял, что он когда-либо мог смотреть на тебя так? А что насчёт тебя? Неужели ты так долго смотрел на него не под тем углом, что совсем забыл, кем вы являетесь?       Нетейам зажмурился. На’ви вокруг плясали, бегали, пели, кричали. Его семья наверняка разошлась, кто куда: Ло’ак к Цирее, Тук с Кири — к Ротксо, мама с отцом наконец могли провести время друг с другом, затерявшись в суматохе, когда о них никто не вспомнит.       А он? А как же он?       Нетейам трёт глаза правой рукой. Растирает веки, когда те начинает щипать, и тихо чертыхается себе под нос.       А он один. Один.       Ему было так весело с Аонунгом, а он над ним подшутил. Нетейам даже поверил.       — Чёрт…       Он почувствовал себя ребёнком, которого обвели вокруг пальца. Нет. Он почувствовал себя девицей, которая надумала себе всякого. Девицей с очень развитым воображением, которая после одного случайного взгляда от предмета воздыхания начнёт представлять момент, когда установит с ним тсахейлу и будет жить долго и счастливо. Какая же глупость. Так было только во времена Первых Песен.       Аонунг же и правда не подавал никаких знаков. Никаких.       Нетейам глубоко вздохнул. Его плечи поникли, он всё же отнял от глаз свою руку, но тут же пожалел, когда увидел, что старший сын Тоновари стоял прямо напротив него и говорил с каким-то на’ви. Говорил и смотрел на него. И всё видел.       Захотелось бежать, но Нетейам только улыбнулся, еле растягивая губы в уголках. Ему хотелось не улыбаться, а блевать.       Аонунг тут же нахмурился, выключаясь из разговора. По его лицу стало видно, что собеседника напротив он уже просто не слышит, ошеломлённо глядя на Нетейама. Его уши прижимаются к черепу, ладони складываются в кулаки. Неужели он ничего не понял?       Они не разговаривали друг с другом до самого конца празднования. Нетейам видел знакомые лица то тут, то там, но не хотел ни с кем делить этот вечер, как будто знал, что если заговорит с кем-то — то точно треснет изнутри. Он никогда не ощущал себя подобным образом. Ноги приволокли его к берегу чуть дальше от того, где происходил обряд приветствия, поэтому на нём было заметно темнее, чем в основной части, где всё ещё происходили гуляния и откуда доносились радостные голоса. Нетейам урвал с собой корешок пайулла и без сомнений засунул в рот, разжёвывая. Если бы кто-то из взрослых узнал, что он попал к нему в руки, то точно бы доложил отцу, и ему было бы действительно несладко от той взбучки, которую он устроит. Но конкретно сейчас Нетейаму было всё равно. Конкретно сейчас он хотел расслабить свой разум, даже если потом за это ему будет стыдно. По крайней мере, Нетейам уверен, что его никто не будет искать в разгар праздника и до следующего утра, потому что все заняты весельем, не думая о делах.       Нетейам подогнул ноги к груди. Океан всегда был чужим для него, в этом он был похож на свою мать, которая так и не приручила своё морское животное, преданная икранам, но сейчас он его успокаивал. Он чувствовал, как по венам растекается спокойствие, а его разум расслабляется. Язык тяжелел вместе с веками, а мысли внутри головы звучали пусть и резче, но не казались ему такими абсурдными. В этом состоянии вообще всё казалось вполне логичным и естественным. Не постыдным.       Ему нравится Аонунг. Как давно? Почему?       В мыслях начали всплывать быстрыми кадрами то голубые глаза, то руки. То хвост, то чужая спина. То улыбка, то серьёзное выражение лица. Нетейам опустил лоб на свои колени. Косы тут же забренчали, падая вслед за головой. Конечно, Аонунг на него не посмотрит. Что скажет отец? А мама? Ло’ак? Разве это правильно? Это их осчастливит? Нетейам хмыкнул. В его родном клане не было таких связей. А здесь он не раз встречал двух мужчин, воркующих у берега. И каково было его удивление, когда он впервые это увидел. Его лицо скривилось, будто он посмотрел на что-то грязное, но сердце тут же застучало быстрее, волнуясь. В тот миг он вспомнил лицо рифового на’ви, который вышел к ним, сына Оло’эйктана. Он такой же, как они?       Как можно связать себя тсахейлу с мужчиной? От таких связей не бывает детей. Не бывает потомства. Не бывает продолжения. Как Эйва позволила им это сделать? Сотни вопросов — и ни одного ответа.       — Нетейам?       Тёплый голос коснулся уха. Оно дёрнулось несколько раз, и Нетейаму захотелось прижать его, чтобы его тело перестало реагировать так на всё, что связано с Аонунгом. Конечно, это был Аонунг. Он сразу узнал его голос, как глупый детёныш танатора — голос своей матери. Он приблизился к нему со спины, но Нетейам не подал виду, что даже услышал его.       — Ты что здесь делаешь? — рука Аонунга больше не была такой горячей, когда он легко коснулся его плеча, но прикосновение это обожгло. Нетейам мгновенно среагировал: дёрнулся, а потом резко поднял голову, взглянув сыну Тоновари в глаза. Тот всё ещё был разукрашен ритуальными росписями, от чего Нетейам нахмурился. В его глазах Аонунг слегка плыл, поэтому ему пришлось сфокусировать своё зрение, сощурившись.       — Аонунг, — подтверждает свою догадку Нетейам. Он гнёт бровь и отворачивается, как будто того здесь и нет вовсе.       Аонунг недоумённо хмурится и нервно облизывает губы. Сердце в его груди гулко стучит. Почему Нетейам так себя ведёт, если не понял, что тогда его касался именно он? Неужели он действительно ничего не… Аонунг вздыхает. Ему так хотелось дотронуться до Нетейама тогда, когда он оказался позади него, как только он увидел его тонкую шею. Плечи лесного на’ви были хрупкими и острыми, а шея такой тонкой, что, кажется, её легко можно было переломать пополам. Он не сдержался, когда дрожащая от ощущений рука дотронулась до плотной косы и полезла наверх, разглаживая чужой загривок. Аонунг думал, что Нетейам всё понял. Но Нетейам ничего не понял.       — Так почему ты здесь один?       — Какая, pxasik, разница?       — Что?       Пальцы Нетейама вжимаются в колени. Он собирает свой разум в кулак, но опьянённый мозг не ведает, что творит. Или ведает, но позволяет себе спустить абсолютно всё на тормоза. Старший сын Салли вскакивает и со всей силы бьёт Аонунга в скулу.       — Ты чёртов мудак! — бросает Нетейам, в ярости чуть ли не плюясь. Его хвост встаёт дыбом от основания вплоть до самого кончика, жёлтые глаза отсвечивают зелёным, а лицо испещряют гневные морщинки. Он тяжело дышит, когда смотрит на Аонунга, который, схватившись за скулу, непонимающе смотрит на сына Салли снизу вверх, ещё даже не успевший понять, что произошло.       — Ты мудак, Аонунг.       И разворачивается, ударяясь в бегство.       — Нетейам!       Нетейам ничего не слышит. Нетейам не хочет слышать. Он зол, а ещё в его крови сок корня пайулл, и это значит, что лучше его не трогать. Нетейам думает, что это достойное оправдание для всего, что он сделал и ещё сделает сегодня, поэтому, когда чья-то мозолистая рука хватает его за хвост и тянет назад, он громко матерится и вспарывает носом песок, падая на землю практически плашмя.       — Нетейам, мать твою, ты можешь остановиться?! — Аонунг догнал его достаточно быстро, а его дыхание из-за большого объёма лёгких даже не сбилось. В любой другой ситуации Нетейам подумал бы, что это достойно уважения, но сейчас он был прижат животом к песку, и вся эта ситуация ему не очень нравилась.       — Отпусти мой хвост, ты, придурок, — цедит он, вставая на колени и пытаясь вырваться из чужого захвата.       — Сначала объясни, что за ересь ты несёшь, — Аонунгу хватает терпения не взрываться на всё, что творится с Нетейамом, но сам он понятия не имеет, что происходит. Вернее, он просто не успевает подумать, потому что лесной выходец привык действовать быстро, чтобы не давать врагам опомниться, как учил его отец, поэтому он бьёт ещё раз — ногой в живот, и пытается дать дёру. Но вместо долгожданного побега его хвост вновь отзывается такой болью, что он загнанно скулит, уперевшись лбом в песок, пачкая свои косы. Аонунг плотно прижимает ладонью его поясницу к земле.       — Какая разница, pxasikyä sa’nokyä? Ты дал мне понять, какой ты кусок дерьма!       — Что я сделал такого?!       — Нечего надо мной смеяться! Думаешь, это смешно? Думаешь, это весело?! Да пошёл ты! — Нетейам шипит, пихая Аонунга локтём.       — С чего ты взял, что я над тобой смеялся? — Аонунг перехватывает его руку, которая теперь точно кажется ему непозволительно тонкой. Понятно, почему эти ayskxawng так медленно плавают.       — Nga ’ampian oet fìfya fyape ’ampiyä aytutet!       Аонунг молчит. Нетейам не видит его лица, но напряжение внутри растёт, поэтому он осторожно поворачивает голову вправо, елозя щекой по песку, чтобы увидеть, как глаза Аонунга раскрылись в немом шоке, а сам он, словно рыба, набравшая в рот воды, может только шевелить челюстью, не роняя ни звука. Его хватка слегка ослабевает, но Нетейам уже не торопится освободиться. Его сердце измученно болит и, честное слово, он готов расплакаться прямо здесь от чувств, которые он испытывает внутри своей грудной клетки, которая от тяжелого дыхания начала вздыматься и опускаться с особым усилием.       — Тебе было неприятно?       — Что? — хвост Нетейама взметнулся, хлестанув Аонунга по руке, а уши дёрнулись от услышанного.       — Тебе неприятно было?       Аонунг слегка отсел. Он установил зрительный контакт с янтарным глазом Нетейама, который неотрывно смотрел на него из-за разметавшихся косичек, но тот сразу потупил взгляд. Его лицо стало хмурым, а вид — ещё более мрачным. Аонунг отпустил запястье Нетейама, поэтому тот, уже не пытавшийся совершить побег, неспешно перевернулся с живота на бок, выдерживая напряжённое молчание. Он не смотрел на Аонунга, пока тот судорожно собирал каждую новую эмоцию на его лице. Губы Нетейама поджались, он сглотнул.       — Отвали, — его хвост взволнованно метался по песку, и Нетейам стыдливо опустил глаза в землю, намереваясь прожечь там дыру. Внутри бушевала буря, которая даже не думала утихать. Что за вопросы задаёт Аонунг? Он хочет вывести его на чистую воду, чтобы посмеяться? Тогда почему он не выглядит как тот, кто сейчас рассмеётся? Ох, Эйва, Нетейам так хотел рассмеяться во весь голос, но тогда сначала ему пришлось бы проплакаться, как ребёнок. Он вспомнил, как приятно его телу было от рук Аонунга, и по загривку прошлась шустрая толпа мурашек, прямо вниз, к основанию хвоста, а оттуда к животу. Нетейам никогда о таком не думал. Его никогда не интересовали женщины и, куда более — мужчины. Он никогда не думал о том, с кем спариться в свой первый раз, а уж про тсахейлу — и подавно. Это было слишком серьёзно, а он слишком сильно не хотел допустить ошибку. Разочарование родителей — худшее, через что он мог бы себя провести из-за какой-то глупости. Но взгляд Аонунга напирал, и Нетейам не знал, откуда в нём такое желание вытянуть из него правду.       — Нетейам, я… — он запинается. — Это не шутка. Я должен знать. Мне нужно знать, что ты… Чувствуешь ко мне.       Уши Аонунга загнанно прижались. Его щёки стали красными, а сам он будто уменьшился до размеров маленькой рыбёшки. По крайней мере, такое ощущение сложилось у Нетейама, когда он поднял на него глаза, полные неподдельного удивления. Аонунг облизал сухие губы и нахмурился, отодвигаясь ещё дальше.       — В смысле… — Нетейам еле поднялся со спины на дрожащих локтях. — Ты… Аонунг чертыхается себе под нос, рвётся вперёд и прижимается губами к тёплым губам Нетейама. Его язык неловко мажет по нижней губе, Аонунг порывисто вздыхает, а Нетейам, следом за ним, всхлипывает на выдохе. Воздух вышибает из лёгких, руки теряют свою силу и он падает на спину от чужого напора, почти ударяясь головой о песок, когда рука Аонунга обхватывает его затылок, а сам он устремляется следом, не размыкая губ. Нетейам от шока не закрывает глаза, а обессилевшими руками цепляется за чужие плечи, ища спасения от того, как отчаянно и осторожно вместе с этим Аонунг сминает его губы. Это его первый поцелуй. Ноги немеют следом за руками. В груди разливается тепло, а в животе взрываются огненные шары. Нетейам коротко мычит в губы Аонунга, когда наконец прикрывает глаза, но только чтобы дать своё полное дозволение, размыкая губы и посылая к чёрту всё и всех. Старший сын Тоновари пользуется этим, слегка помедлив, и толкает скользкий язык внутрь, обводя им чужой, мягкий и гладкий. Он жмётся к телу лесного на’ви своим, более плотным в плечах и ногах, нависая над ним тёмной тенью в и без того тёмных сумерках. Аонунг не хочет отрываться от Нетейама ни на секунду, прижимаясь грудью к его груди, своим животом — к его, и тихо выдыхает, когда старший сын Салли прогибается в спине, будто согнутый прут, позволяя их животам ещё плотнее прижаться друг к другу. Настолько непозволительно прижаться, что тугой узел завязывается внизу живота, заставляя Аонунга двинуться вперёд и оторваться от чужих губ, чтобы уронить лоб в сгиб синей шеи. Нетейам прикусывает свои губы и протяжно выдыхает, жмурясь. Ему хочется дёрнуться наверх, чтобы повторить истому, но Аонунг прижимает его к песку настолько плотно, что он едва ли может пошевелить ногами, чувствуя только, как рифовый по-хозяйски оплетает свои ноги вокруг его.       — Нетейам.       Шепчет Аонунг в ушную раковину лесного на’ви, тыкаясь в неё своим носом, обводя вокруг, вверх и вниз, тычась мягкими губами в шею, прихватывая тонкую кожу. Нетейам громко сглатывает и взмахивает хвостом, проходясь кончиком по лодыжке Аонунга. Аонунг стреляет глазами вниз, щурясь, и тянется рукой вниз, когда хвост приближается, чтобы схватить его за середину.       — Что ты делаешь?.. — только и шипит Нетейам, приподняв голову, когда Аонунг обхватывает хвост в кольцо своих рук и поднимается по нему выше, оглаживая чувствительную кожу, подтягиваясь наверх. Нетейам нервозно водил им из стороны в сторону и упирается руками в чужие бока, с силой надавливая на них, когда Аонунг приподнимает его за поясницу, отрывая от земли, чтобы протянуть руку к копчику и зажать основание. — Аонунг! — Нетейам выгибается, шипя, но не отталкивает, снова ощущая, как внутри нагревается вулкан. Аонунг обхватывает основание хвоста двумя пальцами у копчика и водит ими вверх-вниз, потираясь носом о синее ухо, которое только и делало, что дёргалось и пыталось спрятаться.       — Oel ngati kameie, Neteyam.       Аонунг говорит это едва слышно, практически неразличимо, на границе с их дыханием. Нетейаму кажется, словно его загнали в угол. Всё, что раньше имело значение, перевернулось с ног на голову и теперь казалось простой шуткой судьбы. Проверкой на прочность. Сломаешься, Нетейам? Развернёшься и убежишь, как трусливый йэрик?       — Я тоже тебя вижу, — Аонунг замирает. Его рука останавливает свои поглаживания, но не отрывается от тёплой кожи — только нос слегка отодвигается. Он глядит на выражение лица Нетейама, словно не веря своим ушам. Голубые глаза всматриваются в чужую мимику с таким неверием, что Нетейаму аж плохо становится. Он поднимает голову и целует Аонунга в раскрасневшиеся от первого поцелуя губы. Тот теряется, и теперь Нетейам ведёт, кусая сына Тоновари за нижнюю губу. — Я думал, ты надо мной пошутить собрался.       Их губы размыкаются, когда Нетейам говорит это, но Аонунг продолжает смотреть на него удивлённо.       — Вот я как в твоих глазах выгляжу? — он трясёт головой и усмехается, дразня Нетейама. Тот на это громко хмыкает, мол, а как ты хотел?       — Ты столько глупостей наделал, чуть не угробил моего брата, а теперь хочешь особого отношения? У тебя получилось, — Нетейам хочет отползти наверх, и Аонунг нехотя убирает руку от его хвоста, выпрямляясь. Нетейам всё ещё чувствует себя опьянённым из-за корня, поэтому низ живота приятно потягивает, а сознание мутно плавает в пространстве и времени. Аонунг сказал, что видит его. Он сказал, что видит Аонунга. Его лицо трогает легкий румянец, уши испуганно жмутся к голове. Нетейам молча встаёт и шагает к воде.       — Ты куда? — Аонунг недоумённо глядит ему вслед, тут же подрываясь следом.       — Я грязный, — сообщает Нетейам, и Аонунг слегка успокаивается. Они заходят в воду чуть выше пояса. Светящиеся водоросли сопровождают каждый их шаг, освещая в темноте, а рыбы юрко проскальзывали меж их ног. Лесной на’ви уходит чуть вперёд и окунается в воду с головой. Весь песок мигом смывается с его спины, лица и головы, но выныривает он только через два десятка секунд. Тепло внизу живота тянет и не даёт расслабиться, и такая реакция пугает его больше полученного признания.       Когда он выныривает, легче не становится. Его яростный взгляд сменился затуманенным, поэтому Аонунг легко смог понять, что что-то тут не так. Он подплывает к нему и заглядывает в глаза.       — Что с тобой?       — Ничего.       — Ты будто съел что-то не то, Нетейам. Ты будто… Опьянел.       Нетейам молчит, отворачиваясь всем корпусом своего тела, пытаясь скрыть нижнюю часть тела.       — Это корень пайулла.       — Ma Eywa, — Аонунг вздыхает, всплескивая воду руками. — Где ты его достал?       Старший сын Салли хмыкает, явно недовольный реакции Аонунга.       — Лежал, — он хмурится. Нетейаму не нравилось, что его вообще об этом спрашивают, потому что обычно он читал нотации своему брату о таких вещах. Но, считая себя достаточно ответственным, Нетейам всё же решил, что не наломает дров, если попробует. Тем более, что однажды этот день всё равно бы настал. Любопытство и явная необходимость отвлечься взяли верх над здравым смыслом. Сегодня вообще всё было против него.       — Лежал, — с лёгкой усмешкой повторяет Аонунг. — Пойдём домой, Нетейам, — и тянется к нему рукой, чтобы взять за локоть.       Но Нетейам тут же изворачивается, и Аонунг промахивается. Он гнёт безволосую бровь в недоумении, оборачиваясь на Нетейама.       — Пойдём.       — Нет.       — Почему?       Короткий вздох вырывается из груди Нетейама. Как ему объяснить, что он не может? Что повязка на его бёдрах намокла, и теперь он… И теперь он точно не сможет выйти из воды, не обнажив следствие их поцелуев. Сын Салли хмурится и делает шаг назад, затуманенным разумом понимая, что если он сейчас выйдет, то может похоронить своё лицо перед Аонунгом раз и навсегда. Кто возбуждается от такого? Нетейам не видит, чтобы сын Тоновари нервничал также, как и он, хотя его лицо всё ещё казалось Нетейаму красным.       Аонунг двинулся к нему, сократив расстояние в воде в одно мгновение, едва взмахнув своим широким хвостом. Он схватил его поперёк талии и прижал к себе. Нетейам резко вздрогнул и промычал, отодвигаясь тазом подальше, медленно моргая, пока его лицо краснело, густо наливаясь кровью. Аонунг замер и медленно перевёл взгляд сначала на лицо Нетейама, а следом вниз. В воде не было видно напряжения в паху, одолевшего хвалёную выдержку Нетейама, но стоило Аонунгу намеренно коснуться его тыльной стороной ладони, как сын Салли начал вырываться, а Аонунг едва смог унять трепет в своей груди и разливающееся желание. У Нетейама встал.       — Нете…       — Молчи.       — Мгм.       И хоть Аонунг согласился молчать, решая не добивать хрупкую гордость Нетейама, он провёл на пробу рукой вверх, задевая костяшками чувствительную плоть под набедренной повязкой. Нетейам тут же бурно отреагировал: вцепился рукой в его предплечье и прикусил губу, прерывисто выдыхая, глядя вниз, на его руку, которая прижала вставший орган к чужому животу и водила вверх-вниз, поглаживая. Аонунг поднял глаза на лицо лесного на’ви и почувствовал, как возбуждение опускается в пах, а взгляд затуманивается желанием обладать. Нетейам прикусил губы, крепко держа его за предплечье, пока его рука хозяйствовала там, внизу, лаская напряжённую плоть Нетейама. Голубоглазый глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но безуспешно. Он развернул руку ладонью вовнутрь и плотно обхватил чужой орган всеми четырьмя пальцами, крупно поведя ей вверх. Нетейама прошибло дрожью.       — Аонунг…       Он прижался к его плечу грудью, подаваясь тазом вперед. Аонунг облизал губы, наблюдая за этим зрелищем, позволяя себе немного больше, чем следовало бы. На’ви отодвигает повязку и просовывает руку вовнутрь, касаясь плоти напрямую. Гладкая кожа упёрлась в его ладонь, подаваясь вверх, желая получить больше касаний, и Аонунг матерится у себя в мыслях. Он разворачивается корпусом к Нетейаму, позволяя положить свой подбородок ему на плечо, в то время как сам продолжил мучить его внизу. Он водил рукой вверх и вниз, задевая головку, растирая её, ускорялся и замедлялся, заставляя Нетейама скулить ему на ухо, просить прекратить или закончить уже это издевательство. Его собственный пах давно окреп, поэтому другой рукой он сжал себя сквозь одежду, и лишь спустя десяток секунд коснулся кожа к коже, стимулируя их одновременно. Они пришли к краю одновременно, крупно вздрогнув. Нетейам вцепился зубами в сгиб шеи Аонунга, больно прикусывая бирюзовую кожу с волнистыми полосами, громко мыча от удовольствия. Он ещё несколько раз двигает бёдрами, раскачиваясь под водой, пока полностью не размякает и не расслабляется в чужих руках.       — Нетейам…       Аонунг целует его в висок и, придя в себя, еле достаёт из воды. Нетейам мгновенно трезвеет, когда кожа сталкивается лицом к лицу с холодным воздухом, и заливается ещё большим румянцем, чем до этого. Стыд щекочет его грудь, но также он чувствует спокойствие, с которым вряд ли сможет сравниться что-то ещё в этом мире. Благо, в этом месте редко появлялись незваные гости, а это значит, что их видели только океан и сама Эйва.