У берегов

      Время идёт быстро, как сон. Оно не щадит никого: ни некогда бывших ещё совсем малышами детей, теперь повзрослевших, заматеревших и возмужавших, ни тех, чей век когда-то расцветал новыми впечатлениями и любовью ко всему миру. Всё подходит к концу, но все живущие на этом белом свете благодарно осознавали, что они всего лишь должники, взявшие у Эйвы драгоценные годы.       Время никого не жалеет.       Нетейам перестал оглядываться назад, когда понял, что жизнь полна сожалений, однако не сожаления делают жизнь такой, какой она является. Во снах он часто видел абсолютное счастье: двое на икранах, летящих в бескрайнюю даль, но просыпался он там же, где закрывал глаза — в месте, в котором горизонт начинается и заканчивается океаном со всех его сторон. За его спиной были сотни затмений, дни и годы тоски по родному дому. Но разве он мог поступать так с тем домом, который вырос из горстки песка на его глазах в каменную крепость? От его дома пахло водой, у его дома были борозды бушующих волн на плечах, широкая улыбка и голубые глаза. Его дом был с головы до пят покрыт чернявыми племенными татуировками, а кудрявые волосы с годами стали длиннее и едва помещались в пучок. Его дом…       — Nawma Sa’nok, — Нетейам терпеливо прикрыл глаза. — Ngengае fyaw`ıntxu fipoyä tsamsiyuyä ne muiäru fya’oru.       Он прижимает губы друг к другу, оставляя маленькую щёлку для дыхания, в которую вдыхает и медленно выдыхает воздух, расправляя плечи, сидя на подогнутых коленях в своей семейной хижине. Его грудь опускается и поднимается, в то время как глаза его закрыты, а ладони лежат раскрытыми на коленях.       — Nawma Sa’nok…       Годы прошли незаметно. Нетейам не мог вспомнить, в какой момент он вытянулся и стал практически одного роста со своим отцом. Когда его лицо покрылось глубокими морщинами, ещё большими, чем он помнил с детства, Нетейам внезапно осознал, что он не слышит его укоров и нравоучений, а старая-добрая отцовская забота стала ограничиваться лёгким похлопыванием по плечу при встрече и крепкими объятиями перед расставанием.       Это случилось через несколько десятков затмений после того, как они с Аонунгом объяснились друг перед другом в своих чувствах. «Я тебя вижу» — не то, что говорят каждому встречному сразу после долгих поцелуев и объятий, и если последнее можно было замять, забыть, изъясниться, будто бы твой разум затуманил корешок водяного растения, и ты не ведал, что творил, то первое — нет. Это было признанием, от которого ноги Нетейама подкашивались, а сосуды в ушах наливались горячей кровью, и он не мог это отрицать. Он ещё долго прятался в своей хижине, словно нашкодившее дитя, которого наказали родители, но Аонунг был не из тех на’ви, кто мог просто ждать, когда волны улягутся. Конечно, он не стал ждать, пока Нетейам справится с шоком от содеянного и переварит груз вины внутри себя, поэтому взял ситуацию в свои руки и, не найдя дверь, просто вышиб окно.       Нетейам был на него зол. Он не привык чувствовать себя девицей, из которой по слогам вытягивают слова и дёргают за косички, лишь бы она обратила внимание, вся такая недоступная, смущающаяся от любого взгляда. Именно так Нетейам себя и чувствовал: трусливо и гадко, совершенно бессильно перед своим собственным сердцем, которое будто бы было и не на его стороне. Никогда в своей жизни он не ощущал себя настолько беспомощным — окажись он тогда дрейфующим в океане, то не запаниковал бы так, как паниковал от простых чувств, посланных ему самой Эйвой. Он вырыл окопы для принятия своих желаний, совершенно не думая, что с ними также можно ходить по земле, гордо расправив грудь и свободно вдыхая воздух в лёгкие. Это просто не укладывалось у него в голове. Нетейам был зол, но в первую очередь ему было страшно. Ему было страшно быть честным со своей семьёй. Он был идеальным сыном, идеальным братом. Как мог он поставить свои желания выше? Нетейам не знал.       Но он отчётливо помнил момент, когда сделал с Аонунгом тсахейлу перед древом предков, в священном месте клана Меткайина, в глубинах вод, где из года в год рождались новые связи, начинались и заканчивались жизни.       Сцепившись нервными отростками с Аонунгом, Нетейам впервые ощутил первородное спокойствие самой Эйвы, текущее по его венам после того, как взрыв эйфории осенил его разум, заставляя раскрыть рот и потерять половину воздуха из своих лёгких в немом выдохе. Пузырьки воздуха медленно выходили из его рта и носа, но он не чувствовал удушья в плотных толщах океана. С закрытыми глазами он рассматривал воспоминания Аонунга, прижимаясь к его виску носом, словно сторонний зритель, наблюдатель, затерявшийся среди кораллов. Смотрел, как отец учил его седлать илу, как мать ругала его за разбитую плошку с каким-то лекарством, как он, будучи ещё совсем ребёнком, случайно обидел Цирею и вместе с ней плёл венки из водорослей и подводных цветов, наказанный отцом и матерью. Как Аонунг охотился с друзьями, показывая им, как отец учил его держать копьё. Как Аонунг встретился со своим духовным братом тулкуном и образовал с ним тсахейлу, когда понял, что он — тот самый член семьи, с которым он разделит печаль и радость в периоды миграций.       Как Аонунг впервые увидел его самого, Нетейама, и чувствовал, как сердце вырывается из груди, обожжённое. Видел, как Аонунг сидел на навесе и разговаривал с Циреей, грузно хмурясь и кривя побитое лицо, видел, как она утешающее гладила его по плечам, мягко улыбаясь. Видел, как он хватался за голову, тяжко вздыхая, и хмыкал ему вслед, когда они увиделись впервые после той драки. Видел взгляд Аонунга на его уходящей спине. Нетейам видел его, и он прошёл бы весь путь ещё раз, лишь бы этот момент повторялся снова и снова.       А потом его семья решила покинуть Ава’атлу. Нетейама крепко держал Аонунг.       — Ох, ma Eywa!       Нейтири расхаживала по хижине взад-вперёд, размахивая в стороны своим хвостом. Её руки то опускались, то вновь поднимались к лицу, а надбровные дуги грозились образовать кратеры на её лбу.       — Ma Neteyamur, pefya fìkem tslam?!       — Мам…       Нетейам сидел, а голова едва не касалась пола — так низко она была опущена. Из-за выбившихся кос мать не видела его лица, кажется, даже не озабоченная состоянием сына, охваченная эмоциями. Нетейам сжал свои губы в тонкую полосу. Его сердце билось с бешеной скоростью, а телу хотелось провалиться под землю и забыть этот стыд. Позади него сидел Аонунг, кожа которого тогда ещё не была изрисована витиеватыми острыми линиями, пристыженный едва не боле — он определённо не так представлял этот момент, удивлённый такой реакции. Нейтири выгнала из хижины всех, кроме своего мужа, Аонунга и Нетейама, когда последний сообщил своим родителям о чувствах, цветущих между их с Аонунгом сердцами. Днём ранее семья приняла решение покинуть деревню. Нетейам знал, что не может оставить свою вторую часть.       — А ты, — Нейтири резко остановилась и впилась своими жёлто-зелёными глазами в Аонунга, который едва осмелился приподнять голову, чтобы взглянуть в них. Пусть сын и мать были до умопомрачения похожи, но глаза Нейтири всегда отдавали диким зелёным блеском. — Старший сын Olo'eyktanyä, ты глупый ’eveng! Что значит «он не пойдёт»?!       Аонунг дёрнул ушами и прижал их крепче, роняя взгляд в плетёный пол.       — Нейтири, — Джейк, стоявший всё то время в стороне, потирающий переносицу, положил широкую пятипалую ладонь на плечо своей женщины. — Не нужно.       — Никогда не было такого! Никогда! — она обернулась на мужа. — Что скажут предки?! Он выбрал мужчину, ma Tsyeyk!       — Что они могут сказать? — отец посмотрел на своего сына, пока тот сидел, сгорбившись, на одном колене, а его плечи были напряжены так сильно, что мышцы мелко подрагивали. Опустив взгляд ниже, протянув его траекторию чуть дальше, перед ним открылась картина, как хвост его старшего сына намертво сцепился с широким хвостом Аонунга, который лежал неподвижно, слегка склонившись в сторону лесного, негласно позволяя тому это сделать. Хвост Нетейама схватился за хвост Аонунга за их спинами так сильно, что расцепить их точно не представлялось возможным. Будто Нетейам лучше умрёт, чем сделает это. Это читалось во всей его позе: ранее он смотрел им в глаза, когда оказывался виновен в чём-то, и заговаривал первым, уверяя, что такого больше не повторится. Но Нетейам молчал. Аонунг косился взглядом в его сторону. — На это была воля Эйвы.       Нейтири вздрогнула, взглянув на мужа распахнутыми глазами. Её уши дёрнулись.       — Ma Tsyeyk… Как такое возможно… — она приложила свою ладонь к правой стороне лица. — У них не будет ay’eveng…       — Тш-ш, — Джейк ласково коснулся ладонью головы Нейтири, притягивая её к себе. Та уткнулась носом в его шею, глубоко и прерывисто вздыхая. — На всё воля Эйвы.       Нейтири не могла смириться с этим в ту же секунду. Они готовились покинуть клан Меткайина, переселившись в ближайшие лесные массивы, которые находились в нескольких десятках километрах от Ава’атлу, и у неё просто не оставалось времени злиться и злобно скалиться на собственного сына, на свою плоть и свою кровь. В конце концов, Нейтири была матерью, и Нетейам думал, что испытал бы то же самое, если бы был женщиной и мог иметь потомство. В смысле, если бы его ребёнок разбил его ожидания вдребезги.       Нетейам так думал, поэтому мог только виновато ковырять глазами песчаную землю, когда последний мешок вещей был загружен на икрана. Только в момент расставания Нейтири подошла к нему, чтобы крепко обнять, а следом потянулась за Аонунгом, притягивая их обоих к себе, как двух неразлучников, с судьбой которых она, пусть и со скрипом, всё же смогла примириться. Воля Эйвы для неё была выше законов своего клана, над которыми, стоит сказать, она тряслась, будто это было последнее, что делало её жизнь не такой отчаянной. Но ей давно пора было проснуться от своего сна — иногда жизнь дарит такие подарки, от которых невозможно отказаться. Во всём есть что-то хорошее — так она рассудила, проводя рукой по кудрям Аонунга на прощание, благословляя его связь со своим сыном перед Эйвой.       — Ngan zong ’awpoyä.       — Nìltsan.       Ло’ак тогда, Нетейам помнил, не хотел с ним разговаривать. Когда старший сын Салли похлопал икрана Ло’ака по шее, глядя на брата снизу вверх, он спросил:       — Так и будешь злиться на меня, братишка?       Младший дёрнул икрана за рукоять, нехотя взглянув на брата.       — Я не злюсь, — отрезал на’ви.       — Брось. Ты не говорил со мной последние два дня, я понимаю, что с моим выбором непросто смириться, но я…       Ло’ак раздражённо цокает и вздёргивает подбородок, прерывая его речь и закатывая глаза. Нетейам хмурится — он точно сейчас подумал, что его брат полный skxawng.       — Меня раздражает, что ты можешь остаться здесь, а я должен улететь… — младший хмурится и кивает за спину Нетейаму. Тот оборачивается, а его уши дёргаются — за спиной Нетейама, в десяти метрах от них, стояли их родители.— С ними. Мне всё равно, с кем ты трахаешься.       — Ло’ак!       Звонкий женский голос заставляет их вздрогнуть, а Нетейам даже не успевает возмутиться словам своего младшего брата, когда видит на нём осуждающий взгляд Кири.       — Вот чёрт. Не подслушивай!       — Это ты не неси чепуху! Тут же Тук! — она нарочито резко взмахивает своей накидкой и отворачивается.       Нетейам рвано улыбается.       — Это же не значит, что вы не сможете прилетать. Вы всегда здесь желанные гости, — взмахнув хвостом, пробормотал он.       — Говоришь так, будто уже стал тсахик Оло’эйктана и родил здесь как минимум двойню, — Нетейам замирает. Он даже не сразу понял, о чём сказал его брат, а как понял, то недовольно махнул своим хвостом. Нетейам действительно говорил так, будто укоренился в этом племени достаточно сильно, чтобы иметь право так говорить. Ло’ак отличался от него лишь тем, что являлся младшим братом и не мог покинуть свою семью сразу после того, как это сделал старший, хоть и не очень этого хотел. У него, как и у Кири, также были важные на’ви в Ава’атлу. — Прости.       Нетейам повёл челюстью вперёд и вздохнул. Когда-нибудь Аонунг станет Оло’эйктаном, но что это будет значить для него? Кем будет он сам? Без семьи Нетейам здесь никто. Без Аонунга он здесь никто. Он не может стать тсахик. Он мужчина. Неважно, как здесь относились к однополым парам, норма это или нет, принимали его Тоновари и Ронал или нет — в клане должен быть вождь и должна быть тсахик. Грудь Нетейама болезненно сдавило.       — Ничего.       Они улетели, нагрузив своих икранов скромным количеством вещей. Вперёд, в дальний путь. Четыре точки сравнялись с горизонтом.       Время лечило всё, но некоторым шрамам было дано ныть до конца жизни. Семейная хижина Салли оказалась освобождена, поэтому она оставалась незанятой ещё долгое время. Нетейам часто проходил мимо неё, несмотря на то, что она была на самой окраине деревни, когда Аонунг предложил ему поселиться в хижине на другом конце деревни вместе с ним. Конечно, это было само собой разумеющимся: пара, образовавшая тсахейлу, должна была жить вместе. Это был совершенно новый этап, и Нетейам всё ещё ощущал себя глупым ребёнком или той самой вечно смущённой девицей, когда засыпал и просыпался в одном месте с Аонунгом. В большинстве случаев он просто отворачивался, чувствуя, как громко бьётся его сердце, но упрямый сын Тоновари умудрялся смутить его ещё больше, будто бы даже специально, поворачиваясь следом и утыкаясь носом ему в затылок. От этого становилось так жарко, что даже холодный воздух с воды, просачивающийся в щели, не мог остудить его тело.       — О чём ты думаешь?       Аонунг знал, что Нетейам не спал, даже когда его глаза были плотно закрыты.       — Кем я буду для тебя, когда ты станешь Оло’эйктаном?       Нетейам медленно открыл глаза. Аонунг зашуршал позади него плетёным настилом, прежде чем положить широкую ладонь ему на талию и слегка надавить.       — Что за мысли тебя посещают, Нетейам?       Нетейам поджал губы, рассматривая порог хижины, за которой биолюминесцентные водоросли и рыбы устраивали световое выступление своими огнями. Его собственные точки на теле светились с такой же силой, и Аонунг еле держался, чтобы не сцеловать хотя бы одну. Нетейам молчал.       — Ты будешь моим партнёром. Я стану вождём, а моя мать останется тсахик. Или ей может стать Цирея. Ты же волен выбирать, — он медленно качает своим тяжёлым хвостом. — Можешь стать воином, — Аонунг подпёр голову ладонью, а второй, стянув её с талии, убрал косы с чужой шеи. — Можешь стать охотником, — голубоглазый на’ви склонился пониже и, найдя на хребте самую заметную светящуюся точку, прижался к ней губами. Нетейам слегка приподнялся на локте, медленно, не заставляя Аонунга отпрянуть. — Если захочешь, можешь стать ремесленником, — Нетейам прижал уши к голове и скосил глаза назад, нервно водя хвостом вперёд-назад. — Или ты можешь учить ay’eveng…       Вода под их хижиной разошлась всплесками, когда Аонунг подтянулся выше, нависая над Нетейамом тёмной тучей, последней тенью.       — Я не позволю тебе забыть, кем ты являешься, Нетейам.       Годы летели так, словно кто-то, распоряжающийся этим календарём, не укладывался в свой сумасшедший график. Чужие дети росли для Нетейама быстрее, чем он успевал дважды моргать, и братья Аонунга уже практически достигли того же возраста, что и Тук, когда она впервые оказалась на этой земле вместе со своей семьёй. Смышлёные и резвые, как их старший брат раньше, они не находили себе места и постоянно дрались между собой, ссорились и препирались, и иногда Нетейам думал, что эти двое даже больше похожи на них с Ло’аком, чем на Аонунга и Цирею или хотя бы на их родителей. Тоновари не успевал наказывать их — эти двое умудрялись хулиганить снова и снова, ускользая от взгляда своего властного отца.       Даже Аонунг, который являлся их старшим братом и умел ставить на место чужих нашкодивших детей, не мог справиться с этой безумной шпаной.       — Они снова чуть не уплыли за риф, — устало вздохнул Аонунг, сидя в семейной хижине в позе лотоса, пока Нетейам суетился позади него и гремел посудинами. — Я даже глазом моргнуть не успел, Нетейам! Они уже схватили илу и собирались уплывать! О, ma Eywa, почему Цирея не могла взять их с собой? У неё это получается куда лучше! — он раздосадовано взмахнул руками, прямо как его отец, и опустил лоб на свою ладонь, массируя его. Вся спина Аонунга была в жутких царапинах. Оно и верно — по его рассказам ему пришлось проехаться спиной по скале, чтобы достать мальчишек из-за коралловых наростов, в которых они спрятались. Теперь она была испещрена царапинами по правую сторону, но из-за широких мышц они казались практически незаметными.       — Ей тоже нужен отдых от них, Ло’ак не может прилетать надолго, — Нетейам наконец сел позади него и зачерпнул на палец какую-то чёрную жижу. — Сожми зубы.       — Я..! — уже было хотел сказать рифовый на’ви, когда из его груди вырвалось болезненное, сдавленное мычание, стоило Нетейаму наложить чёрную мазь на кровоточащие ещё минуту назад царапины. — Я знаю это.       Нетейам мягко накладывал лекарство, сосредоточенно хмурясь.       — И как ты собрался проходить обряд, если не можешь вытерпеть это? — игриво подытожил лесной, хлопая Аонунга по плечу и слегка задерживаясь на нём пальцами, прежде чем подняться на ноги, звеня косами, и отложить тёмную бодягу в сторону, когда с этим было покончено. Аонунг обиженно прижал уши к голове и взглянул на своего партнёра, обернувшись через плечо.       — Я могу, — отрезал Аонунг. Нетейам тепло улыбнулся, усаживаясь подле голубоглазого, с левой стороны.       — Конечно, можешь.       Благо, вечерний обряд никак не затрагивал спину Аонунга. По крайней мере, её раненную сторону. После затмения ему предстояло пройти обряд инициации — ритуал, во время которого под кожу на’ви иглами, выточенными из зуба подводного хищника, вгонялся чёрный пигмент и вырисовывались узоры, напоминающие всплески агрессивных волн. Переступая порог в двадцать два года по человеческим меркам, на тело члена рифового племени Меткайина должен быть нанесён хотя бы один узор, а дальше — новый, каждые десять лет. Если член клана совершал какой-то поступок, достойный уважения, не дожидаясь нужного времени наносился ещё один, и так до тех пор, пока на теле не оставалось свободного места. Чем больше узоров, тем больше уважения будет вызывать на’ви, независимо от его возраста.       У Нетейама не было ни одного.       Обряд длился один день. Скорость нанесения узора была медленной и кропотливой, и всё это время над тем, кто его проходит, и тем, кто наносит рисунок, сидела тсахик и пела молитвенную песнь.       Нетейам увидел Аонунга только через два дня, когда его кожа успокоилась и кровь перестала течь из свежей раны. Первый клановый узор был нанесён на лицо: огибая левый глаз и левую сторону лба, заходя на переносицу и скулу, черные линии красовались на его коже, как новый шрам, полученный в бою с диким зверем. Нетейаму хотелось прикоснуться к нему рукой, разгладить подушечками пальцев, проверить, сотрётся ли он от его касания. Несмотря на то, что точно такого же характера узоры носили все члены племени, кроме Нетейама, узоры Аонунга казались ему особенными. Они украшали Аонунга. Они делали его мужчиной.       — Я вижу тебя, Аонунг.       Аонунг смущённо улыбнулся, раскрывая руки, чтобы Нетейам упал в них, оплетая его ноги своим тонким хвостом.       — Я тоже тебя вижу, Нетейам.       Время идёт быстро, как сон.       — Nawma Sa’nok…       Песок болезненно впивался в его колени, но Нетейам игнорировал колющую боль, сохраняя дыхание ровным, а разум чистым. Волны перед ним медленно прибывали и убывали, щекотливо касаясь кончика хвоста, который спокойно лежал, обогнув ноги своего хозяина. Нетейам терпеливо сидел с закрытыми глазами, сложив руки на бёдрах.       — Они вернулись!       Голос ребёнка врезался в сознание, заставляя его распахнуть глаза и обернуться. Хвост беспокойно захлестал по песку.       — Воины вернулись! Оло’эйктан вернулся!       Нетейам тут же подорвался с насиженного места, даже не стряхивая песок, и побежал в сторону места, куда стягивались на’ви, которые услышали созывающий клич ребёнка. Когда, придя на другую сторону берега, он увидел Аонунга, слезающего со своего сквиминга, его лицо исказилось злобной гримасой. Он дождался, когда он и его воины сойдут на землю, отпуская животных, и двинулся к ним сквозь толпу гогочущих членов племени, встречающих своих родных.       — Ты мудак, Аонунг! — прошипел Нетейам, морща лицо, когда подошёл к нему почти вплотную, утыкаясь кулаком в его широкую грудь. — Какого чёрта ты не сказал мне, что собираешься в южные воды?! Сбежал, как чёртов трусливый йэрик, пока я спал!       Он тыкал кулаком в грудь Аонунга всё то время, пока говорил, так яростно, что, кажется, одно неверное слово — и этот кулак оказался бы на скуле Оло’эйктана прямо на глазах любопытствующей толпы. Аонунг сделал несколько шагов вперёд, чтобы отпихнуть ругающегося Нетейама подальше от народа, который был занят приветствием своих родных, и резко уронил лоб на его макушку. Нетейам замер, обескураженный. Аонунг всегда так делал, когда лесной злился, но каждый раз это срабатывало, как в первый.       — Прости. Я не хотел тебя в это впутывать. Это было слишком опасно, я бы… Я не хотел подвергать тебя опасности. Не в этот раз.       Нетейам резво вскинул свою голову, со всей дури врезаясь макушкой в чужой подбородок, заставляя Аонунга болезненно зашипеть и схватиться за него рукой, почти согнувшись.       — Прикуси язык. Я не илу, чтобы решать, брать меня с собой или нет, — Нетейам сжал кулаки. — Я воин твоего племени, чёрт тебя дери. Если мне суждено умереть на поле боя, то ты будешь свидетелем. Ты будешь со мной, — чеканит старший сын Салли, прежде чем раздражённо взмахнуть хвостом. — Но если бы в этот раз ты умер, меня бы с тобой не было.       Аонунг упирает взгляд в землю. Он не может отделаться от желания уберечь Нетейама от всего, что касается битв, но всякий раз стоит, как нашкодивший ребёнок, смотря в песок, и слушает его лекции. Аонунг знает, как Нетейам не любит, когда он пропадает посреди ночи и оставляет его одного поутру, лишь бы тот не лез в бой, но ему давно пора смириться с одной простой истиной — если отнять у Нетейама возможность быть воином, то от него останется только… Что от него останется? Нетейам без своего воинского духа — не Нетейам. Он настоящий боец. Аонунг не может перекрывать ему воздух своим эгоизмом, но от мысли, что он может умереть, его сердце наливается кровью и готовится взорваться. Но он обещал не дать ему забыть.       — Прости. Это последний раз.       Он слышит вздох, когда поднимает глаза. Нетейам вскидывает руку и пихает его в бок, изрисованный узорами — большими и маленькими.       — Конечно, последний. В следующий раз я всей деревне скажу о том, что их Оло’эйктан полный skxawng. Идём. Я сделал для тебя кое-что.       Аонунг усмехнулся. Вечер обещал быть интересным.