Никто, кроме тебя

      Игорь входит в офис, кидая взгляд на стоящего за столом Птицу. — Не думал, что ты так скоро освободишься. — пернатый нагло улыбнулся, гордясь тем, как ловко он подставил майора. — А ты решил больше не скрываться? — Гром махнул головой, указывая на костюм Чумного Доктора. Он сразу заприметил взгляд жёлтых глаз, из чего сделал свои выводы — У вас это какая-то болезнь или просто две абсолютно разные личности? Типа Халк? Кстати, передавай привет Серёже за то, что ударил меня бутылкой. — Он тебе тоже передавал послание за то, что ты обозвал его мразью! — буквально процедил сквозь зубы Птица. — Ты, так понимаю, что-то вроде его личного телохранителя, который готов порвать любого, кто обидит его хозяина? — Ловко я тебя наебал с костюмом, не так ли? Как тюремная койка? — По тебе плачет. — Игорь ответил сразу на второй вопрос, но позже решил не игнорировать и первый — Теперь, пожалуй, мой черёд ебать! — он активировал дымовую шашку, кидая её перед собой. Как и ожидалось, Птица открыл огонь. Гром ловко перекатился под стол, заряжая в противника электрошокер, однако тот среагировал также быстро, как в их первую встречу, уворачиваясь от уловки. Завязалась драка. Майор попытался обезвредить врага, вырвав капсулы из его оружия, что почти сработало. Они сражались достаточно короткий промежуток времени, который окончился тем, что Игорь прижал Птицу лицом в стол, загнув его руку назад. Сам он навис сверху, держа второй рукой голову пернатого и прижимая её к сенсорной поверхности так, что на щеке того появилась характерная складка. — Знаешь, чем тебе не повезло быть в теле Разумовского? — Гром продолжал держать, лишь усиливая хватку — Тем, что он слабый! — Зато у меня есть преимущества! — еле выговорил альтер-эго, делая после каждого слова тяжёлую паузу. Однако, после этого, он собрался, направляя свою вторую более менее свободную руку в сторону полицейского и активируя оставшийся практически целым огнемёт. Это действие заставило майора отстраниться, чем воспользовался злодей, поворачиваясь лицом к Грому, но вновь оказываясь прижатым к столу.       На этот раз, Игорь отвёл руки Птицы в стороны, придавливая их с новой силой. Он навис сверху, оставаясь в паре сантиметров от лица пернатого. Такого красивого, с ранкой на тонких губах, с янтарными глазами и растрёпанными рыжими волосами. — Слышь, верни Серёгу! — майор сказал это достаточно сердитым голосом, пытаясь устрашить врага и намекнуть на то, что ему всё равно не выбраться. — Никогда! Я и он — одно целое! Ты умрёшь от рук своего любовника! — Птица ехидно улыбнулся, с презрением плюя в лицо полицейского.       Игорь поджал губы, пытаясь сдержать себя в руках, чтобы не раскрошить этой скотине челюсть, но, когда тот вновь попытался вырваться, накрыл его губы своими, затыкая жарким поцелуем. Феромоны омеги по-прежнему стойко держались в воздухе, забираясь в нос и спускаясь по самые лёгкие. Они то и подстегнули Грома на столь дурацкий необдуманный поступок. Впрочем, это сработало. — Игорь? — голос с наглого насмешливого сменился на робкий дрожащий — Что здесь происходит? — Серёжа, вжался в стол, понимая что лежит с раздвинутыми ногами, а сверху над ним нависает Гром. — Да… Биполярочка твоя подводит. — слегка улыбнулся майор, радуясь, что Сергей снова вернулся. — Я… Я не знаю… Он… — мысли спутались. Игорь отстранился, предоставляя Разумовскому возможность слезть со стола. Серёжа закрыл глаза, пытаясь прийти в себя, но, стоило ему это сделать, как Птица вновь вернулся, ударяя потерявшего бдительность полицейского по лицу наотмашь.       Вновь завязалась драка. Пернатый часто использовал огнемёты, гоняя Грома и его прибывших на помощь друзей по всему офису. Завязалось жаркое, в прямом смысле этого слова, противостояние. Казалось, что это сражение может закончиться плачевно для обеих сторон, но — добро всегда побеждает.       Сколько бы Птица не пытался доказать правоту собственных суждений — он остался бессилен против закона и справедливости. Нельзя людей убивать. Злодей покинул сознание Разумовского, оставляя его наедине со всем тем разгромом и беспорядком, что творился в его любимом офисе. Сергей готов был уничтожить Птицу собственными руками, растоптать, сдать полиции, лишь бы отомстить за такое хамство и беспорядок. Однако, полиция уже была на месте. И, причём, по его, Серёжи, душу.       Он не мог ничего сказать. В горле образовался большой тошнотворный ком, мешающий дышать и, уж тем более, говорить. Ему было больно. Больно, что, когда-то лучший друг, предал его. Было чувство, будто его использовали. Насильно заставили делать то, чего он абсолютно не хочет. Насиловали его волю, разбив, его же руками, всё самое ценное, что было в этой жалкой никчёмной омежьей жизни.       Камера строгого режима, скамья подсудимых, психушка… Всё как в тумане, Сергей ничего не помнит. Последнее, что хорошо врезалось в память — большой шприц с успокоительным, который ввёл доктор, чтобы пациент был мирным на суде. В прочем, на заседании он не только не бушевал, а скорее просто сидел за решёткой, абсолютно отрешённо смотря в пустоту.       Его уже не касались все дела, было даже плевать, что решит правосудие, в душе залёг камень, тянущий всё тело ко дну, в пучину отчаяния, уныния и безысходства.       Очнулся он только в собственной палате с белыми стенами и решетчатой дверью, поняв, что лежит на кровати, запрокинув голову и бесцельно смотря в потолок, уже около недели. Его приходили кормить, меняли одежду, каждый раз закутывая в смирительную рубашку, и кололи новую дозу седативного препарата — это была мера предосторожности. — Как ты себя чувствуешь? — спросил врач, стоя за дверью и смотря на Сергея любознательным взглядом.       А Разумовский ничего не ответил, лишь шумно сглотнул вязкую слюну, продолжая пялиться в потолок. Хотелось умереть. Прямо сейчас. Быстро. Можно даже болезненно, но быстро. Чтобы не мучаться. Не лежать здесь. В заведении, где к тебе относятся как к какой-то кукле. Проводят опыты, пытаются выяснить пик твоих возможностей и главное — радуются любому твоему действию. Будто ты в цирке. Выступаешь на трёхлетнюю публику, что рада любому твоему трюку, лишь бы было красиво, ярко, не как всегда…

***

— Игорь, всё будет хорошо? — голос Марго, кажется, немного дрогнул на последнем слове, что не свойственно искусственному интелекту. — Допрыгался твой птенчик… — тяжело выдохнул Гром, переводя взгляд на отображающуюся на экране милую виртуальную девушку. Он присел на край опрокинутого дивана, смотря куда-то сквозь разбитый постамент, изображающий звук тишины. — Положили его… — от этих слов самому стало не по себе. Непонятная грусть накрыла с головой. Что будет дальше? Почему так жаль этого парня? Потому, что он ни в чём не виноват? Потому, что у Игоря к нему, будь они неладны, чувства? Что это? Что так сильно гложит внутри? Почему хочется кричать, рыдать, разбомбить и без того раздолбаный офис, сорваться с места и просто поехать к нему…?       Марго молча включила запись видеонаблюдения с фрагментом того, как Сергей пытался отговорить невидимого Олега от убийств, как весь вечер плакал, сидя на полу, так и заснув. В какой-то момент он поднялся с пола, роняя свой взгляд поверх светящегося на экране вопроса «Сергей, мне вызвать экстренную службу?». Спустя пару секунд он перелёг на кушетку дивана, вновь погружаясь в сон. Взгляд! Радужки глаз янтарные, широкие, смотрящие прямиком в душу. — То есть, Птица периодически вселяется в его разум, выполняя за него какие либо действия? — удивился Гром. Этот вопрос был скорее обращён к нему самому, но помощница не стала его игнорировать, показав следующий отрезок видео, где Сергей проснулся с утра, с непониманием оглядываясь по сторонам. На нём был плед, который вчера находился в спальне, да и само положение поменялось. Ладно, лунатизм, с кем не бывает? — Он часто так делал? — Периодически. — Да уж… Думаю в психушке ему вряд ли чем-то помогут. — Гром встал, подходя практически вплотную к экрану и думая как поступить. Его полномочия закончились перед судом. Он свою задачу хорошо выполнил, задержал преступника, но теперь… Почему теперь он жалеет об этом?       Майор резко сорвался с места, выходя из кабинета и спускаясь на лифте вниз. Нужно что-то делать, иначе депрессия сделает из него тоже, что произошло с Разумовским. А этого допустить нельзя.