инъекция

Для большинства людей я темная фигура в мрачных одеяниях, которая «разрезала» их близкого.

Ричард Шеперд

            — Ни одна смерть не вызывает такого страха и ужаса у умирающего, как смерть от удушья. Генетически у нас заложен этот дикий животный страх перестать дышать. За окном замерзает глубокая ночь. На чистом темном небе все равно не видно ни одной звезды, зато зреет яркая убывающая луна. На балконе холодно настолько, что можно закоченеть. Мороз пробирает изнутри. Окно раскрыто даже не на форточку — полностью нараспашку. Тэхён, стоящий в одних наспех надетых джинсах, кладет руки на оконную раму, стряхивая пепел горящей сигареты прямо вниз. — Причем смерть от удушья — это не мгновенная смерть. Мгновенная, по сути, возможна только в эпицентре ядерного взрыва. В этом случае тело будет распадаться даже не на молекулы, а на ионы. Практически со скоростью света. Человек даже не успеет почувствовать боль. До момента смерти от удушения же может пройти от пяти до десяти-пятнадцати минут. Для человека, который находится в данном состоянии, — это вечность. Балкон маленький, буквально сплюснутая коробка, но здесь все равно уютно. По коже бегают мурашки, а Тэхён все равно продолжает стоять на холоде, курить и дышать почти свежим воздухом, омраченным дымом сигареты. Сзади кто-то тихо крадется, но Тэхён даже не оборачивается. Теплые руки прижимают его заледеневшее тело к себе, обхватывая со спины. Ладони ложатся на сухие бока. А после и сонное лицо зарывается меж лопаток. — Как только по какой-либо причине появляется расстройство дыхания, организм человека начинает бороться за жизнь. Повышается двигательная активность. Учащаются пульс, частота и глубина дыхательных движений. Происходит мощный выброс гормонов в кровь. Резко активизируется дыхательный центр, расположенный в продолговатом мозге, а дальше от него происходит распространение возбуждения на все остальные отделы центральной нервной системы. Но одним из первых активируется центр полового возбуждения. И вот с этим связано такое понятие, как аутоэротическая асфиксия. Так называемый «собачий кайф». Губы оставляют поцелуи по россыпи родинок на спине. — Чего не спишь? Холодно же, — шепотом. Сигарета ненароком падает вниз с балкона, тушась о свежую лужу. Позади ластится Чонгук, вылезший из теплой постели вслед за ним. На его плечи накинут шерстяной плед, которым чужие проворные руки пытаются отогреть озябшего Тэхёна. Тот все также стоит почти неподвижно, и только редкое дыхание свидетельствует о том, что он все-таки живой. Не успел заледенеть за минуты пребывания на страшном для оголенной кожи морозе. Чонгук мажет по ней губами, добираясь до загривка, а пальцами ведет по напряженным плечам, оставляя за собой щекотливые мурашки, вызванные уже далеко не холодом. Ладонь ложится на белый продолговатый шрам, пересекающий все левое плечо поперек — от начала лопатки до самой ключицы спереди. Тэхён замирает на секунду, как и сам Чонгук, но затем лишь расслабленно выдыхает. Кожа в этом месте потеряла практически всю чувствительность, и это чудо, что он продолжает свободно двигать рукой. Чонгук гладит шрам, а после прижимается к нему успевшими замерзнуть губами. Упирается лбом в чужое плечо и зависает так. Тэхён позволяет себя обнимать. — Все это направлено на то, чтобы задышать вновь. Чтобы убрать это препятствие, мешающее дышать. Если же этого не происходит, то организм переходит на следующую ступень. Человек сперва пытается интенсивно вдохнуть в себя воздух, потому что не хватает кислорода. Потом, по мере накопления углекислого газа в крови, начинается одышка, но уже направленная на выдох, чтобы вывести двуокись из себя. Но препятствие дыханию по-прежнему действует. — Мы прозвали это «аварийным» делом, — поясняет Тэхён, отмерев. Чонгук внимательно вслушивается. — Какие-то отморозки подкладывали самодельные шипы на трассе. Машина бедолаги тормозила у обочины, колесо нужно было менять, а эти уроды спокойно нападали на водителя. Крали все, что только можно, убивали. И также неуловимо уезжали. Мы тогда гонялись за ними полгода или около того. Я попросил Хосока поучаствовать в операции по ловле «на живца», потому что эти ублюдки знали и меня, и Чимина, и всю следственную группу в лицо. Хосок должен был затормозить у обочины и стать приманкой. Оперативная группа была наготове. Дороги мы перекрыли изначально, но так, чтобы это не вызвало подозрений. Но они все равно прознали. — Чонгук вздрагивает, слегка отстраняясь, чтобы повернуть лицо Тэхёна к себе. Тот искоса смотрит на него в ответ, продолжая рассказ: — Устроили погоню. Я на своей машине, Хосок запрыгнул рядом, поэтому пришлось ехать вдвоем. Каждая секунда была на счету. Было мокро, шел дождь. Я… не справился с управлением, — глаза блестят в темноте, и можно различить лишь ярко-рыжие кудри. — Мы улетели в кювет. Я сильно ударился головой, в плечо попал большой осколок. Я ненадолго отключился, — Тэхён ведет конечностью, вспоминая эту боль, похожую на агонию. — Хосоку повезло меньше… но он каким-то чудом вытащил еле живого меня из горящей машины. Было больно. Чимин продолжил погоню сам, но никто так и не понял, что моя машина пропала из виду. Честно? Я думал, мы там и умрем. В грязи, крови и посреди какого-то поля. Хосок уже не дышал, когда за нами приехали. — Наступает острое полнокровие мозжечка, и начинается то, что называют «пляской висельника». Поначалу отдельные подергивания каких-либо мышц ног, рук. Постепенно судороги охватывают все тело. И с каждым резким движением петля затягивается все сильнее. Весь ужас ситуации в том, что сознание-то все еще сохраняется. Человек все понимает. — Все еще болит? — тихо спрашивает Чонгук, оставляя слабый поцелуй на шраме. Притирается щекой к холодной коже Тэхёна, желая согреть и уберечь. — Только когда смотрю на Хосока. Я такой идиот… Тэхён задумчиво откидывается на спинку стула, ведя подбородком. Хосок, расположившийся в кресле в своем кабинете, внимательно на него смотрит, ожидая хоть какой-то реакции на свой рассказ — почти откровение. — То есть ты хочешь сказать, что он ее все-таки повесил? Но не на той ветке, где я и обнаружил виселицу с кровавой надписью… та бы не выдержала. Хотя… — Тэхён задумывается о том, что, возможно, просто преувеличивает вес девушки. Та не была миниатюрной, но все-таки обладала здоровой фигурой. — Соыль была задушена веревкой с того дерева, это неоспоримый факт, — соглашается Хосок. — Как и то, что ее не просто задушили, а именно, что повесили, — и звучит это безумно страшно. Настолько, что Хосок и сам перестает на секунду дышать. Глотку сводят болезненные спазмы. Если бы они могли… если бы только все они могли это предотвратить… — Только я все равно не могу понять, зачем так заморачиваться? Он мог оставить ее прямо в виселице или задушить в машине, учитывая, что она была под лошадиной дозой клофелина. Тэхён кладет ногу на колено, начиная качать носком черного ботинка. Уличная обувь уже успела оставить грязные разводы на чистой больничной плитке, и Хосок, когда заметит, явно будет злиться. Можно было хотя бы натянуть бахилы, а еще лучше — вообще не заявляться на порог Бюро, а довольствоваться тщательно подготовленным заключением судмедэксперта, но Тэхёну так не нравится, он не особо любит работать с бумагами. Сейчас рассказ Хосока дал ему намного больше, нежели пустая бумажка с тем, что Соыль умерла от удушения. — Он хотел, чтобы ее как можно быстрее нашли, — заключает Тэхён, опустив глаза в пол. Хосок хмыкает, сложив руки на груди. — Поэтому вытащил тело из петли и оставил его поближе к частному сектору. Тот «алтарь» мы могли заметить, а могли и нет. Вряд ли бы кто-то из нас додумался зайти так далеко в лес, куда зашел я, — криминалистическая чуйка. Пока вся остальная команда собирала более-менее очевидные улики, Тэхёна потянуло в небольшое путешествие в глубь леса. — Это все равно не отменяет того факта, что преступление он мог совершить более логичное, что ли… — отвечает Чон, внутренне ощущая, что скоро доведет Тэхёна до точки кипения. Тот ненавидит обсуждать с другими мотивы поведения маньяков и убийц, но Хосок знает, все из тех, кто когда-либо был знаком с Тэхёном, знают, что он всегда тонко чувствует эти обезображенные души. Даже понимает их так, как не смог бы никто другой. И именно поэтому проносит всех их свершения через себя, будто это он сделал сам, своими руками. На самом же деле — всего лишь позволил. — А что ты хочешь? — Тэхён вскидывает на Хосока надменно насмешливый взгляд. — Он больной ублюдок. Мы можем только догадываться о мотивах его действий. И если в то, что прокурор стал случайной жертвой для привлечения внимания, я еще могу поверить, то Соыль… «вина», серьезно? Ей двадцать на днях должно было стукнуть… совсем простая девочка. Хосок дергается, словно от внезапной боли, и тут же хмурится, неловко отводя взгляд в сторону окна, будто беседовал с ним, а не с решившим неожиданно заскочить Тэхёном. Тянет руки вперед, чтобы погреть их о кружку с горячим чаем, который заварил себе незадолго до прихода криминалиста — от должности у Тэхёна, на самом-то деле, одно лишь название. Попахивает самоуправством, но Киму никто в этом не препятствует, потому что он уже, как собака, взял след. Зачем только переучивался? Все равно же ни черта не избавился от своей прошлой работы — та засела где-то глубоко на подкорке, оставшись выработанным условным рефлексом. И правда, как у собаки Павлова, у которой слюна выделяется уже на световой сигнал, когда еду еще даже не успели положить под нос. Так и у Тэхёна: о серийнике известны крупицы, но внутренняя жажда поймать уже буйствует вовсю. — Я не знаю, имею ли право испытывать это чувство, но я рад, что она хотя бы не мучилась… Ее смерть — это ужасно, — голос Хосока незаметно, но все же дрожит. — Но клофелинщик сделал все, чтобы она не чувствовала ни удушения, ни страха, ни холода. Можем ли мы верить в то, что у него все-таки есть человечность? Какая-то цель… — Я верю только в то, что он до конца своих дней должен гнить в тюрьме, — отрезает Тэхён, нервно поднимаясь на ноги. Злость на такие размышления Хосока распирает изнутри. — О какой такой человечности ты говоришь? Он девочку жизни лишил. Насрать на то, каким образом… — ненароком пинает свой стул, и тот двигается по кафелю, издавая противный режущий скрип. — Остынь, — тут же пресекает Чон, не позволяя разговаривать с собой в таком тоне. Тэхёну завестись — раз плюнуть, особенно когда все идет не так быстро, как он того хочет, а расследование сводится в тупое перебирание возможных вариантов событий. — Ты все еще злишься на то, что у тебя нет доказательств против Юнхо? — и попадает в точку, судя по тому, как вмиг хмурится Тэхён, сводя прямые брови к переносице и принимая и вправду разозленный вид. — А если ты не прав, и Юнхо не имеет к этому никакого отношения? Ты посадишь невиновного, Тэхён. — Я даже знаю, что ты сейчас скажешь, — издает нервный смешок Ким, пряча руки в карманы своей коричневой изношенной куртки. Подходит к окну размером практически во всю стену, из-за чего рабочее место Хосока освещается белым ярким светом. Как раз солнечная сторона. — Конечно, это девиз моей работы, — спокойно соглашается Хосок, успев провертеть чуть остывшую кружку по столу. — Я лучше оправдаю одного невиновного, чем посажу десять виновных. — Предпочитаю второй вариант, — тут же отзывается Тэхён, похлопывая по карманам в поисках пачки сигарет и зажигалки. Потом неожиданно вспоминает, что Хосок не позволит ему покурить здесь, и оставляет эту затею. — Оперативник, — насмешкой. — Уже криминалист, — поправляет его Тэхён, начиная мельтешить по стерильно чистому кабинету. Ни пылинки, даже не придраться. Подоконник без серых разводов, на полочках какие-то медицинские инструменты и бумаги, но лежат они в полном порядке. У Тэхёна с Чимином не получается поддерживать такой: вечно все разбросано в непонятной спешке, вечно что-то лежит под ногами, заставляя спотыкаться и выругиваться себе под нос, вечно что-то не могут найти… Тэхён бы списал это на особенности их хаотичной и порой сумбурной работы, у Хосока же — совершенно иная. Судебно-медицинская экспертиза требует четкого порядка и структурированного плана, потому что упустить хоть одну малейшую деталь в организме человека — загубить практически все следствие. Второго шанса потом не будет. Времени на подумать, попыток перебрать уже сделанное — тоже. Тэхён с уверенностью может сказать, что из всех его многочисленных знакомых и коллег Хосок — самый размеренно осторожный. У него нет импульсивных всплесков характера, у него нет даже пустых вспышек ярости — только какое-то смиренное принятие и своя правда, за которую тот борется, не прикладывая особых усилий. Это Тэхёну нужно постоянно что-то доказывать и как-то оправдываться или оправдывать кого-то другого. Это Чимину нужно кого-то обвинять, чтобы не успели повесить вину на него самого. Хосоку же плевать на это все с высокой колокольни в любой момент жизни, кроме тех, когда в его секционный зал доставляют новое тело. Тэхён не понаслышке знает, как тому дается каждое вскрытие: бывало время, когда Ким вылавливал его со всяких пьянок, безжалостно оставляя в вытрезвителе. Потому что Хосок, казалось бы, выбрав одно из благороднейших направлений даже по меркам медицины, откровенно говоря, с ним не справлялся. А кто среди них всех справлялся? Тэхён? — От криминалиста у тебя одно только название, — хмыкает Хосок на затянувшееся молчание. — На кой черт ты вообще поменял специализацию, если из дерьма так и не выбрался? — даже не пытается подобрать более лояльные выражения, потому что с Кимом только так. На его же собственном языке. — Меньше шанс не проснуться из-за какого-то ублюдка, — кратко поясняет Тэхён, шмыгнув носом. Успел простыть после ночных посиделок с Чонгуком на холоде. Но он ни о чем не жалеет. — Единственный ублюдок, из-за которого ты можешь не проснуться, — это ты сам, — тут же бьет словами Хосок, даже не пытаясь себя сдержать. Тэхён растягивает губы в едкой улыбке, прекрасно понимая, что его не пытались ни задеть, ни оскорбить. Просто всем иногда нужно выпустить свой яд. Почему жертвой для укуса становится именно Ким — все еще большой вопрос. — Ты же тогда все-таки проснулся, — припоминает былое, отворачиваясь к окну. — Хочешь сказать, что лучше бы не просыпался? — слышится бесстрастный голос за спиной. — Хочу сказать, что не виноват в том, что тогда произошло. Это тупое стечение обстоятельств, и ты это знаешь, — резко отвечает Тэхён, даже не повернув головы. — Ты знаешь, что наши с тобой отношения испортились не из-за этого. Намного раньше, — Хосок говорит о чем-то своем, пытаясь сохранить невозмутимый тон, но Тэхён намеренно хочет вывернуть что-то изнутри. — Нет, Хосок, именно из-за этого, — Ким ведет плечом, чувствуя сквозняк, хоть окно и плотно закрыто. Видимо, специфика всего помещения настраивает на холод. — Как там Шэр? — внезапно спрашивает, и Хосок щетинится, начиная тщательно подбирать слова. Тянется пауза. — Моя mon chéri… — с явным акцентом и неправильным произношением, но все еще нежно и трепетно, — лечится, — выдавливает из себя Хосок, пробежавшись кончиками пальцев по столу. — И как тебя Шэр до сих пор не выгнала из дома… Хосок, ma chérie. Даже я это знаю, — подшучивает Тэхён, опуская все остальное сказанное. — Мне напомнить тебе про Василька? — Хосок видит вздрогнувшую спину. Тэхён поджимает кулаки, после пряча руки в карманы куртки. Но все заметно и без того. — Это другое, — отстраненно. — О, нет, — Чон смакует на языке следующую фразу, — по-особому мы называем лишь любимых. Тэхён резко оборачивается в его сторону, и острый взгляд режет по сидящей в кресле фигуре. Хосок криво улыбается, вскидывая подбородок. Не только Ким может копаться в ошибках его прошлого — они, к сожалению, оба натворили много того, чего сейчас уже невозможно изменить. И оба до сих пор расплачиваются за это. Любимыми людьми. — Ты прав, — снисходительно соглашается Тэхён. — Поэтому больше я так никого не называю, — и взгляд сам по себе опускается на пустующую без украшений руку. Хосок ненароком смотрит туда же, нервно поджимая губы. — Шэр хочет подать на развод, — внезапно признается, и Тэхён пораженно вытаращивает на него глаза. — Я не позволяю. — Может… может, стоит ее отпустить? — Ким так и остается стоять у окна, держа руки в карманах, словно провинившийся подросток. И решение проблемы, которое он только что предложил, тоже до невозможного глупое. — Я не ты, — Хосок устало прикрывает глаза. — Я не стану просто смотреть на то, как мой любимый человек загибается от боли. Тэхён приподнимает бровь, вопросительно взглянув на Чона, который упрямо смотрит на него в ответ. Между ними ведется бессловесная борьба, из которой Тэхён никогда не сможет выйти победителем — разве что для самого себя. Он-то знает, что делал и делает до сих пор все правильно. Совесть чиста и не терзает его по ночам. А вот тоска — да. Тоска сжирает заживо, обгладывая до костей. Хотелось бы Тэхёну никогда ничего из этого не переживать. — Смотри, чтобы Шэр не стало хуже от твоей любви, — грубовато произносит Ким. — И передавай ей мои пожелания выздоровления. Ты знаешь, что мне за вас обоих было безумно больно. И если бы я мог хоть что-то изменить для вас, я бы это сделал. Но я не Бог. Я всего лишь человек, Хосок. Когда-нибудь ты это поймешь. — Измени для себя, — просто отвечает Хосок на его речь. — Измени хоть что-то для себя. На тебя смотреть тошно, — быстро проводит языком по иссохшим губам. — Думаешь, ты белый и невинный? Спокойно спишь по ночам? Совесть молчит? — тихий смешок. — Я часто думаю о том, почему это все всегда о тебе. — Додумался до чего-нибудь? Хосок неопределенно ведет плечом, отводя взгляд в сторону. — Просто надеюсь, что в этот раз ты не облажаешься. — А я лажал хоть раз? — Тэхён горько усмехается, и Хосок смотрит на него как-то слишком мягко и снисходительно для той ситуации, в которой они оба оказались. Просто Чон знает, что все это — напускная бравада, в которой Тэхён привык закапывать самого себя. Все глубже и глубже, а дальше — только бездонная яма, прикрытая сверху километрами земли. Прячется, а не хоронит. Хоронит, но никак не прячется. — К слову… — Хосок мнется что-то сказать. Ким лишь вопросительно смотрит, остановившись на проходе. С ним, что ли, попрощаться хотят? — Не нравится мне, как ты хрипишь. У врача давно был? — Только что, — Тэхён пожимает плечами, строя из себя дурачка. — Очень смешно, — беззлобно огрызается Хосок. — Эти твои сигареты, бросал бы… — его еще жизни не учили. Тэхён уходит, даже не прощаясь, и сам минует бесконечные лабиринты подвальных помещений, понемногу начиная в них ориентироваться. Здесь холодно до невозможного, и он искренне не понимает, как Хосок или любой другой представитель Бюро могут ходить здесь в одних только халатах и резиновых тапочках, потому что Ким за несколько часов нахождения в этом здании успел закоченеть до невозможного. Видимо, врачебная тренированность — не воспринимать никакие изменения температур. Тэхёну бы тоже такая не помешала, потому что он терпеть не может ни жару, ни холод, но все же, выбирая между ними двумя, предпочел бы жару. Сам не знает почему, но его бы больше привлекли летнее солнце и высокие температуры, знойный воздух и раскаленный песок, чтобы каждый глоток воды ощущался каким-то благословением. В отпуск бы… Тэхён уже и не помнит, когда в последний раз брал хотя бы обычный больничный. Только вынужденно: после той аварии с Хосоком восстанавливаться пришлось… долго. Левое плечо до сих пор отдает стреляющей болью, постоянно напоминая о себе. Даже сейчас. Особенно на холодной температуре на улице — тогда оно начинает тягостно ныть, и Тэхёну приходится несколько раз отвести плечо назад, пока он добегает до своей машины, которую оставил неподалеку от машины Хосока. Очень вовремя Тэхён вспоминает о том, что забыл свой телефон на подставке, и сейчас экран мелькает оповещениями о пропущенных звонках Чимина. Лишь бы ничего не успело произойти за то время, пока Ким общался с Хосоком, — достаточно уже происшествий за эту неделю. Он перезванивает сразу же, и Чимин спешно берет трубку, но Тэхён слышит, что следователь занят уже чем-то другим — видимо, куда-то едет, судя по звукам улицы на фоне. — Объявился отец Йеджуна, — сразу же начинает Чимин, не размениваясь на приветствия. — Хочет видеть тебя. Он уже в курсе, что именно ты занимаешься делом его сына. Тэхён шумно дышит в трубку, крепко зажмуривая глаза. Голова начинает трещать по швам, и он искренне надеется, что у него где-то в бардачке затесалась пачка таблеток, иначе придется заезжать в аптеку по дороге. — И что мне ему сказать? Что у нас ни черта нет? — зло произносит. — Это уже не мои проблемы, — вяло отвечает Чимин, не отвлекаясь на чужой недовольный тон. — Езжай к нему сейчас, он выделил для тебя время. Я пока договорился о встрече с несколькими друзьями Йеджуна, которые были тогда в клубе. Надеюсь, они скажут хоть что-то дельное. — Не надейся, — обрывает его Тэхён. — Дружить Йеджун не умел. — А то ты умеешь, — скалится Пак. — Знаешь, где Министерство? Тебе туда. — Скатертью мне дорожка, сейчас прям подорвусь выполнять заскоки папаши, который о своем сыне вспомнил спустя сколько? Почти месяц? — Езжай, — твердит Чимин. — Ты не в том положении, чтобы тягаться с таким человеком. Тэхён не находится с ответом, устало соглашаясь с тем, что говорит следователь. Что же, если его хотят видеть, то он появится. Только смысла в этом все равно не видит — пустая трата времени и нервов. Каких-то деталей со дня рождения Йеджуна они так и не выяснили, а потом появилась Соыль… и все смешалось в очередную кашу, потому что дело прокурора не удалось довести до какого-то логичного конца, переключились уже на другое. Тэхён вспоминает, что и ему надо съездить к оставшимся людям, которые были на вечеринке, но просто не знает когда, ведь времени ни на что не хватает. Вполне может быть, что среди них затесался искомый убийца, и это весьма осложняет задачу. Хотя что-то все-таки подсказывает Тэхёну, что это был посторонний человек — друзья Йеджуна весьма влиятельные люди, но и он им не переходил дорогу… Только если что-то не осталось за кадром. Тэхён все-таки останавливается у аптеки, совершенно не зная, что себе взять. Выбор останавливает на простом аспирине и, пока расплачивается картой, внезапно спрашивает у дружелюбного провизора: — А клонидин, — и все же запомнил, что говорил Чонгук, — вы продаете? Хотя бы в таблетках? Провизор смеряет его настороженным взглядом. Тэхён не в самом лучшем своем состоянии и выглядит, откровенно говоря, плохо, просто потому что устал и вымотался за время расследования, которое теперь кажется ему бесконечным. Конечно, это отразилось и внешне, и если бы провизор знал, что Тэхён всего-навсего криминалист-недоучка, то, может быть, не смотрел бы с таким скептицизмом. — Только под заказ. Без рецепта не продаем. Тэхён сухо улыбается, отходя от кассы. А какая-то сука продает. Путь до Министерства дается легче после запитой водой таблетки, Тэхён паркуется в каком-то неприметном дворе, а после идет пешком несколько метров до высокого красивого здания — он в таком еще ни разу не был, но все бывает впервые. Он уже и успел позабыть, что отец Йеджуна какой-то там важный дипломат и поэтому выбрал именно такое место для встречи: видимо, чтобы не отрываться от работы. Хотя Тэхён бы предпочел, чтобы тот лично появился на пороге управления. Хотя бы ради приличия. У самого входа он видит знакомую черную куртку и яркие рыжие волосы и ускоряется, чтобы успеть окликнуть неожиданного посетителя. — Чонгук? Тот удивленно оборачивается, видя спешащего к нему Кима. Тэхён останавливается очень близко к нему, пока вокруг снуют люди в деловых костюмах. Сбоку слышится шум машин — это оживленный центр города. Но между ними двумя почему-то виснет непроницаемый купол, ограждающий их от всех остальных. Чонгук смеряет Тэхёна внимательным взглядом. — Что ты здесь делаешь? — спрашивают одновременно друг у друга, тут же по-глупому усмехаясь. — Меня отец Йеджуна пригласил. — Меня тоже. — Он, видимо, знает, что я тоже принимаю участие в расследовании, — ежится Чонгук, переводя взгляд на вечно хлопающие входные двери. За ними видятся турникеты и охранное отделение. В таком месте явно будет построже с пропуском, нежели в обычном следственном управлении. — Поэтому позвал нас обоих. — Ты знаком с ним лично? — спрашивает Тэхён, искоса глядя из-под нахмуренных бровей. — Знаком, — отрезает Чонгук, не давая вставить и слова. Иногда в нем проскальзывает эта строгость, будто он проводит невидимую черту, за которую невозможно пройти, как бы этого ни хотелось. — Пойдем уже. Нас ждут. Тэхёну только остается последовать за ним, пристально всматриваясь в напряженную спину. Он успел заметить, что Чонгук выглядит таким же уставшим, как и он сам. Последнюю неделю он не появлялся в управлении, и только Чимин сказал, что тот был занят в своих лабораториях, потому что на него свесили какой-то проект. Дело клофелинщика все равно пока продвигалось не особо быстро: друзья Йеджуна не опрошены, Минджо пока не открыл охоту на клуб, а белый «Опель» словно испарился, ни следа. Юнхо не вел себя хоть как-то подозрительно, только изредка одаривал злостными звонками с требованием найти его машину. Ищут, усердно ищут. Знал бы бывший пожарник, что в его «ласточке» произошло, — больше бы не желал так отчаянно вернуть себе. В общем, Чонгук мог позволить себе немного отойти в сторону, пока Тэхён и Чимин находились в какой-то стагнации и ожидании неизбежного — следующей жертвы. Чонгук разговаривает с охранником, называя тому их имена. Приходится даже достать документы, а Тэхёну — собственное удостоверение, потому что вид у него довольно недружелюбный, почти как у какого-то отморозка. Охранник провожает его долгим подозрительным взглядом в затылок, пока Тэхён направляется к лифтам вслед за Чонгуком, который в этом здании ориентируется словно у себя дома. Ким бы спросил, но не станет. В молчании они поднимаются на восьмой этаж, выглядящий более современно, нежели первый, практически само архитектурное искусство. Сейчас же это больше похоже на офисное помещение, и Тэхён замечает сидящую неподалеку от запертой двери секретаршу, которая даже не ведет и бровью на появление внезапных посетителей, зарывшись в каких-то бумагах. Чонгук подходит к ней сам, опираясь о стойку, и она, не поднимая головы, начинает разговор первой: — Добрый день. Вам назначено? — тон дружелюбный и уважительный, хоть и видно, что бедная женщина занята чем-то другим, от чего не может оторваться даже для того, чтобы принять гостей ее непосредственного начальника. — Так меня еще в этих стенах не встречали, Хаюн, — со смешком в голосе произносит Чонгук, и женщина резко поднимает голову. Вначале ее глаза загораются теплым огоньком, но потом что-то темнеет на самом дне, и она тушуется, начиная смотреть как-то жалобно и виновато. — Чонгук! — восклицает. — Прости, я даже не заметила, что это ты… давно тебя у нас не было, — сжато и скомкано. Тэхён лишь немо наблюдает за этим разговором, продолжая стоять у дверей лифта. Чувствует себя так, будто не должен вмешиваться в разговор, видимо, давних знакомых. Да и желания особо не имеет так же, как и в принципе находиться здесь. — Да… — Чонгук еле слышно выдыхает, опустив взгляд в стол. Он заметно напрягается, и его спина как прямая палка, даже несмотря на то, что он почти всем корпусом опирается о высокий выступ стола. — Давно, — будто признание в чем-то постыдном. — Как ты? — женщина кладет свою ладонь поверх его, и это кажется мягким, почти материнским жестом поддержки. Она выглядит довольно взросло, возможно, старше Чонгука и даже самого Тэхёна, и в ее длинных русых волосах уже закрадываются первые седые пряди. — С тех пор, как Йеджун… — Лучше расскажи, как Йесон? — резко перебивает ее Чонгук, не позволяя договорить. Сам же интересуется делами отца Йеджуна. Тэхён удивленно вскидывает бровью, сложив руки у груди. Не ожидал, что эти двое окажутся настолько близки, чтобы Чонгук позволил себе называть дипломата просто по имени. — Я даже не звонил ему… — Держится, — Хаюн кидает скорый взгляд на дверь своего начальника, все ожидая, что он внезапно выйдет, услышав посторонние разговоры, но тот, скорее всего, занят своей работой, хоть с нетерпением и ждет единственных назначенных на сегодня посетителей. — Мне, наверное, стоит извиниться перед ним, — сдавленно произносит Чонгук, так и не найдя в себе сил взглянуть на женщину напрямую. Лишь отводит взгляд куда-то в сторону либо всматривается в женскую руку, покрытую еле заметными морщинами. — Ты что? — Хаюн даже приподнимается со своего места, перегибаясь через ограждение стола. — Чонгук, тебя никто ни в чем не винит! Я уверена, что господин Ли просто хочет поговорить с тобой, потому что знает, что ты… был близок с его сыном, — Тэхён каменеет на этой заминке. Насколько близок? Настолько, что у Чонгука стоит с ним заставка на телефоне… — Да для нас ни для кого здесь не секрет, что Йеджун в тебе души не чаял, — на одном вдохе говорит Хаюн, и ее почти черные глаза начинают блестеть из-за скопившейся в них влаги. Она знавала Йеджуна еще совсем юным… — А я подвел его, — Чонгук шмыгает носом, но потом, опомнившись, кидает резкий взгляд на стоящего чуть поодаль Тэхёна, неожиданно для самого себя вспоминая, что пришел сюда не один. Рукавом куртки трет глаза, будто ничего и не случилось, и уже уверенным тоном произносит: — Так Йесон нас примет? — Нас? — переспрашивает женщина, тоже вначале не заметившая появление Кима — настолько тот слился с песочной стеной офиса. — Тэхён ведет расследование, — Чонгук косится на него, указывая рукой. Тэхён кратко здоровается с женщиной, кивнувшей ему в ответ. Та смеряет его настороженным взглядом. — Насколько я понял, Йесон хотел видеть нас обоих. — Тэхён? Тот самый? — уточняет Хаюн, вытаращив глаза на Чона, который в напряжении поджимает губы, одними глазами умоляя ни о чем не спрашивать. Их немой диалог длится буквально несколько секунд, прежде чем женщина подбирается на месте, начиная смотреть чужое расписание. Все понимает. Сейчас не время для расспросов. — О, сейчас свободно. Я сообщу господину Ли, подождите немного. Ким, все же решив не стоять столбом на месте, размашисто подходит к Чонгуку, становясь рядом с ним. Намного ближе, чем это позволяют рамки просто коллег, но не настолько, чтобы нарушать чужую зону комфорта. Чонгук уже успел расстегнуть куртку, потому что в офисе намного теплее по сравнению с улицей, и теперь Тэхён может различить нотки его парфюма. Цитрусового и немного сладкого. Такого подходящего самому Чонгуку. Тэхён незаметно ведет носом, наслаждаясь, и только потом спохватывается, что им обоим стоит снять верхние вещи. Он без слов забирает у Чонгука его куртку и проходит к стоящей у лифта напольной вешалке, на ходу снимая с себя свою затертую коричневую. Ему стыдно в этом признаться даже самому себе, но он намеренно задерживается у вешалки, просто чтобы вдоволь насладиться этим цитрусовым ароматом. У него никогда не было особых пристрастий к запахам — его работа убила в нем любую чувствительность, но было что-то… будоражащее в том, как пах Чонгук. Словно знойный летний день и раскаленное солнце. Словно давний друг, с которым не виделись целую вечность. Словно то, по чему Тэхён очень сильно соскучился. Хаюн окликает их обоих, позволяя зайти внутрь богато обставленного кабинета. Чонгук тут же подрывается, и его уже на пороге встречают крепкие отеческие объятия. Тэхён затормаживает на полпути, не решаясь рушить чужой момент единения, и тихо подкрадывается со спины. А потом Чонгук начинает всхлипывать, пряча лицо в ткани чужого пиджака. Даже не плачет, но это ощущается так горько и больно, что даже у Тэхёна что-то сворачивается внутри, когда он слышит еле слышное отрывистое дыхание — это не та боль, от которой можно кричать в агонии. Эта — намного страшнее, потому что сидит где-то глубоко и мерно разрушает тебя, не сумев найти другого выхода. Йесон, видимо, не ожидавший этого, гладит его по вздрагивающим лопаткам, и Чонгук тычется лбом ему в плечо, совсем позабыв о том, что это не платок, а жутко дорогая ткань сделанного на заказ костюма, но господин Ли ему позволяет. Только рукой водит по рыжим волосам и искоса глядит на самого Тэхёна, который также немо смотрит на него. Его взгляд ничего не выражает, зато у Йесона горит огнем. Тэхён чувствует себя каким-то предателем, хотя лично ничего плохого этому человеку не сделал. Хаюн мельтешит на фоне, набирая стакан с водой из кулера и доставая влажные салфетки из сумки, но Чонгук сам успевает прекратить свой недолгий срыв, как-то резко отстраняясь от отца Йеджуна. Будто испугался собственной слабости. Тот успевает лишь опустить руки и отойти на шаг назад, жестом приглашая в свой кабинет, и Чонгук, собравшись с духом, проходит внутрь, слегка повернув голову вбок, чтобы посмотреть на Тэхёна, который все это время не отводит взгляда от него, о чем-то усиленно размышляя. Чонгуку не нравится ситуация, в которой он оказался, как и не нравится то, что Тэхён здесь тоже. Свидетель его очередного падения. А ведь так хотелось показать, что все хорошо… Йесон, проигнорировавший недавнюю сцену, чтобы больше никого не смущать, только просит у Хаюн три чашки кофе, и женщина вежливо ему улыбается, закрывая за собой дверь. Тэхён садится на роскошный диван, закидывая одну ногу на другую, пока Чонгук занимает стул с мягкой темно-синей обивкой прямо напротив него. Обзор великолепный, но все же стоит уделить внимание господину Ли, который становится у окна и закуривает прямо на своем рабочем месте, никого и ничего не стесняясь. До Тэхёна только сейчас доходит, что этот мужчина действительно потерял единственного сына. И продолжает держаться только благодаря какой-то неведомой и ужасающей силе. Тэхён осматривает его с ног до головы, пока выдается несколько минут в тишине, чтобы каждый успел собраться с мыслями, но не видит ничего примечательного. Точнее, господин Ли — довольно видный мужчина, от него веет этой выработанной годами практики харизмой, он ухожен и выглядит намного моложе своего настоящего возраста. Он дорого одет, но без всяких изысков и того, чтобы тыкать в лицо своим достатком. В нем есть стать и достоинство… и все же Тэхён понимает, как глубоко этот мужчина прячет свою скорбь. На него немного неприятно смотреть именно из-за этого: потому что в каждом его движении Тэхён замечает свое собственное унижение. Он никак не мог предотвратить смерть Йеджуна, но все же… он мог бы потратить больше сил на поиски убийцы. Мог бы прижать тех богатеньких друзей, мог бы пойти против Вэя напрямую, мог бы носом землю рыть, только чтобы достать белый «Опель». У Тэхёна есть силы признаться хотя бы самому себе. Ему стыдно. Стыдно сидеть сейчас перед скорбящим отцом, перед Чонгуком, который потерял близкого человека, и говорить о том, что ни черта не добился и добиться не может. Стыдно поддерживать невозмутимый вид и уверять в том, что делает все возможное. Нихрена он не делает. Как и говорил Чимин: «Сложил лапки и стоишь. Как обычно, просто стоишь в стороне…» Потому что легче всего абстрагироваться, когда тебя напрямую это не касается. Не касается господин Ли, желающий услышать хоть что-то, не касается Чонгук, прожигающий умоляющим взглядом, не касается даже мама Соыль, которая все ждет, когда смерть ее дочери будет отомщена. Тэхёна эти люди не должны волновать: это не его горе, не его смерти и не его потери, — но почему-то все же волнуют. И даже если Тэхён стоит в стороне, это все потоком проносится через него, а он лишь расслабленно раскидывает руки в стороны, позволяя. Может быть, так станет хоть немного проще приглушить звон собственной совести. На фоне уже как пару минут раздается голос Чонгука, который сжато и неуверенно рассказывает господину Ли о последнем для Йеджуна вечере. О том, что был с ним тогда. О том, что ушел на работу. О том, что даже не попрощался толком. О том, что надеялся увидеться совсем скоро и при других обстоятельствах. Для Тэхёна вся эта речь проходит словно сквозь толщу воды. Пальцы начинают отбивать ритм по отставленной коленке, чтобы их хозяин не потерял чувство реальности. Но он уже давно не здесь. Он как будто стоит в черной закрытой коробке, не имеющей ни входа, ни выхода. Сбоку появляется расплывчатая абстрактная картина в сверкающей раме. Тэхён осматривает ее, но на самом деле не видит. Взгляд опускается на сверкающие белые раковины. Откуда они здесь? Смеситель чистый и одним движением руки включает воду, мерно журчащую где-то в голове. Звук льющейся воды отчего-то успокаивает. Тэхён криво усмехается самому себе и только потом понимает, что может увидеть свое выражение лица. В отражении зеркала. Стоит потерянный в этой черной коробке, а глаза — безумные-безумные, почти наливаются кровью. Кровь оказывается и на зеркале. По тому разводами стекают розоватые капли, пытаясь сойтись в подобие какого-то слова. Тэхён в испуге отходит на шаг назад, спиной натыкаясь на две двери. Ручки не поддаются, сколько бы он их не дергал, а из зеркала на него смотрит уже Йеджун. Чье-то теплое дыхание опаляет кожу. Щека горит от мимолетного поцелуя. Но никого рядом нет. Тэхён осматривается по сторонам, но в этой коробке, ставшей похожей на уборную клуба, он один. Это все нереально, но на стекле уже появляются первые буквы. «Вина!». И обязательно с восклицательным знаком на конце. Тэхён запоздало понимает, что кровь идет из его запястья. Или запястья Йеджуна? Рука сама по себе водит по зеркалу, не подчиняясь своему владельцу. Кто-то держит его и направляет все движения, и Тэхён со смертельным ужасом осознает, что это Чонгук. — Тэ! Тэ, посмотри на меня! Тэхён его не слышит, только может различить по движению губ. Взгляд снова обращается к зеркалу, и черные, дрожащие из-за страха глаза уже принадлежат самому Тэхёну. Он задыхается, хватаясь то за сердце, то за горло. Думает о том, что не должен удариться головой об острые края раковины. А ему это поможет? Его это спасет? — Давай четыре-семь-восемь, — а знакомый голос как будто стоит над ним, хотя Тэхён, валясь плашмя на черную плитку, не видит никого, лишь пытается пальцами зацепиться хоть за что-то, чтобы удержать себя на ногах. — На четыре счета вдыхай! — и он дышит под знакомый дрожащий голос. Мир постепенно перестает вращаться. — На семь задержи дыхание! — задержать? Хосок говорил, что смерть от удушья самая страшная… а это больно? Не больно, наверное, только в эпицентре ядерного взрыва, потому что скорость распада тела на ионы быстрее скорости проведения нервных импульсов. — На восемь выдыхай. Давай, раз-два… Тэхён резко открывает зажмуренные от испуга глаза, продолжая дышать так, как ему говорили до этого, и видит сидящего у его колен Чонгука, крепко сжимающего его руку. Он еле шевелит пальцами в ответ, пытаясь дать понять, что пришел в себя, но Чонгук понимает его без слов. Запоздало до Тэхёна доходит, что он сидит сейчас на диване в кабинете господина Ли и, по-видимому, успел сильно опозориться. Ненависть к самому себе топит сознание, но Тэхён уже держится благодаря внутреннему счету. Раз-два-три… Чонгук кладет подбородок на его коленку, так и не выпустив чужой ладони. Пальцами перебирает по тыльной стороне, разгоняя щекотливые мурашки. — Что спровоцировало? — тихо спрашивает, не думая, что сможет получить от Тэхёна хоть какой-то внятный ответ, но это лучше мучительной тишины. Тэхён пытается пошевелить языком или хотя бы разомкнуть крепко сжатые губы, но его тело как будто не принадлежит ему. Он усилием воли заставляет себя вернуть осознанность в собственных действиях, и Чонгук его не торопит, терпеливо ждет. В кабинете, кроме них двоих, больше никого нет. Тэхён очень надеется, что господин Ли не застал минуты его ужасающей слабости или хотя бы не видел всего. Даже Чонгук выглядит испуганным и встревоженным, хоть и пытается этого не показать. Кого он обманывает… Тэхён успел его выучить от и до. — Я нихрена не сделал, — хриплым голосом отвечает Тэхён. Чонгук тут же подает ему взявшийся словно из ниоткуда стакан воды, и Ким благодарно кивает, не найдя в себе сил озвучить хотя бы пару слов благодарности. Может быть, потом. Когда окончательно придет в себя. — Ничего не могу. Мне жаль Йеджуна. Прости. — За что ты извиняешься? — Я чувствую себя так, будто это я его убил, по-ни-ма-ешь? Я не нашел убийцу, и это как будто делает меня соучастником. Я не хочу испытывать вину перед Йеджуном, Соыль и еще несколькими десятками людей, смерти которых… я пережил. Я не убивал их. Но я тяну. Я ленюсь. Мне кажется, что я устаю. Но на самом деле я даю время их убить. Поэтому я их убивал. Ты по-ни-ма-ешь меня? — тянет слова по слогам, будто пробуя на вкус. — Чем я отличаюсь от всех тех, кого засадил в тюрьму? Я абсолютно такой же. — Ты лучше. — Это ты мне об этом говоришь? — со смешком. — Они… они все тоже неплохие. У них есть свое видение мира, своя справедливость, отличающаяся от нашей. Своя правда. Почему мы считаем, что они не правы? — Потому что они лишают жизни других людей. — Так мы тоже лишаем их жизни. — Смертная казнь запрещена, — спокойно подмечает Чонгук. — Ты не понимаешь, — и язык заплетается. — Ты такой умный, — с восхищением в голосе. — Почему ты не понимаешь? — Почему ты считаешь, что я не понимаю? — вопросом на вопрос отвечает Чонгук. — Ты такой умный, — бездумно повторяет Тэхён шепотом. Разговор заходит в никуда. Тэхён пробует пошевелить своими непослушными пальцами, дергая ими в чужом захвате. Чонгук воспринимает этот жест по-своему и разжимает руку, неловко убирая свою в карман брюк. Поднимается с колен, на которых сидел все это время, и чуть отходит назад, давая Тэхёну свободное пространство. Тот хочет попросить вернуть все так, как было… но уже поздно. — Мне позвать Йесона или ты еще посидишь? — Посижу. Но господин Ли сам заходит в свой кабинет, и Тэхён тут же подбирается на месте, собираясь встать на ноги. Сам не знает, для чего, но Чонгук жестом просит его сесть обратно. За спиной дипломата мельтешит Хаюн, откуда-то доставшая несколько плиток сладкого молочного шоколада, который Тэхён терпеть не может, но в этот раз не станет от него отказываться. Женщина ставит на столик поднос с чашкой чая, и Тэхён еле слышно произносит: — Спасибо. Хаюн лишь понимающе улыбается ему, хотя сама продолжает коситься то на Чонгука, то на господина Ли, невозмутимо стоящего рядом, будто сам Тэхён смертельно больной и не должен узнать правду о своем диагнозе ради своего же спокойствия. Почему-то все здесь воспринимают Чонгука как его опекуна. Может, так оно и есть, хотя Тэхён бы предпочел, чтобы было наоборот. — Со мной все в порядке уже, — попыткой оправдаться на скользящие неприятные взгляды. Давит еще и тот факт, что эти трое людей стоят, нависая над ним, пока он сам распластался на диване. — Чонгук, оставь нас, пожалуйста, — неожиданно произносит господин Ли. Хаюн неодобрительно качает головой, смотря на своего начальника, и хватает под руку начавшего сопротивляться Чонгука, что-то намеревающегося сказать в ответ. Шепчет ему на ухо: «Ну не сожрут же его, в самом деле!», но Чонгук кидает беспомощный взгляд на Тэхёна, пока Хаюн пытается вытолкнуть его из кабинета. Тэхён тихо усмехается, опустив взгляд на свою чашку с чаем. За ним и Хаюн захлопывается дверь, и Ким наконец остается наедине с отцом Йесона. — Забавная была сцена, — после недолгой паузы произносит тот, неторопливо шагая по своему кабинету. — О какой из вы говорите? — Боишься смерти? — невпопад спрашивает господин Ли, обращаясь так, будто игнорирует присутствие Тэхёна, сидящего перед ним. С кем же тогда разговаривает? — Слышал, что панические атаки вызваны страхом умереть. — Я рад, что вы только слышали. Мне вот не понравилось, — Йесон на это лишь кривит губы в какой-то снисходительной улыбке. — Тебя триггернул тот факт, что Чонгук был последним, с кем общался мой сын? Или то, что Чонгук все-таки дал ему зеленый свет? Спустя столько лет… — О чем вы? — Понятно, ты уже не слышал, — господин Ли кивает самому себе. — Что собираешься дальше делать? Как вести расследование? — Как делал это всегда, — серьезным тоном произносит Тэхён. — Мне не нужно всегда. Всегда — это не сделать ни черта, потому что в органах вы только этим и занимаетесь, — Ким вмиг хмурится, услышав это, и почти находится с язвительным ответом. — Переформулирую вопрос, — Ли не дает вставить ему и слова. — Нужна ли тебе моя помощь в этом деле? Тэхён чувствует себя в каком-то сюре, когда высокопоставленные и важные лица отовсюду предлагают свои услуги. Слишком много чинов, честных и бесчестных, уже успел собрать вокруг себя клофелинщик — это талант. Хотел внимания? Его почему-то получает сам Тэхён. — Вы дипломат, — Ким пожимает плечами, притворяясь дурачком. — Что вы можете сделать? Из-под земли достать? — Кого? — а это уже правильный вопрос. — Что, — перекривляет его Тэхён, не сдержавшись. — Одну машину. Черт знает, где она и кто сейчас разъезжает на ней… — Это все? — Пока да. Господин Ли останавливается у окна, задумчиво глядя куда-то вдаль. Тэхён из-за его спины может различить лишь далекий собирающийся туман, покрывающий крыши многоэтажек. Повисает тишина, пока Йесон что-то обдумывает, потирая подбородок, на котором виднеется еле заметная щетина. Тэхён отстраненно съедает несколько кусочков шоколада, начавшего немного подтаивать на блюдце, и язык вяжет этот приторный сладкий вкус, навевающий воспоминания о химозном кофе, который Ким не успел выпить дома с утра, спешно засобиравшись к Хосоку. — Хорошо, — наконец произносит Йесон, на пятках поворачиваясь к Тэхёну лицом. Тот вскидывает бровью. Все их управление стоит на ушах, пытаясь отыскать эту машину, а тут просто «Хорошо»? Так легко это все дается? — Только обещай, что накажешь по всей строгости закона того, кто сотворил это с моим сыном. — Я не могу этого обещать, — правдиво отвечает Тэхён. — И то верно, — горько усмехается господи Ли, ведя подбородком. — Тогда обещай, что сделаешь все для того, чтобы это произошло. В конце концов, у тебя под боком есть Чонгук. — Вы и сами знаете, что он не помнит почти ничего с того вечера, — тихо проговаривает Тэхён, кинув осторожный взгляд в сторону входной двери. — Он должен был видеть лицо убийцы… но человеческая память такая сука, — выругивается, не стесняясь. — Сейчас он даже не может вспомнить, а правда ли кто-то заходил в туалет, пока он прощался с Йеджуном. — Ты прав. Но у него есть голова на плечах. А еще, насколько я слышал, есть опыт в раскрытии подобных дел… он не подведет. — Как давно вы с ним знакомы? — невпопад спрашивает Тэхён, искренне интересуясь, потому что другой возможности может и не предоставиться. — С тех пор, как мой сын ввязался в его защиту и попросил помощи у меня и у своей матери. Чонгук какое-то время работал на меня, — Йесон смотрит куда-то сквозь Тэхёна, предаваясь воспоминаниям. — В общем-то, давно. И о тебе я наслышан тоже давно, — с туманным намеком в голосе. Тэхён это никак не комментирует, только поднимается с дивана для того, чтобы протянуть свою руку господину Ли. Надеется, что они обо всем договорились и пришли к какому-никакому, а все же соглашению. В интересах обоих посодействовать раскрытию дела, а Тэхён отчего-то уверен, что небезызвестный дипломат может потянуть за невидимые нити, чтобы поднапрячь нужных людей. Иначе нельзя — Тэхён уже успел убедиться в том, что господин Ли своего сына любил и за него готов даже сейчас пойти на многое. Если бы это могло хоть как-то спасти от случившегося… Йесон пожимает чужую ладонь, и его хватка ощущается крепкой, но довольно деликатной — словно выверенное движение. Сколько же рук пережал этот человек за время своей представительской работы? Наверное, не сосчитать. Тэхён становится следующим из бесконечной череды людей, перед которыми господин Ли берет обязательства. Что ж, ему теперь обязан и сам Тэхён, особенно если удастся воспользоваться его помощью. Когда они оба выходят из кабинета, почти расслабленные и непринужденные, Чонгук подрывается с небольшого диванчика, стоящего в холле больше для красоты, нежели для практического использования, и подбегает к ним, преграждая дорогу. Его браслеты, закрепленные на левой кисти, позвякивают в такт походке, и сам он выглядит взбудораженным и отчасти взволнованным, прежде чем понимает, что ничего страшного не произошло. Только тогда позволяет себе расслабленно выдохнуть, пока Тэхён направляется к вешалке у лифтов, собираясь взять для них куртки. Больше в этом месте ничего не держит, но господин Ли слегка прихватывает Чонгука за кисть, когда он начинает спешно прощаться. Что-то говорит на ухо, и Тэхён может проследить за тем, как Чонгук на глазах бледнеет и краска отливает от его лица. Тихие перешептывания доходят и до острого слуха Тэхёна. Йеджуна спустя столько времени наконец-то позволили похоронить.